Меланхолия Гето Сугуру

Lil Peep – Star shopping 

Серый ноябрь равнодушно смотрел на только что проснувшегося Годжо Сатору через покрытое пылью оконное стекло. В свете, который попадал в квартиру, было что-то, похожее на издевку: как будто бы он был слишком ярким и назойливым, чтобы получалось от него не жмуриться. Годжо принимал этот немой вызов и старательно противостоял ему. Следовало, конечно, задернуть шторы, но прошлой ночью он был слишком пьян, чтобы по пути от входной двери до кровати сделать небольшой крюк до окна. Двигаясь на автопилоте, он повернул защелку дверного замка, сбросил ботинки – они картинно разлетелись в разные стороны, снял пальто и отчего-то очень ровно, на удивление аккуратно и бережно повесил его на вешалку. После этого запутался в рукавах рубашки и ровном ряде пуговиц. Блядь, зачем делать их такими маленькими? Очень долго боролся с ремнем на брюках – металлическая пряжка злорадно смеялась над его нетрезвыми попытками ее расстегнуть, но в итоге сдалась. Брюки особо не сопротивлялись. Голова кишела тяжелой, темной грязью, которая осела на его мозгах всем, что он выпил вчера, а пил он нещадно, как в последний раз. Начиная с момента, когда ему позвонили с незнакомого номера, и после того, как у него с человеком по имени Гето Сугуру состоялся короткий диалог, Годжо Сатору пил всё, что попадало в его руки. От этого теперь было физически больно. Сатору лениво потянулся и сел на кровати. Перед глазами все всколыхнулось, поплыло сверху вниз, стараясь поспеть за его движениями. Следом за болью в голове подоспели омерзительная сухость в горле и кисловато-горькая тошнота. Годжо был уверен, что прошлой ночью пришел домой один, но на всякий случай посмотрел на вторую половину кровати – там никого не было, и от этого простого факта стало немного легче. Последние пару лет жизни научили его радоваться ерундовым пустякам вроде этого.  Похмелье по уровню было где-то на 6 из 10. От тяжелой, сковывающей череп головной боли, тошноты и сухости на языке не хотелось ни есть, ни пить, но Сатору, пересилив себя, встал с кровати, чтобы умыться ледяной водой, почистить зубы и прополоскать горло. У него оставалось около четырех часов, чтобы привести себя в чувство перед событием, которое, наверное, было единственным важным и значимым за всю почти прошедшую неделю. Этого времени должно хватить, чтобы сделать из себя того Годжо Сатору, которым он был вчера: даже, возможно, чуточку лучше.  Возможно ли чувствовать тоску по человеку, которого ты видел всего один раз?  Правильно ли притворяться лучшей версией себя, которую ты так старательно отыгрывал днем раньше, лишь бы ему понравиться? Кто он вообще такой, чтобы пытаться понравиться ему? Может, это все – простой розыгрыш, и сегодня в 6 вечера он не встретит ни одного похожего на Гето человека у входа в Национальный музей западных искусств. Ни единого человека, кто хотя бы одной чертой лица мог бы его напоминать. Нетрезвое утро от этих мыслей стало мрачнее и тяжелее. Годжо мотнул головой, как будто старался стряхнуть с себя эти угрюмые размышления, но они не сдавались, больно цепляясь за кончики его волос.  Завтра, то есть сегодня, в 6 часов вечера. Национальный музей искусств. Быть трезвым. Сатору прокручивал в голове свои же слова, самые обыкновенные и по форме, и по содержанию; в них не было ничего такого особенного, за что Гето Сугуру, его визави на сегодняшний вечер, мог бы зацепиться. Простая констатация фактов, обыкновенная фиксация договоренностей, но черт подери! Сатору пытался вспомнить, уловить и будто заново почувствовать то ощущение колкого интереса, чистого любопытства, которое в единственно подходящий и совершенно случайно произошедший момент толкнуло его на то, чтобы вложить его визитную карточку под обложку последнего экземпляра книги – того самого, какой он через максимум полторы секунды отдал совершенно незнакомому человеку. На это ему была дана всего лишь дополнительная пара-тройка секунд, взявшихся буквально из ниоткуда; казалось, эти несколько дополнительных секунд возникли то ли из-за невозможного физически растяжения времени, то ли от неведомого временного парадокса, но именно их Годжо Сатору потратил на то, чтобы оставить свою визитную карточку именно для Гето Сугуру, чьего имени он тогда еще не знал. Да черт побери, он вообще ничего не знал о нем, кроме цвета глаз (очень черных), цвета волос (тоже черных, гладких и длинных – очень не по-мужски, но ему длина его волос отчего-то крайне шла), роста (наверное, он был чуть пониже самого Сатору) и голоса (обычного мужского голоса, не слишком высокого и не слишком низкого, определенно приятного, по крайней мере, не вызывающего диссонанса либо с его внешностью, либо с окружающим миром). Его обыкновенный голос говорил необыкновенные слова, острые, попадающие даже не столько в цель, сколько в какие-то уязвимые точки личности Годжо Сатору, которые он, нет, не скрывал – но и не выставлял на всеобщее обозрение.  Сатору ничего не знал о нем, но почему-то был настолько им очарован, что не нашел выхода лучше того, который он за мгновение ока придумал в те пару-тройку дополнительных секунд. В те пару-тройку дополнительных секунд времени, которые дал ему случай.  Нужно было привести себя в порядок.  Это что, получается, свидание? Ну, судя по всему, оно. Думает ли Сугуру, что это свидание? Черт его знает.  Надо ли перезвонить, чтобы, как бы это сказать, уточнить агенду их встречи? Абсолютно точно нет, это будет полный пиздец.  Годжо развалился на большом диване. Его комната по сути была и гостиной, и спальней: ему одному не нужно было много свободного пространства для жизни, поэтому кровать стояла в небольшом отдалении от здоровенного, не в тему вычурного дивана, на котором оставили следы и время, и разные вредные привычки Годжо Сатору – на темно-синей велюровой обивке виднелась парочка круглых, похожих на родинки, прожженных дырок от сигарет. Курил он нечасто, в основном, когда сильно нервничал, либо когда зверски напивался – например, так, как вчера. И не всякий раз для пьянки был повод: вчера Годжо совершенно не намеревался сильно пить, для него было бы вполне достаточно опрокинуть пару бокалов виски с его издателем, с которым несколькими неделями ранее они подписали контракт на печать его новой книги; но нет – звонок с незнакомого номера около 11 часов вечера сорвал все его планы.  Годжо ждал и надеялся, что ему позвонят. Стараясь оттолкнуть от себя эту мысль, он глотал виски вперемешку с сухим шампанским, но она, эта мысль, оттого только сильнее липла к нему, как надоедливый репейник к штанине: он ждал, что ему позвонит этот парень с заебанным жгучим взглядом, с этими спесивыми, донельзя неуместными для первой беседы вопросами и комментариями. Годжо с какого-то черта было жизненно необходимо, чтобы тот парень тоже это почувствовал, и чтобы это заставило его открыть книгу, обнаружить там лаконичную визитку, перетерпеть собственное удивление, возможно, даже, недовольство и набрать указанный на ней номер телефона. Чтоб это произошло, нужно было, чтобы второй раз за вечер случилось какое-то сраное чудо. Шансов на это было так мало, что Годжо почти не верил, что этому суждено произойти, а когда нет веры – ужасно хочется напиться.  В общем и целом, Годжо, передавая закрытую книгу в руки мужчине с длинными черными волосами, предполагал, что тот закинет книгу на дальнюю полку и забудет о ней на несколько месяцев, если не навсегда; или найдет визитку и позвонит – как минимум из любопытства или, возможно, даже возмущения, ведь оставить свои контакты таким образом может показаться нормальному человеку практически неприличным, отвратительно нелепым способом пикапа.  Годжо залпом, морщась выпил стакан воды с растворившейся таблеткой аспирина и закурил. Чем стремительнее заканчивались четыре часа, отведенные на сборы и дорогу до музея, тем больше он нервничал. Самое сложное было впереди. Сатору ощущал, как его грудную клетку сдавливает тревогой – не тем приятным пощипыванием, нежным трепетом, какое бывает перед первым свиданием, а самой настоящей тревогой, с которой он боролся последние годы своей жизни. Это была тревога перед чем-то неизвестным, но значимым; от нее человек забывает равномерно дышать и только через полминуты, если не больше, ловит себя на спирающем легкие давлении в ребрах. За этой секундой осознания следует глубокий вздох – но неполный, урезанный, неполноценный, будто на него не хватает сил или времени.  Да, черт возьми, все будет нормально! Они просто сходят вместе на выставку, а там будет ясно, что делать дальше. У него отлично получалось импровизировать, чтобы развеять неловкость, которая обязательно будет ходить по залам вместе с ними. Гето Сугуру абсолютно не похож на человека, перед которым нужно что-то из себя строить, вот с ним-то как раз, кажется, можно будет попробовать быть собой, не надевая улыбающуюся маску того Годжо Сатору, который днем ранее раздавал автографы очереди его читателей. Или, наоборот, похож? Да какого хрена?!  От размышлений, выбора стратегии поведения голова снова разболелась. Было плохо и страшно. Время неминуемо текло за линию, пролегающую между прошлой секундой и следующей. Захотелось выпить, но Гето Сугуру попросил (или поставил условие?) быть трезвым. У Сатору оставалась пара часов, чтобы привести себя в чувство. Острый разрез его черных глаз. Тонкая линия брови, ровная, надменная. Холодный, спокойный, уставший взгляд.  Гето Сугуру мог оказаться кем угодно: порноактером, безработным наркоманом, врачом-педиатром, дрочером-айтишником или профессиональным игроком в настольный теннис. Бесконечная вариативность, связанная с неизвестностью о его образе жизни, пугала: казалось, что Гето Сугуру на шаг впереди, ведь он, в отличие от Годжо, хоть что-то о нем знал. 

***

Сатору приехал к музею за 15 минут до назначенного времени встречи. Возле входа в музей курсировали, одна за другой, группы туристов и просто люди, поодиночке поднимающиеся по ступенькам к большим дверям под старинной колоннадой. Годжо долго озирался по сторонам, выискивая, где бы ему лучше остановиться, чтобы Гето Сугуру смог его увидеть. В груди настойчиво и торопливо колотилось сердце: его пугало чувство еще не случившегося, но вполне вероятного разочарования от того, что Гето Сугуру мог попросту не явиться на их вторую по счету встречу, и чем ближе становились назначенные 6 часов вечера, тем больше Годжо тревожился. Ожидание, когда до встречи оставалось буквально две-три минуты, становилось все более и более невыносимым. Годжо нервно потирал озябшие ладони и то и дело посматривал на циферблат наручных часов: минутная и часовая стрелки смотрели ровно в противоположных направлениях, и время продолжило свой неминуемый ход.  Можно ли рассчитывать на пунктуальность со стороны человека, который опоздал на вчерашнюю лекцию? Годжо понятия не имел, хотел ли он тогда приходить: может, ему нужно было скоротать время до встречи с кем бы то ни было, например, со своей девушкой или, может даже, молодым человеком, поэтому Гето Сугуру и заявился с опозданием в аудиторию номер 106. Или, может, опаздывать было ему в привычку. “Ну где же ты”, – дребезжало в голове Годжо Сатору, замученного этим беспощадным ожиданием.  – Сатору?   Годжо вздрогнул, когда из-за спины послышался едва ли знакомый голос. Он быстро обернулся и не смог сдержать улыбки облегчения и радости.  – Прости, что заставил померзнуть, – Гето опустил голову в неглубоком наклоне. Этот жест показался Годжо слишком официальным, оттого он растерялся еще сильнее. – Давно ждешь?  – Только что приехал, – Годжо соврал. Ему не хотелось, чтобы Гето чувствовал себя неловко или виновато, но тот в ответ только тихо усмехнулся. На секунду показалось, что Гето буквально видит его насквозь, настолько неоднозначной выглядела его усмешка. Возможно, он заметил, что нос Годжо покраснел от холода, и моментально раскусил его ненужную ложь.  Они оба замолчали. Два человека, остановившись в сердце снующей, мелькающей, бесконечной толпы, смотрели друг на друга с улыбкой, полной смущения: каждый из них ждал этой встречи и больше был не в силах этого скрывать.  Их непродолжительную тишину прервал начавшийся дождь. Мелкие капли сыпались под углом, уносимые потоками недружелюбного осеннего ветра. Стало холодно, и Гето кивнул в сторону входа в музей – им нужно было идти, чтобы не замерзнуть и не промокнуть.  Гето Сугуру и Годжо Сатору шли молча, молча же отдавали свои пальто в гардероб, молча проследовали к первому залу: Гето, казалось, наизусть знал схему передвижений по музею и шагал немного впереди, а Годжо в том же темпе, но с небольшой дистанцией, шел следом. Для него это было отличным шансом рассмотреть, как выглядит фигура Гето со спины, как аккуратно собраны его длинные блестящие волосы, открывая шею.  Гето Сугуру был хорошо сложен и одет в шерстяной костюм холодного черного оттенка – вряд ли он был куплен за большие деньги, но скроен достаточно добротно. В том, из какой ткани сшит этот костюм, как он облачает широкую спину, Годжо пытался что-то для себя узнать, выведать об этом загадочном персонаже по имени Гето Сугуру, ведь только это имя для Годжо было известным и уже знакомым и ничего кроме имени. Ну и, пожалуй, то, что в музее искусств он себя чувствовал, как рыба в воде – это Годжо заметил по неторопливой и вместе с тем уверенной походке и тому, что движения его были свободными и естественными. Это была его территория.  Вокруг было тихо. Находящиеся в вечных сумерках музейные залы с высокими потолками и длинные галерейные коридоры тонули в отсветах теплого белого света ламп, направленных на холсты. Все, что существовало за пределами этого светящегося облака, включая их с Гето, было погружено в желто-сиреневый полумрак.  На входе в очередное выставочное пространство Гето немного замедлился и кивнул на вывеску с указателем: “Gallery of 19th and 20th Century European and American Art”.  – Расскажи мне, Сатору, – Гето поравнялся с Годжо и повернулся к нему вполоборота, чтобы тот смог различить его приглушенный полушепот, – что человек искусства вроде тебя знает об импрессионистах?  Голос Гето звучал серьезно, без издевки или какого-либо колкого подтекста, но Годжо все равно успел растеряться – как минимум из-за того, что лицо Гето Сугуру оказалось очень близко. Ближе, чем Годжо мог ожидать: показалось, что он мог даже почувствовать тепло его дыхания рядом со своим ухом.  – Непозволительно, постыдно мало, – ответил Годжо, и Гето усмехнулся.  Кем может быть человек вроде него? Какое место в жизни может занимать человек, который носит на работу черный шерстяной костюм, белую рубашку с галстуком? Чем он может заниматься, если первую настоящую встречу назначает в музее искусств, где им приходится разговаривать шепотом, неосознанно и не нарочно (а так ли это?) грея щеки и шеи друг друга своими голосами? Информации о нем было все еще критически мало, и Годжо даже нравилась эта неизвестность: он смотрел на Гето, как завороженный, любовался им, пока тот рассказывал ему о картинах и направлял его внимание на детали и нюансы, которые следовало на полотнах заметить.  Но все это было абсолютно бесполезно: слова Гето Сугуру проскальзывали мимо ушей Годжо и угасали где-то вдали, растворялись под потолком или таяли в плотных тканях штор. Глядя, как Гето смыкает и размыкает губы, Годжо представлял себе теплоту их прикосновений на своих губах; наблюдая, как жестикулируют его тонкие пальцы, Годжо воображал, какой бы они могли быть температуры – и сразу же ощущал их приятную, как весенний ветер, прохладу где-то в центре собственных ладоней. Воображение Годжо Сатору чутко отлавливало каждый жест, мимолетное движение, каждую интонацию и настроение приглушенного голоса Сугуру и моментально трансформировало их в реальное осязаемое чувство, которое существовало здесь и сейчас и которое Годжо мог ощутить собственной кожей. Он мог физически почувствовать его красоту. Почувствовать – и замереть от сияющего, как тонко ограненный бриллиант в лучах солнца, внутреннего восторга.  Когда они остановились перед очередным полотном, Сугуру увлеченно рассказывал ему про Дега: что тот часто писал эпизоды из “закадровой” жизни танцовщиц, скрытые за театральным занавесом; что его искренне восхищало изящество и гибкость их стройных девичьих фигур в простых бытовых сценах – и Годжо, вновь и вновь запоминающий траектории движения чужих рук, как ему казалось, отлично этого художника понимал, чувствовал то же восхищение, что и создатель “Голубых танцовщиц”.  – Как красиво, – почти беззвучно выдохнул Сатору, проследив, как Сугуру убрал за ухо длинную прядь волос, которая выскользнула из собранного на затылке пучка.  Гето, не отводя восхищенного взгляда от искусных штрихов пастели, ответил: – Да, это прекрасное полотно.  Годжо, хорошо зная собственную натуру, предвидел, что совсем скоро наблюдения станет недостаточно; ему будет категорически мало чувствовать Гето через призму собственной фантазии, и нужно будет держать себя в руках, чтобы не прикоснуться к нему по-настоящему, ведь черт знает, о чем он думает и что ощущает. То, что он вечером накануне позвонил Годжо, еще толком ничего не значило: он мог прийти на эту встречу из любопытства или попросту от нечего делать, или оттого, что сам собирался пойти в музей, поглазеть на полотна импрессионистов, а Годжо для него оказался относительно недурной компанией; но все эти противоречивые догадки, опасения и сомнения были ничтожно слабы против разгорающегося, как угли под потоком штормового ветра, влечения – более того, Сатору четко знал, что неизвестность и противоречие способны распалить его еще сильнее. Он слышал голос Сугуру, но не слушал его, потому что в этот же момент со всей красочностью и многогранностью оттенков воображал, как бы звучал обыкновенный мужской баритон Гето Сугуру, окажись он под Годжо в его кровати.  О, черт, он бы звучал просто великолепно.  Глаза Годжо под овальными серо-фиолетовыми стеклышками затянуло влажной пеленой, а кончики ушей раскраснелись. Он мог на раз-два разыграть любую эмоцию, войти в совершенно любую роль, но предательская человеческая физиология выдавала его переживания с потрохами. В момент, когда Гето обернулся и посмотрел на Годжо, тот ликовал, что последний зал экспозиции был самым темным и, пожалуй, самым шумным – иначе Гето наверняка бы смог различить гулкий рокот сердца Сатору и заметить, как на его белых джинсах округлилась область ширинки. – Что-то я разболтался, – сказал Гето Сугуру, и Годжо заметил лукавство в его мимолетной улыбке. – Впрочем, мы уже закончили.  – Было очень познавательно, – ответил Годжо и поймал себя на мысли, что для человека, желающего с Гето хоть какой-нибудь близости, он слишком много врет. 

*** 

Годжо смотрел на Гето Сугуру, положив подбородок на ладонь и прикусив кончик ногтя на мизинце. Было очевидно, что тот не часто пил – можно даже сказать, не пил вовсе, судя по тому, как зарумянились его щеки после первого же бокала вина. Нет, Сатору не хотел его напоить и воспользоваться им, затащив в свою постель после первой же встречи, хотя мог предположить, что Сугуру, может, был бы и не против. По венам Годжо Сатору расходился окситоциновый коктейль, приготовленный из приятного опьянения, любопытства, недосказанности, волнения и желания, которое переливалось оттенками и формами, как жемчужное ожерелье, и чем дольше этот коктейль выдерживался, тем более удивительными вкусами он играл.  – По тебе, наверное, все девочки факультета страдают, – сказал Годжо. – Зато стопроцентная посещаемость обеспечена.  Они разговаривали короткими, но емкими эпизодами, больше даже намеками, обходными путями, избегая банальных вопросов, вытягивая друг из друга то, что каждому больше всего хотелось узнать. Сатору понимал, что Сугуру будто играет с ним, ведет его вслепую по своей биографии, направляя по принципу “горячо” или “холодно” – и останавливался, как только они приближались к чему-то действительно важному, глубинному, чему-то такому, о чем Годжо знать пока что было не время. Он не пытался напустить туман на историю собственной личности, не играл в загадку и таинственность и, главное, не подыгрывал в адрес Сатору, как делали, как правило, многие, когда дело касается первых, пробных свиданий. Сугуру, казалось, был просто собой, и Годжо искренне этим наслаждался, потому что такое поведение говорило об одном: Гето ничего от него не ждет и не даст ему больше, чем сам того пожелает.  – Расскажи мне, что тебе сегодня в музее понравилось больше всего?  Годжо разлил по бокалам вино и произнес: – Ты.  После этого короткого ответа Сугуру долго не подавал голос, пауза затягивалась и доводила Годжо Сатору до тихой внутренней паники. Тяжело было выдерживать взгляд его темных глаз, которые смотрели с насмешкой будто по умолчанию. Чтобы хоть как-то с ним справиться, Годжо, продолжая молчать, пил вино большими глотками.  – Примерно на это я и рассчитывал, Сатору.  “Вот стервец, – думал Сатору, беззвучно захлебываясь от восторга, – выкручивает мне яйца. Как же он хорош”.  Нависшую над их столиком наэлектризованную тишину разбил звонок на телефон Годжо. Было неловко, но он вынужден был ответить, и по ходу монолога его собеседника лицо Сатору становилось мрачнее и мрачнее. Когда он повесил трубку после череды “угу”, “да” и “понял”, Гето спокойно спросил его: – Неужели тебе нужно уходить? – Моему издателю срочно понадобилось познакомить меня с какими-то людьми, кто мог бы выкупить права на тексты, – ответил он. – Город засыпает, просыпается Годжо Сатору и пытается заработать себе на хлеб.  – Лети, важная птичка, – Сугуру улыбнулся и его улыбка показалась Годжо раздосадованной. По крайней мере, он, как бы нахально это не было с его стороны, хотел видеть в чужом лице хотя бы след досады и расстройства. – Допью вино, если ты не против. Они попрощались рукопожатием, потому что оба не знали, как будет более уместным это сделать. Один из них больше всего хотел бы наклониться к губам второго, провести по гладкой щеке, аккуратно убрать за ухо тонкую прядь черных блестящих волос, но так и не решился. Уходя, Сатору жалел о том, что вообще поднял трубку. Нужно было притвориться спящим или вусмерть пьяным, и никто бы даже не удивился, однако он ответил, надел свое пальто и ушел, даже не заплатив за счет. Ну не скот ли ты, чертов Годжо Сатору?  Оставшись в одиночестве, Гето пересел с недопитой бутылкой вина за барную стойку и уныло посмотрел на бартендера: тот с явно скучающим видом протирал вымытые винные бокалы и то и дело поглядывал на Сугуру в ответ. Он был молод и вряд ли опытен как бармен, так что не мог определить по взгляду своего гостя, хотел ли тот выпить или же напиться.  – Еще вина? – юноша-бармен облокотился на барную стойку напротив Сугуру. – Нет, – удрученно ответил он. – Водки.  После трех выпитых рюмок он уже не был столь зол на Годжо, который весь вечер так сладко пел и так внимательно смотрел на него, что Сугуру был почти готов поверить этим бесстыже ослепительным голубым глазам. После двух рюмок сверху вся эта мимолетная история знакомства, похода на выставку импрессионистов и распитой на двоих бутылки вина стала казаться бессмысленным, нелепым фарсом: Гето, закрыв лицо ладонями, задыхался от смеха, потому что ничего кроме разочарования больше не чувствовал.  Мальчик-бармен, с намеком снявший свой форменный черный фартук, подливал Гето рюмку за рюмкой – и его смазливая заговорщическая физиономия в какой-то момент даже начала Гето нравиться. Да, не Годжо Сатору, не литературное светило, не какой-то там утонченный талант – ну и что? По крайней мере, он не уйдет после первого же звонка – в конце концов, ему же нужно будет, чтобы Гето сначала заплатил по счету.  От выпитого стало настолько жарко, что белая, уже помятая сорочка стала липнуть к спине. Кружилась голова, и Гето Сугуру, слепо приняв это ощущение за прилив возбуждения, аккуратно гладил тонкую, костлявую руку бармена, имени которого не спросил и не собирался спрашивать. Где-то в уцелевшем от опьянения фрагменте его разума зафиксировалось, что смена этого самого мальчика закончится через час и что они сразу после этого поедут к нему; ночка представлялась многообещающей, каких у Гето Сугуру уже очень давно не было, и портрет беловолосого третьесортного писаки уже почти рассеялся в пьяном тумане, наглухо затянувшем Гето глаза.  Гето-сан…  Гето - с а н…  Очнитесь!  Размытое белое пятно закрутилось в тугую воронку перед тем, как Гето смог на нем сфокусироваться. В нос ударило омерзительно-кислым запахом рвоты, и он закашлялся, по инерции прикрыв рот рукой. На его ладонь попали капли желчной слюны.   “Блядь, брюки только из химчистки забрал”, – первое, что подумал Гето, когда немного пришел в сознание. Он стоял на коленях, сгорбившись перед грязным унитазом с поднятым ободком. Даже не повернув головы, он понял, что за его спиной стоит тот самый юноша и бережно, даже заботливо придерживает его за волосы.  – Принесу вам воды, – мальчик облегченно выдохнул, когда Гето начал шевелиться, и быстро выпорхнул из уборной.  Гето Сугуру остался наедине с собственным стыдом. Больше всего на свете ему в этот момент хотелось провалиться под землю, разложиться до атомарного уровня, но горький смрад на языке назойливо напоминал ему, что, увы, он жив, он существует здесь и сейчас, и этот позор – это, фактически, все, что у него сейчас есть, и ледяной воды не будет достаточно, чтобы его смыть. Ладно, будет честным сказать, что кроме стыда была обида. Тусклая, затертая, как его собственное отражение в немытом зеркале, обида, которая – Сугуру очень хорошо это знал – останется с ним надолго.  Он поспешно расплатился, путаясь в купюрах, оставил излишне щедрые чаевые и поспешил на такси.  “Ну не сволочь ли ты, чертов Годжо Сатору?”, – уже не способный ни на злость, ни на тоску, подумал Сугуру и провалился в болезненный, поверхностный сон.