Меланхолия Гето Сугуру

Drake & Givēon – Chicago freestyle

Впервые за 4 года Гето Сугуру прогулял работу.  Стоило ему только проснуться от установленного на 6:45 утра будильника, Гето почувствовал такой силы похмелье, что и похмельем его было тяжело назвать. Казалось, после выпитого накануне в баре вина и водки он до сих пор не протрезвел. Превозмогая убийственно сильную головную боль, опоясывающую его череп, Гето добрался до ванной, где его вырвало второй, а затем и третий раз. Он закашливался до слез, после чего его снова сгибало над унитазом от спазма, сжимающим, будто в сильный, беспощадный кулак, его опустевший желудок.  Он, как и заметил вчера Годжо Сатору, редко пил – точнее будет сказать, не пил совсем последний год своей странной жизни. Лечение депрессии не предполагало употребления даже небольших доз алкоголя: Гето, порой проигрывая силе собственных пагубных привычек, пробовал смешать пару бокалов вина с нейролептиками, которые ему нужно было принимать на ночь, и ни к чему хорошему такие эксперименты не приводили. Красочные сны, которые ему постоянно снились во время глубокого медикаментозного сна, сменялись удушающими рассудок кошмарами; он просыпался посреди ночи с тяжелым камнем тревоги на груди и не мог больше сомкнуть глаз до самого утра. Отсутствие достаточного количества сна подкосило его сильнее, чем тоска по не выпитой на ночь бутылке пива. От выпивки пришлось отказаться и постепенно абсолютная, кристальная трезвость вошла ему в привычку. Умыв лицо, которое за одну ночь будто состарилось на десяток лет, Гето Сугуру вернулся в постель. Стрелка часов перешагнула седьмую отметку на циферблате. Это значило, что у него оставалось около получаса, чтобы собрать себя по частицам и воскреснуть, возможно, даже помолиться, чтобы всевышний избавил его от ужаса похмельных страданий; но время шло, а чуда ожидаемо не случалось. В 7:30 утра он дотянулся до почти севшего телефона и написал короткое сообщение на кафедру со следующим содержанием: заболел, буду в понедельник, прошу простить.  Перед тем, как сомкнуть глаза, уже почти отключившись, он увидел на экране телефона уведомления о непрочитанных сообщениях: номер отправителя у него не был сохранен, но Гето и без того знал, что эти сообщения написал ему Годжо. Одно поздним вечером, около полуночи, потом через час-полтора, и последнее – под самое утро, около 4 или 5 часов. Его засыпающий рассудок был не в силах вспомнить об обиде и злости, поэтому воспроизвел единственную возможную и самую искреннюю реакцию: проваливаясь в сонную темноту, Гето Сугуру улыбнулся.  Второе пробуждение пришлось уже на послеобеденные часы. Было хуево. Вспомнилось то, что помогла забыть выпитая вчера водка: разочарование, досада, обида и злость набросились на его уставшие чувства, как стая взбешенных от голода уличных собак. Сообщения Годжо Сатору не вызвали ни улыбки, ни тепла. Гето читал их и не менялся в лице, силясь вспомнить, в какой момент вечера он их ему писал. Судя по увеличивающемуся количеству опечаток, Годжо вчера тоже напился, причем сильно, но ему это было куда привычнее.  “Я не могу перестать о тебе думать, Сугуру”.  Гето скривил рот. Это сообщение Сатору отправил ему около часа ночи, и Гето не составляло труда вспомнить, что именно в этот момент он настойчиво и насколько мог нежно гладил косточки на тощей кисти мальчишки-бармена, собираясь уже через час-другой трахнуть его на несвежем постельном белье, в чужой кровати, в чужом доме, адреса которого он бы ни за что в жизни не запомнил. Опрокидывая рюмку за рюмкой, Гето сохранившими трезвость остатками фантазии представлял, как выглядит голый живот этого нахального юнца: будет ли он подкачанным, с ярко обозначенным рельефом или же, наоборот, худым, впавшим, без очерченных мышц, ангельски мягким; будет ли этот безымянный паренек крикливым, пока Гето ритмично трахает его, заботясь только о собственном удовольствии, только о собственном стремлении к какому-то странному, нерациональному отмщению за то, что Годжо Сатору ему сделал – точнее даже, не сделал.  В своих сообщениях Годжо предлагал встретиться на выходных, сходить “куда-нибудь” (черт побери, этот самовлюбленный ублюдок даже не собирался брать на себя ответственность за выбор места!), писал также, что “кажется, у него зреет новый контракт”, как будто бы Гето было до этого дело. Но только одна из смсок притягивала внимание с такой силой, что он, не силах ей противиться, раз за разом перечитывал одну и ту же строчку текста.  “Я не могу перестать о тебе думать, Сугуру”.  Смысл этой фразы был так неприкрыто ясен, что не было необходимости что-либо додумывать. Сатору сказал именно то, что хотел сказать, самыми простыми и откровенными словами, и к такому откровению Гето абсолютно не был готов, потому что оно не давало ему шанса спустить неприятный обидный осадок, оставшийся от их второй по счету встречи, на тормозах, раз и навсегда поставив на ней крест. Эта строчка текста побуждала в сердце Гето закономерную ответную реакцию: узнав, что кто-то не может перестать о тебе думать, ты и сам, будто за мгновение заражаясь такой же болезнью, начинаешь думать об этом злосчастном “ком-то” безостановочно. Размышляя об этом, Гето Сугуру почувствовал, что к ушам подкатывает нездоровый жар, природу которого поначалу было тяжело распознать; но чем сильнее ему жгло лицо откуда-то изнутри, тем более явно он мог определить, что изначально это ощущение родилось где-то во внутренней части его бедер, неосторожно коснулось паха и поднималось все выше, разливаясь приятным теплом в груди, потом в горле и, наконец, в щеках. Мысль о том, что прошлой ночью пьяный Годжо Сатору думал о нем, возможно, по пути домой, развалившись на заднем сидении в такси, провожая мягким, расслабленным взглядом вереницы разноцветных городских огней, казалась такой упоительной, сладкой и живительной, что Гето жадно прокручивал ее на повторе. Он вспоминал, что Годжо, пока они смотрели на “Голубых танцовщиц” в опустевшем, замершем в тишине выставочном зале, стоял так близко, что можно было почувствовать теплоту его кожи и запах – чистый, холодный, отдающий бергамотом, хвоей и едва уловимой свежестью стирального порошка.  Гето знал, что, переживая сильное похмелье, мужской организм способен на эрекцию: им движет стремление продолжить род напоследок перед тем, как отдать концы от интоксикации. Он не раз проходил через это, справляясь с последствиями пьянки, но сейчас его возбуждение имело не только тупые физиологические причины, а снова замыкалось на образе беловолосого мужчины с неестественно голубыми глазами, которые Гето Сугуру представлял перед собственным лицом. Да, он запомнил Годжо в мельчайших подробностях, и теперь воображение, способное синтезировать физические ощущения из кадров в памяти, позволяло Сугуру почувствовать на себе прикосновения чужих рук, губ и языка. Вжимаясь лицом в мягкую подушку и жмурясь изо всех сил, Гето слышал горячий шепот возле своего уха: это Годжо мягко звал его по имени, обнимая со спины и трогая напрягшийся член Гето своей теплой ладонью. Годжо был нежен, но настойчив, чередовал ласковые поцелуи с жестокими, как будто озлобленными укусами, после которых на плечах Гето расцветали бурые отметины, похожие на увядающие лепестки ирисов. Воображение щедро дало Гето карт бланш, и если он хотел, чтобы Годжо Сатору сжимал его горло, доводя широкими, быстрыми движениями до оргазма, то так оно и было. Ломано толкнувшись в руку еще несколько раз, он приглушенно простонал и только через несколько секунд, отдающихся ударами пульса в затылке, ослабил хватку затекших пальцев на своей же шее.  Через несколько минут пульс Гето пришел в норму. Сладкое волнение унялось, растворившись в щелочи стыда, отвращения и вины. Он дал себе обещание, что никогда больше не подумает о Годжо, не напишет и не позвонит ему. Чувство собственного достоинства было Гето куда важнее, чем зреющая влюбленность, которую ему еще только предстояло осознать. 

***

С их вынужденной полуночной разлуки прошло уже больше суток. Пятничный вечер пьяно шумел где-то вдалеке звуками бьющегося стекла, нескладным оркестром автомобильных гудков и меняющим лад упругим басом музыки, звучащей из местных дешевых кабаков. Будь у Сатору хотя бы мало-мальски обыкновенный образ жизни – обычная работа, стандартный пятидневный график, и не дай господи, семья – жить здесь было бы просто невозможно. Не имея же всего этого, в шуме, доносящемся из открытой форточки вместе с промозглым ветром, он иногда мог находить нужные слова. Но не сегодня. Его отвлекал почерневший от молчания экран телефона, на котором уже целые сутки не появлялось сообщение от Гето. Стоило Годжо было поднять руку над листом в толстой тетради, исписанной неровным, виляющим, как походка захмелевшего бродяги, почерком, внимание его сразу отключалось – и уже через долю секунды он забывал, что только что хотел написать.  – Не отвечает, – тихо произнес он. – Жаль.  В этот вечер Годжо Сатору не написал ни строчки текста. Гето, сам не зная того, пытал, мучил его ожиданием, тоской и неизвестностью, от которой не получалось спрятаться за вереницей выдуманных слов и смыслов. В голову не шло ничего, кроме теплого блеска хитрых черных глаз и мысли о том, что им двоим так или иначе еще суждено встретиться. Отбросив на стол остро заточенный карандаш, так и не успевший затупиться, Годжо рухнул на небрежно застеленную кровать. Комната его окончательно погрузилась в густой ночной сумрак.  Сатору нравилось думать про судьбу, предопределенность и взаимосвязь, казалось бы, случайных событий, следующих друг за другом. Была в этом какая-то искусная магия, исполнение которой видишь порой не сразу, а спустя месяцы или даже года, оглядываясь на неподвижный горизонт ускользнувшего времени. Их встречу с Гето тоже можно было воспринимать как проявление этой самой магии случайностей, но тут она лежала на поверхности и была настолько очевидной, что сложно было в нее поверить; как движения фокусника, порядок которых ты знаешь наизусть, но все равно не можешь взять в толк, как у него получается с такой легкостью вытащить кролика из черного шелкового цилиндра или показать именно десятку червей, а не какую-либо другую карту из колоды.  – Как же так, – раз за разом, крепко задумавшись, повторял Годжо. У него не получалось сдержать улыбку. – Как же так, Сугуру?  Молчание Гето означало разочарование и, очевидно, обиду, Годжо отчетливо это понимал. Окажись на месте его нового знакомого какой-либо другой человек, Сатору бы не придал этому значения – чужая обида редко его волновала или трогала. Относительно же Гето это правило не работало, и думать об этом было и страшно, и приятно одновременно. Он мог бы попытаться оттолкнуть эти мысли, замаскировать их чем-то другим, отвлечься, но сам факт необходимости отвлекаться и переключаться значил только одно: между ними уже что-то случилось, уже что-то происходит, и Годжо – и, возможно, Гето тоже – знает, к чему это приведет.  Многие отчего-то не ценят, не замечают эту прелесть взрослой, не первой и даже не второй влюбленности: жалуются на тусклость ощущений, сетуют на вторичность, пройденность чувств и их физических проявлений; но что может быть восхитительнее, чем, прощупывая бесконечную глубину своего нового влечения, пробовать его понемногу, как дорогой коньяк, ловить в нем те самые запах, цвет, вкус, которые есть только у любви? Что может быть прекраснее, чем ронять лицо на ладони, жмуриться в пасмурный день, сжиматься каждым мускулом и понимать, что это, кажется, оно?  Ты пропадаешь.  Пропадаешь без отрыва от привычных дел. Пропадаешь, просыпаясь утром и разбавляя молоком утренний кофе. Пропадаешь, пока едешь в метро, держась за поручень покачивающегося вагона. Пропадаешь, потягивая чай, вино, вискарь, что угодно вечером в компании друзей, коллег, да хоть королевы Елизаветы. Живешь как обычно, делаешь что обычно, но все твои мысли и чувства намертво прикованы к совершенно другому человеку, и та вечно юная, способная на искренность и любовь, часть твоего сердца уже тебе не принадлежит.  Так быстро, Годжо? Ты же знаешь его всего-то ничего, Годжо? Ты уверен?  Ты ничего не путаешь?  Думаешь, это правда то самое чувство?  Может, просто давно не трахался? Ты ведь давно не трахался? Давно.  – Плевать, – вслух ответил Годжо надоедливым внутренним сомнениям, зудевшим в его голове, как ожог от крапивы. Что бы это ни было, кем бы ни был и ни оказался Гето Сугуру, правдой было лишь одно: Сатору не мог перестать о нем думать.  Черт возьми, его волосы. Как они пахнут? Они мягкие? Или жесткие, но гладкие, будто прохладные на ощупь? Если он распустит их, достанут ли они до середины спины? Будет ли он шипеть, если намотать их на кулак и потянуть на себя?  Чуткое воображение Сатору с отрывом обгоняло его рассудок: стоило представить черные пряди волос Гето, обвивающие ладонь, низ живота будто защипало изнутри. Годжо уткнулся лицом в подушку и приглушенно то ли простонал, то ли захныкал, как дворовый мальчишка, расцарапавший коленку о садовый гравий. Он почти не знал Гето, и сейчас это даже было ему на руку: можно было думать о нем так, как Годжо того хотелось, произвольно рисовать на его теле воображаемые родинки, шрамы, тени от напрягшихся мышц, придавать его коже мягкий смугловатый оттенок и, главное, представлять на нем следы от собственных ногтей, губ и зубов. Тянущее, жаркое ощущение расползалось по венам Годжо стремительно, как самолет в крутом пике, и короткая, но яркая до боли разрядка не заставила себя ждать. В голове, наконец, стало абсолютно пусто.  Нужно его найти.  Это было несложно. Во время их второй встречи Гето упомянул, где и кем работает. Оказалось достаточным вбить в строку поиска название университета и факультета, перейти в раздел “Преподавательский состав” и через пару кликов открыть страницу с профилем Гето. Даже фотография была. И, главное, список дисциплин, которые Гето преподает.  “Храни тебя господь, технический прогресс”, - подумал Годжо, открывая файл с расписанием факультета. Наверное, расписание было в открытом доступе, чтобы родители ленивых студентов могли проверять, проснулось ли их чадо к нужному времени и не прогуляло ли пару, и вряд ли еще кто-то кроме Годжо использовал его, по сути, для самого настоящего сталкинга.  Охрененно.  Оставалось просто оказаться в нужное время в нужном месте. Так же, как Гето несколькими днями ранее появился в аудитории под номером 106.