Меланхолия Гето Сугуру

THEY. – The Moment

С того дня и весь следующий месяц Годжо Сатору и Гето Сугуру виделись периодически, раз или два в неделю. Всегда спонтанно и непредсказуемо, как будто бы они оба пытались следовать негласным законам, которые привели к их первой встрече после лекции на литературной выставке. Некоторые встречи начинались с короткой смски: “Я через пару часов буду неподалеку от твоего универа. Выпьем вина?” Некоторые – после того, как Годжо собственной персоной заявлялся к дверям уже известной ему аудитории, без предупреждения, и ждал Гето, если к моменту его визита тот еще не закончил работу. Иногда час, два – Гето тогда насмешливо и с толикой зависти думал, что у Годжо больно много свободного времени, и задавался вопросом, каким чертом его каждый раз пускают внутрь. Впрочем, это было куда менее важно того факта, что он приходил и, если требовалось, ждал. Он оказался вполне сносным, по меркам Гето, человеком. Таким… обворожительным долбоебом. С ним было смешно и никогда не скучно. Во время их свиданий – а каждый из них думал и даже надеялся, что это были действительно самые настоящие свидания – не хотелось уткнуться в бесполезную ленту соцсети на телефоне, лишь бы просигнализировать собеседнику, что контекст их разговора уже давно не интересен. Иногда Гето казалось, что он будто бы берет у Сатору интервью: задает вопрос, а тот, следуя замысловатой стилистике своих текстов, рассказывает о событиях его жизни. Оказывается, жизнь писателя может быть куда более тривиальной, чем на первый взгляд кажется. Эта мысль каждый раз помогала Гето стать к нему на толику ближе, преодолеть бесконечную дистанцию, которую он сам для себя выдумал. Если Гето вдруг не мог заснуть до поздней ночи, он писал Сатору короткое сообщение: “спишь?” – и тот буквально через мгновение ему перезванивал. Глядя на них со стороны, непредвзятый наблюдатель мог бы подумать, что они пара хороших, близких приятелей, не гнушающихся сальных шуток, подколов и пристальных взглядов. Глядя друг на друга их собственными глазами, Гето и Годжо понимали, что это, на самом деле, ни ху я не дружба. До дружбы им было так же далеко, как Плутону до Солнца. Об этом нельзя было говорить. Это можно было только почувствовать. Это было похоже на мощное электромагнитное поле, и в этом поле их тянуло друг к другу так сильно, что внутренности чесались от изнеможения. Скрывая эту потребность за молчаливым, мазохистким ожиданием, хождением на цыпочках и на безопасном расстоянии, они только катализировали подавляемое влечение. От этого оно разбухало так же неотвратимо, как если бы в стакан пепси кинули конфету мятного ментоса. Мастурбируя перед сном на фотографию стройной спины Гето, сделанную тайком, Годжо думал в свойственной ему излишне метафорической манере: мясо получается наиболее вкусным, сочным и нежным, если томить его на низкой температуре несколько часов.

***

Какие планы на вечер, радость моя?

Думал о том, что тебя за твой язык без костей нужно отхлестать по щекам.

Это прекрасно.

Если бы ты был занят, я бы, наверное, умер

Ближе к делу, Сатору.

Забронировал столик на девять

в одно прекрасное место,

чтобы мы поужинали.

Ого. Мне надеть свой лучший костюм?

Определенно, радость моя.

***

Планировать Годжо не любил, особенно если дело касалось свиданий. Все всегда шло своим чередом – говоришь время, говоришь место, а дальше пускай решают случай, внезапно возникшие обстоятельства, что-то там еще, на что Сатору не мог бы повлиять. В этот же раз Годжо обнаружил себя заранее изучающим меню ресторана, в который они сегодня должны были пойти. Он выбирал вино, самое дорогое и с самым звучным, горделивым названием, так как в винах не разбирался, смотрел на схему зала, чтобы удостовериться, что выбранный им столик – лучший для их вечера. Свет должен падать идеально. Рядом не должно быть много людей. Гето не должен ни на кого отвлекаться. Им никто не должен помешать. Пытаться все проконтролировать было необычно, но интересно; это будто давало ему фору в один шаг, ведь Сатору знал все, а Гето не знал ничего. Сатору знал, точнее, предвидел даже то, что Гето заявится пятнадцатью минутами позднее: к этому моменту Годжо, чтобы унять волнительную, но приятную дрожь, успеет залпом выпить рюмку коньяка. В их ситуации самым неловким моментом встречи было приветствие. Рукопожатие – слишком официально, будто они два каких-то пузатых бизнесмена на совещании. Объятие – с одной стороны, получше, с другой стороны, как-то больно по-девичьи. Да и объятие объятию рознь: можно было не сдержаться, прижаться слишком крепко, повернуть голову слишком близко к чужой шее. Все не то, все совершенно не то. Но Гето, сам того не подозревая, изысканно решил этот вопрос: не успел Годжо определиться, как тот уже повесил свое пальто на крючок и сел за столик. – Давно ждешь? – Тебя – хоть миллион лет. Сугуру улыбнулся: за время их знакомства к этим сладким речам он привык. Его красивое лицо, точеное и острое, освещалось светом лампы – точно так, как Годжо себе и представлял. Лоб, тонкие изгибы бровей, ресницы, кончик носа, выделенные неравномерными шелковыми бликами, выглядели как в нуарном комиксе, нарисованном только черным и белым цветами. Длинные, будто отполированные до блеска волосы покорно спадали с плеч на спину. Шею Сугуру закрывал ворот черной водолазки из тонкой шерсти, на которую было мягко даже просто смотреть. Он был спокоен, но не расслаблен. Разглядывая его постепенно, небольшими фрагментами, которые приходилось старательно складывать в мыслях в единый портрет, Годжо чувствовал, что рот его то пересыхает, то, наоборот, наполняется слюной, которую нужно было тихонько, незаметно сглатывать. Всё равно что мелкий оголодавший мальчишка, прилипший влажными ладонями и сопящим носом к витрине кондитерской лавки. – Ты выбираешь, Сатору? – у него была какая-то удивительная способность заставать Годжо врасплох посреди самых сокровенных размышлений. Гето, наконец, поднял взгляд, и свет непредсказуемо перераспределился по его лицу. Всё было приглушено приятным туманом, как на кадре диафильма. – Уже выбрал. Теперь они оба рассматривали друг друга. Чувствуя на своей коже чужой взгляд, Годжо думал, а можно ли одним лишь взором погладить человека, на которого смотришь? Чувствует ли Сугуру то же нежное, невесомое прикосновение к своим щекам, подбородку и носу, словно входишь в облако насыщенного пара, и кажется, будто бы каждой клеточкой ощущаешь на себе тонкую, прохладную паутину влаги? Официант незаметно разлил вино по бокалам и скрылся в глубине зала. Для каждого из них его появление было вызовом: не переместить взгляд, не отвлечься друг от друга. Оба они выиграли. – Не могу отвести от тебя глаз, – задумчиво, неторопливо произнес Годжо. – Я знаю. Нет, Сугуру не издевался и не шутил: он и сам видел, что в необъятной бирюзовой глубине глаз Годжо мелькали, как осколки древнего подводного ледника, вожделение, страсть, нежность и волнение; и все эти порывы хороводом сменяли друг друга, потому что их не мог (или не хотел) скрывать даже такой искусный актер, порой и вовсе шут, как Сатору. Он был обаятелен всегда и со всеми, но не сейчас и не с Сугуру. То ли от приглушенного освещения, то ли от этой внезапной серьезности сияние голубых глаз становилось темнее и гуще. – Ты выбрал удачный столик, – сказал Сугуру, когда принесли еду. Официант поставил перед ним порцию аппетитной пасты, а перед Сатору – тарелку с толстым, лоснящимся от пара стейком. – Да, можно сказать, повезло. Розовая, наполненная соком и кровью мякоть обнажилась из-под зажаренной мясной корки. Годжо резал мясо аккуратно, медленно и с удовольствием и так же с удовольствием ел, запивая красным вином. Отрезая очередной кусочек, Годжо тут же промокал им вытекающую красноватую жидкость и только после этого отправлял его в рот. Мясо было мягким, судя по тому, как неторопливо и расслабленно двигались его челюсти. В целом, это больше было похоже на некий обряд, чем на рядовую трапезу. – Всегда ешь с кровью? – Только в двух случаях: если очень зол и когда очень хочу трахаться. Вот это уже больше походило на безжалостные, громкие, разнузданные откровения, которые были так присущи Годжо. Наверное, чтобы перестать так волноваться, ему нужно было просто поесть. – И что же тебя сегодня разозлило? – парировал Гето, и по блестящим от еды губам Сатору поползла усмешка. – Можешь мне рассказать. Вино отлично выполняло свою задачу. Щеки Гето слегка порозовели, а по телу расходилось приятное тепло. На несколько секунд он представил, что это тепло от горячих ладоней Годжо, забравшихся к нему под одежду и с нетерпением гладящих его живот и грудь. Сколько раз он представлял их мокрые, несдержанные поцелуи, сколько раз воображал, как Годжо прикасается к нему, ласкает его, но еще ни разу Гето не смотрел в этот же момент главному герою своих вымыслов в лицо. Как и сам Годжо, он просто не мог отвести от него глаз. – Куда дальше? – спросил Сугуру, когда они оделись и вышли из ресторана. Темный ноябрьский вечер пронизывал холодом до сухожилий. – Я живу в нескольких кварталах отсюда, может, зайдешь в гости? – Годжо тоже мёрз, пряча руки в карманы, и надеялся, что это добавит правдоподобности его приглашению. Гето посмотрел на него мельком, но согласился.

***

В квартире Годжо было темно и пахло ароматизированным табаком. Раздевшись и сбросив ботинки, он включил напольную лампу, которая озарила от самой яркой до самой блеклой границы где-то половину комнаты. Вдоль стены стоял большой книжный шкаф, рабочий стол расположился прямо у окна и был закономерно завален исписанными листками и заметками на квадратных клейких стикерах. Прямо в овале бело-желтого света торшера стоял небольшой диван с обивкой из плотной бархатистой ткани. – Тебе колу с сахаром или без? – позвал его Сатору с кухни. В комнате было тепло, но руки Сугуру все еще подрагивали от уличного холода. Холодной колы сейчас хотелось меньше всего. – Без сахара, – ответил он. Еще раз осмотревшись, Гето прошел к дивану. На обивке зияло несколько бурых округлых дырок с оплавленными краями, видимо, от сигареты, а на небольшой мягкой подушке у подлокотника еще сохранилось углубление, будто бы от головы. Было легко и несколько забавно представить, как Сатору лежал на этом диване и, задумавшись слишком глубоко, выронил зажженную сигарету из пальцев. – У меня только с сахаром, – Сатору, оказавшись опять рядом, передал ему открытую баночку колы. Банка была ледяная, как будто ее вытащили из морозилки, но Сугуру стойко сделал несколько глотков. Уличный холод и сладкая бьющая в нос газировка выбили из него всё уютное тепло, которое только осталось после вина. – Фромм, Платон, Сунь-Цзы, Мисима, – Гето прошелся взглядом по корешкам книг, сложенных в неровную стопку. – У мсье интересный вкус. Годжо ничего не ответил. Его стройная фигура, расположившаяся в темно-синем кресле с вычурной резной спинкой, возвышалась неподвижно, властно и немного пугающе. Он весь замер в задумчивости и ожидании, глядя на Гето в упор. Даже в полумраке Гето мог разглядеть, как грудная клетка Сатору вздымается и опускается, как его мерное дыхание сбивается, становится нервным и пунктирным. У него было явное преимущество, ведь это он привел Сугуру сюда, в свою берлогу, на свою территорию, где ему подчинялась каждая пылинка, где каждый исчерканный ручкой обрывок тетрадного листа лежал на том месте, которое Годжо ему указал. На секунду Сугуру представил себя частью этой квартиры. Одной из книг, которая стоит на отведенном ей месте, лампой, претенциозным бархатным креслом, на котором сидел Годжо. Хотел ли он быть здесь? До безумия. Им оставалось пройти несколько последних шагов. Гето медленно откинулся на спинку дивана, глядя, как под гладкой кожей на шее Сатору дернулся кадык. Его губы приоткрылись, чтобы сказать: – Я хочу поцеловать тебя. Вот так просто, с насмешкой и легкой, неуместной сентиментальной грустью подумал Сугуру. Они так долго этого желали, но избегали, тормозили события с той же яростью, с какой лошади, противясь своему наезднику, встают на дыбы. Это было последнее, что смог представить его рассудок перед тем, как тело Гето перестало ему повиноваться. Они с неотвратимостью катастрофической океанской волны двигались навстречу друг к другу. Губы и ладони Годжо были теплыми, как парное молоко, и Сугуру с облегчением подумал, что наконец сможет согреться.