Меланхолия Гето Сугуру

 DRP IAN – Dope lovers

Целовался Сатору как подросток: торопливо, неглубоко, неаккуратно кусаясь, коротко и неровно дыша. Про себя Гето отметил, что от такого человека, как Годжо, он бы ожидал большего мастерства. Неумелость и старательность его, впрочем, даже очаровывали – в них не было ни притворства, ни лжи, только чистое чувство, нежное, концентрированное волнение. Немногие парни, с кем Сугуру в прошлом доводилось целоваться, будто стремились самоутвердиться, даже когда засовывали свой язык в рот другому мужчине: всё было грубо, безвкусно и кондово; Сатору же был подвижным и дрожащим, как неокрепший слепой котенок, но искренним и трепетным. Сугуру невольно улыбнулся, мягким движением подставив шею под прикосновения губ. Интересно, мы сегодня просто поцелуемся или уже переспим, подумал он. Годжо молча ответил на этот глупый вопрос, быстро расстегнув сначала ширинку на брюках Гето, а потом свою. Было бы нелепо и лживо сказать, что Гето бы этого не хотел. Сатору стянул с него водолазку и сразу же прижался губами к горячему животу, согревшемуся от всех этих удивительных, новых и непривычных ощущений; поглядывая на белую макушку из-под прикрытых глаз, Сугуру удивлялся (насколько можно вообще удивляться, находясь в подобном положении), что в этом человеке, оказывается, накопилось столько желания и нежности, сколько осыпалось сейчас поцелуями на его теле. Это было даже немного неловко: чтобы хоть немного отплатить ему, Сугуру протянул руку и ласково погладил чужую щеку и шею. Опустившись на колени и устроившись головой у Гето между ног, Сатору прижался губами к вставшему члену сначала через белье, потом без. Он был немного короче и толще, чем член самого Сатору, а лобок был подернут черными глянцевитыми волосками, как на средневековых гравюрах сюнга. Именно так, как и представлял Сатору, когда смотрел на длинные, словно вытканные из шелковых нитей волосы Гето, мягко спадающие на его плечи. Во рту у Годжо было безумно горячо и мокро; грудь Сугуру разорвал рваный, почти судорожный вдох, и он спешно закрыл ладонью лицо – боялся, что его гримаса удовольствия, нетерпения и паники будет вопиюще ужасающей в свете торшера сбоку от дивана и всё испортит. Тело его моментально отзывалось на каждое движение покачивающейся головы Годжо, который двигался в одному ему известном темпе – в какой-то момент этого темпа стало недостаточно, и Сугуру попробовал толкнуться бедрами немного глубже. Белые ресницы вздрогнули и в уголках глаз Годжо образовались мелкие, похожие на тонкие линии инея на замерзшем оконном стекле, морщинки. Годжо приспустил брюки на своих бедрах и нетерпеливо поерзал на затекших подогнутых коленках, уставших упираться в холодный паркетный пол. На его трусах ярко-бирюзового цвета расцвело контрастное пятно вытекшей смазки, по форме напоминающее Атлантический океан. – Я так хочу тебя, – тихо сказал он, подняв голову. Неприлично голубые глаза смотрели на Гето без издевки, нахальной спесивой остроты, к которой тот успел привыкнуть за время их встреч; от этого взгляда в глубине сердца Гето что-то зазвенело, как если бы в соседней комнате кто-то неаккуратно опустил чайную ложку в чашку. – Я вижу, – Гето протянул руку, чтобы приподнять упавшую на глаза Годжо челку, и тот прильнул к его пальцам, как послушный, домашний белый кот. Чем дальше, тем более медленными становились движения Годжо. Он будто старался держать себя в узде и не сорваться, хотя сорваться хотелось, и с удивительной самозабвенностью зацеловывал чужие бедра. Потом поднял голову и одними только губами спросил: “Можно?” Наверное, это значит, что он всё-таки будет сверху, подумал Гето, немного приспустившись по сидению дивана и раздвинув ноги. Сомнительные ощущения поначалу, но Годжо старался двигать пальцами деликатно и осторожно, чтобы задеть только то, что нужно задеть, чтобы Гето было приятно. Тот даже не понимал, на что всё внутри его тела реагирует более чутко – на тактильные ощущения либо же на эту прелестную обеспокоенную заботу, которую меньше всего ждешь от такого человека, как Годжо Сатору. Гето понимал, что ему неотвратимо хочется еще. Хочется больше, хочется чувствовать Сатору сильнее, ближе, глубже, больнее и быстрее. Он тихо, будто сам сомневаясь в этих словах, процедил “хватит нежничать со мной” и настойчиво притянул Годжо к себе, так, чтобы тот оказался прямо над ним. Лицо Гето заливал желтоватый свет лампы, и Годжо снова рассматривал изгибы тонких бровей, линии черных ресниц, теперь уже нервно подрагивающих от боли; смотрел, как чужие губы кривятся, а потом приоткрываются и захватывают глоток воздуха, чтобы подавить стон. Не было на всем свете ничего более прекрасного, изящного и чувственного, чем его точеное лицо. – Какой же ты, – сдавленно выдохнул Годжо, пряча губы на чужой шее. На его лопатки легли теплые ладони Гето, будто в знак молчаливого одобрения. Наверное, сейчас было самое время высказать все накопившиеся слова, какие только можно было найти, вылить на Гето все нерастраченное тепло. – Как же ты сжимаешься. Жаркие волны накрывали и ласково гладили их обоих, связывали их вместе так же, как корабль связан с океаном, а птица – с небом. Весь мир ограничивался одним только островком жизни, заключенном в овальном пятне света, падающего от тусклой напольной лампы. Плавящиеся мозги Годжо остатками рассудка улавливали мысль, что так, как с ним, еще ни с кем не было; и непонятно почему, неизвестно, что же такого магического было в заднице Сугуру, что заставляло Годжо всё это чувствовать. – Сугуру, – снова выдохнул Годжо, пока еще мягко, но все более торопливо толкаясь к чужим ягодицам. Он успел только приподняться, чтобы посмотреть на тело Гето с высоты своего роста, но болезненное возбуждение ударило в его пах горячим напалмом: Годжо снова согнулся и припал губами к чужой щеке. От неё солоновато пахло разгоряченной кожей, остатками терпкого парфюма и шампуня. – Боже, твои волосы. Эта очаровательная болтовня заставляла Гето улыбаться и постанывать одновременно. Кожа Сатору под ладонями стала влажной и липкой от выступивших капелек пота, он пах, как шелковый платок, который в начале дня сбрызнули духами с ароматом бергамота и моря. Сильнее. Годжо понимал, что если он будет трахать Сугуру сильнее, то кончит почти сразу же. Глаза его застилало пьяной пеленой от удовольствия, близости, запахов и звуков, от того, что всё это было таким долгожданным и изнуряющим. Пах стягивало мириадами мёртвых петель, а в горле застревали высокие, певучие стоны, которые он не мог больше сдерживать. В момент сладкого, мучительного, как судорога, оргазма, его крепко обнимали руки Гето. – И много тебе времени нужно, чтобы перезарядиться? – с толикой насмешки спросил он, когда Сатору отдышался и пришел в чувство. В бедро Гето тут же уперлось что-то твердое, горячее и скользкое. Это льстило едва ли не больше, чем тот факт, что в первый раз Годжо кончил едва ли за три минуты. Следующая порция поцелуев была глубже, медленнее и более тягуче: как когда человек, мучившийся от жажды, наконец чувствует вкус воды, а не просто заглатывает ее с жадностью. Во второй раз Годжо не стал надевать резинку, напористо вбиваясь в растянутого, уже податливого Сугуру на остатки собственной спермы. В конце концов, он сам просил не нежничать с ним.