Меланхолия Гето Сугуру

Santino Le Saint – 4 A.M.

Пробуждение в чужой кровати ощущалось как что-то чужеродное и неловкое. В голове было грязно, как с похмелья, хотя накануне они толком-то и не пили. Гето показалось, что недолгий сон бескомпромиссно развеял очарование прошедшей ночи, проведенной вместе с его новым… черт возьми, хотелось бы понимать, кем теперь для него был Годжо Сатору. Тот лежал на расстоянии десятка сантиметров, не больше. Годжо спал глубоко: его дыхание было размеренным и беззвучным, его можно было изучить и отследить только по тому, как двигались его ребра, упрятанные в оболочку красивой, полупрозрачной светлой кожи. Он свернулся, как эмбрион – голова была притянута к груди, согнутые в локтях руки покорно лежали на кровати в странной, похожей на молитвенную, позе. Спину его разделял пополам караван острых позвонков, конец которого скрывался под небрежно накинутым одеялом. Гето задумался, связывало ли их еще что-то, кроме этого одеяла, которое они делили на двоих. Наверное, они засыпали в обнимку и в усталом, молчаливом беспамятстве; размышляя об этом, Гето припомнил, что перед тем, как окончательно провалиться в сон, он прижимался губами к худому плечу Годжо, а тот, тоже засыпая, оплетал пальцами его ладонь. Меньше думай, сказал себе Сугуру, меньше думай и пусть все будет так, как есть. Впрочем, с самоубеждением у него дела всегда обстояли так себе. Гето хотел было вздохнуть, но прервался и даже задержал дыхание – стало боязно, что этот звук разбудит Сатору. Он лишь мирно сопел, даже не подозревая, с чем в этот момент Гето приходилось справляться. Интересно, сколько людей вот так же просыпались в этой кровати? Сколько из них было парней и сколько девчонок? В какой пропорции Годжо выбирает себе партнеров? Может, он вообще не спит с женщинами? Непонятно, хорошие это новости или плохие. Постельное белье, на котором они спали, выглядело чистым и даже выглаженным. Сложно было представить, конечно, как Годжо стоит у гладильной доски с утюгом, он вовсе не производил впечатление человека, у которого дома есть гладильная доска. Гето медленно, чтобы не издать ни звука, приподнялся на подушке и огляделся. За окном рассветало очередное пасмурное утро, с виду очень похожее на сотни других таких же утр: следуя привычкам, ему нужно было бы встать, умыть лицо в своей ванной, попытаться сфокусироваться на озлобленном взгляде в отражении зеркала, сделать все обычные дела, заварить кофе, который окажется либо слишком, либо недостаточно крепким, ругнуться на себя из-за подгоревшей овсянки, замотать шею шарфом, но все равно озябнуть под промозглым сквозняком. Сегодня же все было иначе, привычное расписание дало сбой, все шло не по плану. За окном устрашающе засвистел ветер и будто бы подтолкнул столб уличного света внутрь квартиры Годжо: блеклое, серое, некрасивое пятно за несколько секунд пробежалось сначала по стоявшему у окна рабочему столу, заваленному книгами, тетрадями и бумагой, скользнуло по стене и растворилось в сумерках, осветив напоследок темно-синий диван. Стало снова темно и мрачно: ночь в этой комнате все еще выигрывала у утра, не давала отожрать кусок положенного ей времени. На изголовье темно-синего дивана висела небрежно снятая с Гето водолазка, на подлокотнике поблескивала пряжка его ремня. Диван казался таким крохотным, и как только они оба смогли на нем уместиться? Гето тихонько сглотнул и опустил голову на подушку. Перед его глазами вырисовалось лицо Сатору: глаза закрыты, брови приподняты, из приоткрытого рта с упругими толчками выходят сладкие, прерывистые стоны, нарастающие с такой же скоростью, с какой он приближался к очередному оргазму. В один момент его лицо поменялось, он зажмурился, напряженно сжав зубы, прижался лбом к плечу Гето и не дышал еще какое-то время. Все его тело вибрировало под горячими ладонями, и ладони Гето отчетливо помнили это хрупкое, бесценное ощущение. С появлением Годжо в жизнь Гето Сугуру вернулась утренняя эрекция, утраченная и забытая за несколько лет одиночества, хандры и депрессии, похожей на нескончаемую смерть. Гето с печальной усмешкой думал, что ему попросту суждено мучиться – сначала от одного, теперь от другого. Ему хотелось забыться так же, как это умел делать Годжо. Тело Сугуру теперь двигалось неосмысленно и интуитивно; он, медленно сокращая расстояние между собой и спиной Годжо, будто прощаясь со здравым смыслом и желанием сохранить хоть какие-то остатки гордости, прижался к нему – сначала грудью, потом животом, потом пахом. Кожа Сатору, сухая, нежная, теплая, пахла его разноцветными, безумными снами. По мере того, как он просыпался, кожа его под ладонями Сугуру будто теряла свою безучастную прозрачность и наливалась кровью и жизнью. Эгоистично наплевав на чужой сон, Гето целовал загривок Годжо и неторопливо потирался возбужденным членом вдоль аккуратных округлых ягодиц. Бедра еще сонного, мягкого Сатору послушно двинулись навстречу, спина его немного выгнулась, и теперь между их телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. – Доброе утро, – проговорил Годжо почти беззвучно, еще даже не открыв глаза. Его голова немного повернулась, так, чтобы Гето мог дотянуться до него с немного неряшливым, небрежным поцелуем. Он, судя по всему, относился к тому типу людей, кто ни при каких обстоятельствах не отказывается от секса. Лучше получить, чем не получить – так, наверное, эти люди думают. Все это дается им очень легко: ни тени неловкости, ни секунды промедления. Сатору беззастенчиво притянул руку Гето к своему рту и прошелся влажным языком по раскрытой ладони, обвел кончики пальцев, затем переложил их на свой вставший член, заставив крепко обхватить его. Все это словно было сюрреалистичным, в его манере, жестом согласия и одобрения с его стороны, немым разрешением не останавливаться. Дрянь, с толикой восторга подумал Гето. Эта его снисходительность до чертей раздражала, внутри все клокотало от злости и противоречивого предвкушения. Заставить Годжо стонать, задыхаться и трепыхаться было до странного просто. Гето знал, что делает ему больно, заталкиваясь в его почти не подготовленную задницу, и в этом был весь смысл того, что Гето хотелось с ним сотворить. “Только попробуй ранить меня”, – вот о чем говорили его грубые, жестокие движения. Да, хотелось сделать ему больно заранее. Заранее, предварительно за всё отомстить – хотя сам Сугуру поначалу слабо представлял, за что. Тело Сатору вилось, как водяная змея, выловленная сачком. Он скулил, жалостливо попискивал, вжимаясь лицом в подушку; темп для него был слишком медленный, ему хотелось, чтобы Сугуру толкался в него резче и торопливее. Целью же Сугуру было сделать так, чтобы хотя бы в этот раз всё шло по его правилам. Смотреть на то, как Сатору, вцепившись пальцами в изголовье кровати, подается навстречу, как острые лопатки, будто вот-вот прорезавшиеся костяные крылья, выпирают под кожей, было странно и завораживающе. Эта спина была буквально лакмусовой бумажкой чужого возбуждения. Сугуру отвлеченно, бездумно смотрел на стонущего Сатору, и до него стало доходить – вся эта парадоксальная месть, сотканная из самого элементарного человеческого страха, нужна была оттого, что Сатору заставил его чувствовать. В результате цепочки случайностей Сатору появился в его жизни, без спроса занял в ней место, отведенное, может, для кого-то или чего-то другого, уселся, с нахальной грацией закинув ногу на ногу, на троне своего безрассудства – и всё в нем говорило о том, что сваливать он не собирается. Он стал близким, ближе, чем кто угодно, кто появлялся в жизни Сугуру. Это, конечно, было очень подло с его стороны. Сугуру боялся об него обжечься. Нужно было найти способ обжечь его первым. – Может, перестанешь рефлексировать, хотя бы когда трахаешь меня? – Годжо поглядывал на Гето из-за своего плеча. Его наглый мокрый рот был приоткрыт в прерывистом, неровном дыхании – и уже в следующую секунду его голова оказалась вжатой в подушку. Сугуру знал, что тот этого и добивался, но уже ничего не мог с собой поделать. Так охуенно, что почти больно; каждая капля крови в теле Сугуру загустела и стала раскаленной, как лава. Теперь по венам его текли отравляющие, непривычные чувства. Еще пока бесформенные, похожие на уродливую кляксу, неокрепшие, как пластилиновые кости новорожденного ребенка. Сугуру пообещал себе подумать об этом позже и обхватил обеими руками стонущего Сатору, крепко сжав зубами чужую выпирающую холку. Лицо Годжо, когда тот закурил, было задумчивым и отстраненным. Даже оттенок глаз будто стал более темным и серым. Сугуру ожидал, что он будет болтать без умолку, отпускать грязности, на худой конец, скажет что-то вроде “а ты ничего” или “сверху ты ничуть не хуже, чем снизу”. Но Годжо молчал, и это напрягало. Сугуру захотелось уйти. – Я, кажется, влюбился в тебя, – наконец, сказал он. Голос его звучал столь спокойно и непоколебимо, будто сказать что-то подобное для него было так же обыденно, как здороваться при встрече или прощаться при расставании. Два больших голубых глаза уставились на Гето, и в их опасной глубине трепыхался, как искра затухающего бенгальского огня, страх. Сугуру смотрел в эти глаза и понимал, что Годжо не ждет от него никакого ответа. Его просто поставили перед фактом. Отчасти за это Сугуру был ему благодарен. Забрав сигарету из чужих рук, Гето сделал пару торопливых затяжек. – Ты влюбляешься в каждого, с кем спишь? – не успев себя остановить, спросил Гето. Годжо вздрогнул и приподнял брови. Что-то во взгляде Сугуру заставило его не рассердиться и не обидеться. Сквозь ироничный, холодный, немного надменный взор, который так нравился Годжо, пробивалась странная, не свойственная ему обеспокоенность. Черт, ему тоже страшно, – внутри Годжо все отчего-то заликовало. – Нет, – выдержав задумчивую, нужную паузу, ответил он. Губы Сугуру были сухими и непривычно пахли табаком. Годжо со всей нежностью, что в нем существовала, трогал их своими губами и молился, чтобы его обезумевшее сердце не остановилось.