Меланхолия Гето Сугуру

Обстоятельства – Ледокол

Пасмурный день дышал наступившей зимой. По пути от университета до станции метро Гето зябко кутался в тонкое, слишком холодное для такой погоды пальто и про себя ругался, что накануне не оделся теплее. Острые, колючие снежинки, редко падавшие с неба, как перья подбитой птицы, опускались на его плечи. Впервые за несколько лет он ночевал не дома. Теперь ему казалось, что вся его одежда, особенно ворот водолазки, пахли пряным дымом чужих сигарет, едва уловимыми остатками парфюма Годжо и воздухом его квартиры. На своей коже, на щеках, губах и шее Сугуру отчетливо ощущал тень прикосновений прохладных, будто вылитых из серебра, пальцев Сатору. День перетекал в вечер, прощаясь с шумным, никогда не засыпающим городом хмурым, бесцветным закатом. Глядя на свинцовые тучи, намертво затянувшие лучи уходящего солнца, Сугуру думал, что с самого утра не было ни единой минуты, когда в голове не всплыли бы воспоминания о прошедшей ночи. Ярче всего Гето запомнил эти голубые глаза: сначала встревоженные, вопрощающие, потом – распаленные, подернутые влажной пленкой возбужденного волнения. В уголках глаз Годжо в какой-то момент скопились прозрачные бусины слёз; он жмурился, как ребенок, испугавшийся лающего соседского пса, и рот его весь скривился в тонкую линию. До вчерашней ночи Сугуру и представить не мог, что Сатору может быть таким уязвимым. “Я, кажется, влюбился в тебя”, – раздался в его голове голос Годжо. Спокойный, обыденный, даже немного сухой. Таким голосом на железнодорожной станции объявляют, что поезд через столько-то минут прибудет на такую-то платформу. Такой голос меньше всего подходит, чтобы признаваться в любви. Наткнувшись на эту мысль, Гето распахнул глаза и замер, как если бы всю его жизнь поставили на паузу. Грудь изнутри обожгло странным холодом, дышать стало физически больно. Я, кажется, влюбился в тебя, – и так по кругу, раз за разом, будто кто-то перематывает пленку на кассетном видеоплеере. Кадры бегут в обратном порядке, чтобы проиграть этот эпизод еще раз. Гето посмотрел на экран своего телефона. От человека, который, кажется, влюбился в него, за весь день не пришло ни единого сообщения.

***

Молчание Годжо можно было оправдать десятком разных причин. Он мог весь день проспать, не устояв после прошедшей бессонной ночи; мог, вдруг чем-то вдохновившись, сесть за черновик нового рассказа, чтобы стачивать один за другим карандашные грифели и курить сигарету за сигаретой. Мог напиться до беспамятства, потому что то новое, возникшее между ними чувство оказалось для него таким же, как и для Гето, невыносимым. Все эти оправдания не имели для Гето никакого смысла. Годжо мог молчать, потому что тоже ждал. Проводил весь день, нетерпеливо поглядывая на темный экран мобильного, выжидая, что Гето напишет ему хотя бы одну крохотную, бессмысленную смску, спросит, как у него дела, чем он занимается, не хочет ли он встретиться. Это ожидание, занимающее сначала минуты, потом целые часы, выматывало и убивало. Может, он поторопился? Нужно было сдержаться, чтобы не выпалить это глупое, несвоевременное, наверное, признание. Хуже всего говорить такие вещи сразу после того, как вы переспали: так складывается ошибочное и неприятное впечатление, что любовь рождается только через постель. Однако, вспоминая минуту за минутой, Годжо приходил к одной простой мысли, что, будь у него шанс разыграть иначе их диалог, сказать что-то другое, вложить во взгляд какой-либо иной оттенок, он бы сделал все абсолютно так же. Потому что он, кажется, влюбился. Годжо потушил недокуренную самокрутку в пепельнице, где собралось уже с десяток таких недокуренных сигарет, похожих на кучку унылых серых трупиков. Он провел часы, пытаясь сложить что-то цельное из рваных лоскутов мыслей, воспоминаний и ощущений, стараясь найти нужные слова и термины, чтобы обозначить ими зародившееся в самой сердцевине его души чувство. Так иронично: он буквально жил и зарабатывал себе на хлеб тем, что выискивал нужные слова из милллиардов подобных и оборачивал ими свои (или выдуманные) переживания, а сейчас, когда это было так необходимо, всё исчезало и растворялось, как порыв ветра, пронизавший раскрытую ладонь. Черт побери, этим утром Сугуру ушел так тихо, с такой потаенной трагедией в каждом шаге, что Годжо становилось дурно до физически ощутимой нервной тошноты. Они оба так хотели, чтобы ночь, которую они провели вместе, не заканчивалась, чтобы мрачный почти зимний рассвет не посмел разлучить их; и оба молчали об этом, хранили эту маленькую личную тайну, боясь даже подумать о том, что тайну эту они делили на двоих. Гето закрыл за собой дверь с тихим, почти беззвучным щелчком. Молча накинул на плечи свое тонкое, совсем не по погоде, пальто и ушел, не бросив на Годжо даже и взгляда. Пористый столбик пепла упал с сигареты Сатору, сидевшего на подоконнике, и, ударившись о пол, рассыпался на мертвые серые крошки. “Замерзнешь же”, – на секунду задумался Годжо, взглянув в окно. С неба, закрытого плотным слоем свинцово-серых туч, падал первый снег.

***

За три последних года Гето Сугуру привык ненавидеть зиму. Зима была похожа на смерть, случающуюся раз в год, как по расписанию. Эта, наступившая снова (как будто этого могло не произойти!), не была исключением. Только спустя полтора часа после возвращения домой Гето удалось кое-как отогреться: он опять забыл закрыть форточку, и его квартира, пустовавшая почти двое суток, наполнилась промозглым, ледяным воздухом. Кутаясь в колючий шерстяной свитер, пытаясь отогреть околевшие пальцы о чашку с горячим чаем, он думал, что дома у Годжо было в разы теплее. Прямо на его глазах разворачивалась, как ему казалось, очередная глупая, безнадежная и обреченная драма его жизни. Этой зимой ему суждено замерзать так же, как и во все предыдущие. Гето горько усмехнулся – насмешка эта стукнулась о холодные стены и повторилась в его голове коротким эхом, – затем покачал головой и сжал пальцы на чашке с чаем. Отчего-то ему казалось, что у этой внезапно возникшей связи мог быть хоть какой-то потенциал. Они провели вместе так мало и так много времени: эти телефонные разговоры, прогулки до поздней ночи, пока не стало совсем холодно, неловкое, явно затянувшееся, напряженное молчание между ними на пороге квартиры Гето, так и не решившегося пригласить его к себе домой – ведь не было особого повода, да и черт знает, достаточно ли хорошо они были к тому моменту знакомы; эти бездонные, нечестно яркие голубые глаза, смотревшие на Сугуру, как на самый потрясающий шедевр в художественной галерее, провожающие его фигуру, быстро, даже излишне торопливо скрывшуюся за входной дверью. Эти тонкие, гибкие ладони – и запах бергамота и моря от ворота чужой рубашки. В чашку с недопитым остывшим чаем упала крохотная, переливающаяся, как хрустальная бусинка, слеза. Гето прижал замерзшие пальцы ко лбу и, непрерывно глядя в одну точку где-то в замершей тишине своей кухни, плакал. Горячие слезы влажными блестящими полосами расчерчивали его лицо на три части. Он плакал, и что-то внутри него тайком ликовало от одного этого простого факта. Та часть его человеческой личности – угрюмой, хмурой, лишенной всякого чувства и вкуса жизни, будто уже окончательно и навсегда от него ускользнувшей, – не могла больше сопротивляться этим горьким, наполненным тоской слезам. Тоской по человеку, к которому – Гето был вынужден это признать – он так привязался. Человек этот нагло и непрошенно шагнул прямо в его уставшую душу, расставил всё в своем порядке и по своим правилам, как будто бы и сам Гето, и все, чем он жил и дышал, вдруг оказался одной из книг на полке в его квартире. Невольно Гето споткнулся о неприятную, самоуничижительную мысль, что он сам был бы вовсе не против ему принадлежать, и он на многое бы согласился, чтобы еще раз, хотя бы на пару коротких минут оказаться во вчерашнем вечере. Переступить еще раз порог его квартиры, зацепиться взглядом за напольную лампу, черным зияющим пятном возвышающуюся над маленьким диваном с темно-синей обивкой и подушкой, на которой сохранилась вмятина от чужой головы. Слезы струились по его щекам, не останавливаясь ни на секунду, как будто кто-то сорвал замок, сковывавший все эти долгие темные годы сердце Гето узами равнодушной тишины. Еще одна ожидаемая смерть, прилетевшая на белых крыльях наступившей зимы, с интересом наблюдала за ним через подернутое полупрозрачным инеем стекло форточки. Ждала своего часа. Звук, который Гето не сразу смог опознать как стук в дверь, заставил его очнуться, вернул его обратно в холод реальности, в его темную комнату, которая, казалось, ни на толику не прогрелась за все это время – впрочем, Сугуру и не знал, сколько времени прошло. Стук был похож на неосторожные, грубые, удары кулака, как если бы кто-то посмел ломиться в его дом. Злые, торопливые удары. Промокнув раскрасневшееся лицо колючей манжетой свитера, чертыхаясь на каждый шаг, Гето сорвался ко входу и резким движением отворил дверь: – Какого черта?! – Гето едва ли набрал в грудь воздуха, чтобы громко выругаться, но замер на полуслове. Перед ним стоял Сатору, с раскрасневшимися от мороза щеками, влажными следами от растаявших снежинок на темно-серой ткани его пальто. Он рвано дышал полными легкими, стараясь выровнять сорванное дыхание, а волосы его были растрепаны, как будто он долго бежал со всех ног. – Какого черта… – уже тихо, почти шепотом повторил Сугуру. Он, отшатнувшись от входной двери, сделал шаг назад в глубину своей квартиры – потому что Годжо долей секунды ранее шагнул внутрь. Без спроса, без приглашения, громко и грубо. На мгновение Гето уловил в своей голове мысль, что это, судя по всему, так в его манере – появляться вот так из ниоткуда, врываться нежданно и непрошенно. Руки его будто были выточены изо льда – но их прикосновение к мокрым, разгоряченным щекам Сугуру уже через секунду стало ощущаться почти обжигающе. Сатору, будто забывшись, целовал все его лицо, прикасаясь постепенно согревающимися губами без разбору, хаотично размазывая едва ли подсохшие слёзы. Теперь Сатору крепко держал его за худые плечи, сжимая ладони на острых костях, вцепился в него руками, как будто бы стремясь отыграться за все тянувшееся так мучительно время, когда Сугуру не было рядом. – Мне не кажется. Голос Сатору прозвучал откуда-то издалека, донесся как будто из параллельной реальности – Гето окончательно перестал понимать, в каком из слоев вселенной он находится, существует ли в реальности та точка пространства и секунда на бесконечной линии времени, в которых его так крепко и близко держат чужие, такие жестокие и жадные, руки. – Мне не кажется, слышишь? – ужасающе прямо, почти строго проговорил Годжо. Кажется, Сугуру впервые видел в сияющем, искрящемся льде его глаз столько отрешенной, почти самоубийственной уверенности. Губы и ладони Годжо стали теплыми, словно нагретыми солнцем, проснувшимся этим вечером ради него одного. Утопая в его объятиях, Сугуру с облегчением подумал, что этой зимой ему, наконец, не придется умирать.

Конец.