намертво сшитые

      Ночь заполняет легкие. Проникает под кожу иголками — не причиняет боль, но парализует так, что и голову не повернуть, чтобы оглядеться и понять, что происходит. Понадобилось досчитать до 38, чтобы выдохнуть, проморгаться и осмотреться. Хогвартс. Большой зал. Опять. Льняное платье из белого претворилось серым, а мир вокруг не обрёл краски, но погрузился в ночную мглу. Поднимаю взгляд — даже волшебный потолок не светит луной и звёздами, а лишь утягивает в непроглядный водоворот. Всматриваюсь пристально, дышу — тяжело. То ли становлюсь с тьмой единым целым, то ли растворяюсь под его устрашающим величием. Уменьшаюсь до точки и снова обретаю тело. Замкнутый круг. Ничего не понимаю и, кажется, не нахожу желание анализировать происходящее. Нет, так дело не пойдет, Гермиона, возьми себя в руки. Оставляю пощечину, дарю несколько "ласковых" слов и приподнимаю подол платья. Еще в прошлый раз заметила, какой он длинный, но почему-то именно эту деталь изменить воображением не получается. Идти неудобно, но надо. {Это отвратительно свербящее надо} Надеюсь, профессор Снейп и сейчас окажется в этом чудаковатом сне. {Откуда столько надежды? Или, скорее, мольбы? Страшно, Гермиона, да? Очень страшно.} Решительно разворачиваюсь на пятках босыми ступнями, чтобы направить тело в подземелья, но застываю мраморной фигурой.       Начальной точкой моего появления был центральный проход между обеденными столами, потому я посчитала логичным выйти через учительскую дверь, чтобы сократить маршрут. Идти не пришлось. Ты так погрузилась в мысли, Гермиона, что совершенно ослабила бдительность. Неужели профессор заполучил доступ к личным границам, коли твое болезненное после войны сознание не посчитало его угрозой, оставив существовать на периферии? Когда вы стали символом покоя, сэр? Стоите на этом возвышении, опираясь на учительский стол и смотрите со снисходительностью, словно я вам тут представление устроила. Губы кривите, скрещиваете руки и с моего ракурса да в знакомой мантии выглядите мрачным жнецом. Абсолютно непоколебимой силой, которая никуда не спешит, но всегда своё получает. Знает: то, что принадлежит ему, не сможет ускользнуть. Мистер Жнец, вы пришли за мной?       — Такое пристальное разглядывание переходит любое чувство такта. Замечаю подобное за вами не в первый раз. Впрочем, вы с ним явно не дружите, — плавно отталкивается от стола и спускается ко мне. Шаг первый. И шаг второй. Смотрит с прищуром и недовольством, а я всё ещё ощущаю завороженность и не знаю, как отвести взгляд.       — Может, я вами любуюсь, сэр... — слова покидают нутро задумчивым шепотом и путаются в его волосах осторожными мотыльками. Еще не осознаю, но уже не могу удержать. Замечаю проскользнувшие злость и недоумение, но не успеваю уловить движение руки. Тело опережает мозг и отшатывается, но вы не перестаете тянуть руку, лишь замираете. Я… Оно само, сэр, правда…       — Хотел проверить температуру, ибо ваши слова окончательно перестали цепляться за здравый смысл!       Едкие интонации отрезвляют обоих. Я с ужасом осознаю, что только что сказала, а вы с недоумением осматриваете руку. Что? Подумалось, будто она зажила своей жизнью, как и всё тело? У нас какое-то синхронное помешательство. У меня на слова, у вас — на действия. Вы же не любите прикосновения, я права? Невольно краснею да скрываю лицо волосами. Почему именно сейчас они вновь в образе вороньего гнезда? Напоминаю первокурсницу, а не девушку, прошедшую войну и почти вступившую во взрослую и самостоятельную жизнь. Фыркаю и ловлю косой взгляд. Не смотрите, профессор, я знаю, что могу быть чрезвычайно неловкой в некоторых вопросах. Озаботившись научной стороной, о социальной я вспоминала не особо часто, считая, что знания в любом случае сгладят неровности. Наивно и самодовольно. Теперь приходится наверстывать и учиться тому, что для многих базовые навыки. Стыдно.       Дорога до ваших апартаментов проходит в глубоком, обволакивающем молчании. Вокруг так и не появилось ни единой жизни, но я дышу легко. Насыщаюсь спокойствием и каким-то смирением со всем произошедшим, будто да, это всё было со мной, это стало мной и позволило идти дальше. И мне страшно закапываться глубже в мысли — ваше присутствие, профессор, подарило возможность жить. Вдруг это всё исчезнет? Вы будто усмиряете вихрь эмоций и чувств, обрекая на желанную гавань. Обрекаете. Кажетесь смертью и наказанием, но раз за разом толкаете в спасение, а не гибель. Неужели заразились синдромом спасателя из-за одной неспасённой? Коли так, ваше кладбище гораздо больше того, что появилось у Хогвартса, профессор. Не замечаю, в какой момент вновь оказываюсь на мягком ковре у камина, согревая озябшие ступни.       — Пусть здесь всё чрезмерно реальное, но оно поддаётся изменениям. Однако, именно одежду у меня никак не получается преобразовать. Для босых ступней и легкого платья в школе слишком холодно... — растягиваю слова с ленью. Тело наполняется теплом, заставляет расслабляться напряжённые мышцы и жмурить с довольством глаза. — О, опережаю ваш вопрос, профессор. Магия в привычном нам смысле не работает. Согревающее я пыталась наложить, но ничего не вышло. Хотя поразительно, что естественным способом согреться можно. Влияет восприятие мозга?       — Вероятно, мисс Грейнджер, — закатывает глаза, но говорит спокойно. Правда, это не мешает ему проверить слова. Прячу улыбку, когда на мой отрицательный вердикт он недовольно хмурит брови. Не нравится потеря контроля над магией, что являлась неотъемлемой частью жизни? — Что ж, частью вашего воображения я не являюсь, а вы?       — И я. Но, полагаю, вы столкнулись с той же проблемой, сэр. В первые секунды после сна я четко помню, что надо поговорить с вами, а потом мысль эта вытесняется перечнем дел на день. При чем это не было так, будто я знала, что мне что-то снилось, но сюжет забылся. Это была четкая уверенность, что у меня был самый безмятежный сон без единого видения. Будто память хорошенько подчистили.       — К сожалению, вынужден согласиться. Я превосходно очищаю разум, вытесняя ненужные мысли, но разговор с вами из памяти исчез бесследно. Просто так подобного не случилось бы, мы имеем какое-то магическое вмешательство, — улавливаю волны недовольства, но внешне замечаю лишь задумчивость. Большой палец по губам. Невыносимая привычка для мастера зелий. Ловлю пристальный взгляд. Краснею. Так, смотри на огонь, Гермиона, бери себя в руки. Это уже не первый прокол. Неужели расслабилась из-за того, что это сон? Сон…       — Знаете, профессор, даже этими словами мы не можем подтвердить нашу реальность. Как ваши слова, что вы помнили всё, проснувшись, так и мои могут быть плодом воображения каждого из нас. Подсознательным желанием решать проблему с реальным человеком, а не с кем-то, кто лишь игра разума.       В конце концов, попав в неприятности, я бы действительно хотела, чтобы рядом со мной оказался сильный, умный и рассудительный взрослый, что спокойно поможет, а не создаст еще больше проблем, как если бы со мной оказался Гарри. Я, конечно, очень люблю своего друга, но вместе мы обычно вляпываемся во что-то еще большее, чем было изначально. Невольно улыбаюсь, пока перебираюсь в кресло, окончательно согревшись. И только после замечаю пристальный взгляд. Вибрации удивления и неверия? Что вы пытаетесь найти во мне, профессор, когда прожигаете своими гипнотическими глазами? Зарываюсь пальцами в складки платья, но так и не решаюсь прервать тишину. Как и отвести взгляд.       — Тогда варианта только два. Либо мы оба настоящие, либо я — плод вашего воображения, мисс Грейнджер, — усталый голос лишен привычной язвительности, потому кажется таким чужим. Хочу вызвать его эмоции с тонной яда. Чего это ты, Грейнджер? Страшно, что и профессор может сломаться окончательно? Боишься, что видение из библиотечного дня перестанет скулить в его израненном нутре и вырвется на свободу? Мое молчание, похоже, восприняли по-своему, раз добавили: — Поясняю для особо одарённых. Если брать вашу теорию за истину, то мое воображение придумало бы кого угодно, но только не вас.       — Даже Гарри, сэр? — не сдерживаюсь и хихикаю, с каким-то изощрённым удовольствием ловя яростный взгляд. Вот так, профессор, теперь всё правильно. Я раньше не понимала слова Луны, но стоило столкнуться с вашим опустошением, как многое встало на места. Вы — один оголённый провод из эмоций. Чтобы меньше показывать положительную сторону, вы ярко выражаете негатив, за которым ничто другое людьми не замечается. Лунушка — исключение. Такая очевидная мысль, до которой столь трудно дойти. Профессор, вы всё ещё остаётесь одной сплошной загадкой. — Приношу извинения, сэр, это было лишним, хотя прелестно осознавать, что вы не отрицаете идею, что мое воображение из всех людей могло придумать именно вас.       — Ваш мазохизм известен каждой крысе в Хогвартсе, мисс Грейнджер! — смотрит с насмешкой, намекая на мои регулярные попытки лезть с помощью туда, куда не просят. Ну и что? Да, у меня обострённое чувство справедливости. Я всегда пытаюсь понять причины поступков, легко иду на контакт и стараюсь помочь. Это вы еще не знаете, что я Малфоям решила навязаться для улучшения их загубленной жизни. Ну, держитесь, откровенной я тоже могу быть.       — А вот и нет, сэр! — пересаживаюсь на край дивана, что ближе к его креслу, и открыто, совершенно не таясь, заглядываю в глаза. Видите? Если желаете, проникните в мое сознание, но обязательно поймите, что я максимально честна. Делаю глубокий вздох и перед решительным шагом замечаю вашу напряжённость. Правильно, и вам полезно поволноваться иногда. — Да, я лезу с желанием помочь другим иногда в ущерб себе, но вы — это совсем о другом. Сколько раз вы нас вытягивали из передряг? Наказывали, ругались, ядом плевались, но делали всё, чтобы мы остались живы? Каждый божий год? Не отрицайте, сэр, вы и сами знаете, что я говорю правду. И что? После всего этого вы думаете, что мой разум может воплотить для помощи и защиты кого-то кроме вас? Ни единый вариант не будет лучше! Вот так!       Заканчиваю восклицанием и чуть наклоняюсь вперед, едва ли не кожей желая, чтобы он ощутил, насколько его нахождение здесь видится правильным в моих глазах. Я бы, может, и хотела помечтать, что здесь окажется Фред, как вы бы желали увидеть на моем месте Лили, но... Если это ловушка и разум пытается спасти меня, то он ни за что не послал бы мне любимого. Я бы тогда оказалась спящей красавицей, ибо ни за что не очнулась ото сна. Вернуться в реальность, где его нет, когда он вот здесь живой, родной, теплый, то же, что и добровольно спуститься в ад из сладкой неги. А, может…       Зажмуриваю крепко глаза и по крупицам восстанавливаю в сознании любимый образ. И эти взъерошенные рыжие волосы, и озорные глаза, и небрежно сидящую одежду, когда ты пребываешь в самом разгаре творческого прилива, и лукавство, когда подначиваешь меня, стараясь смутить. О, тебе очень нравилось выводить меня из состояния непоколебимой уверенности, чтобы насладиться триумфом, когда я замолкаю, краснею и не знаю, что сказать. Или твоя любовь к флирту: постоянно осыпал меня комплиментами, а я старательно не замечала, не принимала близко к сердцу. Всё боялась, осторожничала, думала, что не время, что впереди еще много проблем. Не до любви мне совсем. И вот, как вышло. Сначала было не до любви, а потом любви стало не до меня. Забрала сердце со словами, что оно все равно мне не нужно, коли так долго и упорно отказывалась от нее. Любовь ведь никогда просто так не уходит. Только не с пустыми руками, нет. Лучше бы ты просто сердце забрала, безжалостная, лучше бы ты не забирала его. Я словно вижу твой образ, вижу неподражаемое подмигивание и игру бровей, уже не дышу, боясь упустить хотя бы мгновение, а потом…       Мир неожиданно кружится. Ваши руки, профессор, встряхнувшие меня за плечи, очень тёплые. Поразительно человечно тёплые на фоне раздраженных глаз. Я опять забылась, да? Задумалась о наболевшем и расплакалась. Вечно в вашем присутствии что-то идёт не так. Что ж это такое-то? В чьем присутствии ты теряешь разум, Гермиона? Соберись уже, для самобичевания будет иное время.       — Вы какая-то аномалия, сэр! Это уже второй раз за несколько дней, когда я в вашем присутствии теряю над собой контроль. Прошу прощения за это жалкое зрелище! — стараюсь дышать глубоко, когда отстраняюсь и склоняю голову в извинении. — Я приложу все силы, чтобы такого не повторилось. Однако, смею добавить, что все слова до были искренними. Я действительно так считаю, но, если позволите, давайте сойдёмся на том, что мы оба настоящие.       — Что? Не нравится думать, что я лишь воображение? — выдаёт ехидно, но скрещивает руки на груди, отклоняясь на спинку кресла. Вам неловко от моих действий? Ох, Гермиона... Как-то мгновенно проносится мысль, что я была чрезмерно экспрессивной и переходящей все личные границы. Еще и после успела разрыдаться. И пусть вы проявили поразительные чудеса терпения, я всё-таки боюсь лишний раз вздохнуть, пока чувствую, как щеки наливаются жаром. Тишина звучит секундами до приговора. Смешок. Вскидываю голову, удивленно смотря. — За эти дни в который раз убеждаюсь, какое знание мне повезло получить. Оно будет весьма полезным для нашего взаимодействия в течение года. Думается, таким образом вы окажитесь куда терпимее для меня. Немного неловкости и вы замолкаете. Теряетесь от всего, что не касается учёбы? Знал бы, что крики и язвительность на вас не действуют, давно бы поменял тактику.       — Это лишь частичная правда, профессор! — упрямо не позволяю себе тушеваться: спокойно пересаживаюсь в кресло напротив да вытираю мокрые глаза только что созданным платком. Смотрю на вас с куда большим спокойствием. Вас забавляет моё упрямство? — Вы знали, что подобное на меня не действует, но тогда у вас не было альтернатив.       — Намекаете на сознательное измывание над вами, мисс? — в излюбленной манере приподнимает бровь и, кажется, выглядит расслабленнее.       — Что вы! Как я могу, сэр? — фыркаю, позволяя увидеть смешинки в глазах. Они гораздо лучше слёз, не так ли? Я ценю вашу неловкую попытку меня отвлечь. — Вы лишь пытались воспитать несознательных детей, чтобы из них вышел толк. Это касается и моей чрезмерной навязчивости, и безоговорочной вере в книги.       Вы хмыкаете, но явно довольны этой пикировкой, а вот мне остаётся лишь вздыхать. Это всё, конечно, неплохо, но не приближает к решению проблемы. Что вообще можно предпринять, если, просыпаясь, никто из нас ничего не помнит?

— — — — — — — —

      — Профессор, что нам всё-таки делать? — забываю вкладывать эмоции в слова, только зарываюсь глубже в кресло и самой себе кажусь глыбой льда, которой глубоко плевать, что вокруг происходит. Тревожно.       — Не считая вашего присутствия, явных негативных последствий пока не ощущается… — говорит так спокойно и без лишней задумчивости, будто я — раздражающая константа его жизни, с чем приходится смиряться и позволять назойливой мухой кружить вокруг. Вы меня еще со Скитер сравните, сэр, я тоже умею обижаться. Глаза закатывать научилась в вашем непревзойденном стиле. Хмыкаете? Ну-ну. — То ли это банальная случайность, то ли чья-то шутка с желанием поиздеваться, а не причинить крупный вред. Начнём с первого. Вспоминайте о всех недавних изменениях, которые могли привести к подобному следствию.       — Почему сразу я? Вам тоже следует память напрячь, сэр! — щурюсь раздраженно. Мне совершенно не нравится, что меня заочно причислили к виноватой. Кривите губы, будто я сморозила какую-то глупость, и лишь пристальнее вглядываетесь в ожидании ответа. Ладно, будем считать, что ваша ноша и без этого тяжелая, пусть происходящее сейчас висит на моей совести. — Изменения, говорите? Масса смертей, приведшая к тяжелому психологическому состоянию, уже меняет всю жизнь.       Отвечаю более резко, чем желала. Ты ощетинившаяся курица, Грейнджер. Нет бы рассудительно ответить — он ведь правильный вопрос задал! — так ты только подливаешь масло в огонь. Видела же воспоминания, знаешь эту агонию и безнадёжность. Что бы там не случилось, он всегда винит себя. Молча разрушается, но продолжает выполнять долг. Вы аномально ядовиты, но еще более страшно ответственны. Не столько за себя, сколько за всех вокруг. Уверена, что и сейчас в ваших мыслях сидит волнение обо мне и желание побыстрее разобраться с проблемой, а тут я с этим несносным характером. Не только не помогаю, но давлю на болезненные точки. Прикусываю губу и виновато смотрю, сжавшись в какой-то комок запутанных нервов. Я и правда несносная гриффиндорка. Правильно шляпа отправила меня, отказавшись от идеи Когтеврана. Я бы там была совершенно неуместной.       Вы губы сжимаете до тонкой полоски, дышите глубоко и явно пытаетесь очистить разум, чтобы не вывалить тонну яда. Я с удивлением замечаю, что в нервный момент вы используете точно такой же жест, как и Гарри. Взъерошиваете волосы. Мне кажется забавной мысль, что беспорядок на голове делает вас более живым, более человечным. А еще вы расстегиваете верхнюю пуговицу рубашки — вам мало кислорода? Вы задыхаетесь?! Почти подскакиваю с кресла, но останавливаюсь, лишь наклонив корпус вперед. Пламя огня успокаивает — вы позволяете себе закрыть глаза в моем присутствии. Боюсь лишний раз вздохнуть и упустить мгновение: даже не видя, вы остаетесь силой, готовой нападать ради защиты. Ощущаю необъяснимое волнение вперемешку со спокойствием. Сейчас самое время, чтобы нормально ответить на вопрос, Гермиона.       — Новый учебный год, как и назначение старостой, вряд ли можно считать чем-то необычным, — стараюсь говорить тихо и мягко, чтобы не вызвать раздражение. Вы так и не открываете глаз, но немного киваете, показывая, что внимательно слушаете. — Возможно, дело в моем чае? Неожиданный побочный эффект от применения. Впрочем, немного странный сон еще можно к этому приписать, но такое резкое стирание воспоминаний... Сомнительно. В составе нет ничего, что влияет на память.       — Я тщательно проверил состав. Даже несносная вы можете выдавать неплохие идеи, когда дело касается чего-то простенького… — с ошеломлением замечаю мурашки на руках от этого тихого и глубоко баритона, лишенного привычной язвительности. С ума сойти. Интересно, сколько бы студенток взорвали котлы, заслушавшись и упустив реальность из виду? Невольно краснею. Что за абсурд, Гермиона?       — Ммм, и на том спасибо, сэр... — выдаю несколько невнятно, не зная, куда деть глаза от стыда. Прокашливаюсь, чтобы взять себя в руки. — Еще у меня появились личные эльфы, сэр. Мальчик и девочка. Правда, не думаю, что их привязка ко мне могла устроить такое шоу. В конце концов, среди магов случай не новый, да и никак не связанный с вами.       Заранее ожидаю реакцию и не обманываюсь. Вы не распахиваете глаза — лишь немного приподнимаете ресницы и выгибаете бровь. Да, вам, профессор, не нужно лишних слов, чтобы выразить мнение. Уж вы точно потешались и над моей бурной деятельностью, и над названием организации. Наверняка только ради веселья не объясняли, в чем я не права, наслаждаясь представлением. Впрочем, вы и не были обязаны что-либо говорить, а я была слишком гордой, чтобы слушать чьё-то мнение, когда считала себя абсолютно правой. Детский максимализм регулярно выходит мне боком. Спасибо и на том, что не стали комментировать.       — Совсем от организации я не отказалась, сэр. Просто у нее теперь иной вектор направленности! — вздёргиваю подбородок и замечаю едва видимую усмешку. Что, нравится, что невыносимая всезнайка не изменяет своим принципам? Наслаждайтесь, сэр, всё для вас. — Что ещё? Со Слизерином решили заключить мир и начать совместное сотрудничество. Если, воспользовавшись ослаблением бдительности, ваши студенты не наслали какую-то пакость, то это тоже не при чем. Но думаю, что сомнительно, ибо здесь сейчас и Слизерин, и Гриффиндор, а обе стороны своих не стали бы трогать.       — Вы что? — говорит резко и столь стремительно распахивает глаза, что я вздрагиваю от неожиданности. Кто бы сомневался, что известия о ваших подопечных вызовет куда больше эмоций. В этом вы очень предсказуемы. И милы в неизменной заботе? О чём ты думаешь, Грейнджер? С кресла вы всё-таки не встаете, а я уже ждала, что решите хорошенько встряхнуть и вытащить все подробности. Только молнии метаете и обещаете кару, если я продолжу молчать. Отворачиваюсь к огню, чтобы скрыть улыбку.       — Инициатива моя и Малфоя. Ничего особенного. Пока что собирались лишь раз в нашей гостиной небольшим составом и обсуждали, что можно предпринять, чтобы вражда стала лишь соперничеством, а не ненавистью. В любом случае, любые глобальные задумки будут обсуждаться с руководством, не волнуйтесь! — ободряюще улыбаюсь, пожимая плечами. — Гриффиндор не собирается втягивать ваших студентов в авантюры. Тем более они достаточно рассудительны, чтобы не ввязываться во что-либо вредящее и не приносящее выгоду. Они хорошо понимают, что сейчас им любая мелочь может аукнуться.       — Хотелось бы верить в вашу сознательность, но она явно под вопросом, учитывая, что в половину авантюр вы сами втянули Поттера. Чего стоит только первый курс, — фыркает и смотрит ехидно, когда мне же остаётся краснеть. Да, тогда я точно была увлечена разгадыванием тайны и границ не видела. Впрочем, в последующие годы ситуация особо сильно не менялась. Так, уводим тему, уводим.       — О, точно. Я на днях с Полумной посетила загадочную лавку со всякой всячиной. Забытый миг. Возможность дать жизнь забытой и уже ненужной вещи, — говорю неспешно, стараясь вспомнить все детали. Усидеть не получается — встаю на ноги, наматывая круги перед камином. — Продавец показался странным, будто знает гораздо больше, чем говорит, а говорит же так, что двусмысленность ощущается во всём. Мне оттуда Луна заколку подарила, а еще...       Взгляд скользит в пространстве, пока не натыкается на то, что заставляет молчать. Нет, это же не может быть правдой? Простое совпадение, да? Совершенно не замечаю, как профессор оказывается за спиной с желанием понять, что так привлекло моё внимание. Так до слуха доносится вопросительное мычание, а следом — равнодушный хмык.       — Подарок Альбуса. Не помню уже, в честь чего. Сам подарил, сам поставил на полку. С тех пор так и находится здесь, — выдаёт задумчиво, явно вспоминая момент дарения. — С этой статуэткой что-то не так, мисс Грейнджер? Я ничего не смог найти. Просто лицо, вырезанное из мрамора.       Поворачиваюсь заторможенно, продумывая все возможные варианты, потому упускаю то, насколько близко за моей спиной находился профессор. Стою почти впритык — чтобы посмотреть в лицо, приходится отклонять назад голову. Ему же — опускать вниз. Молчим оба, удивлённые этой абсурдной ситуацией. Насколько мы позволили друг другу войти в личное пространство, совершенно упустив момент, когда это началось? Всё-таки вы чудовищно высокий, чем постоянно пользуетесь, чтобы нависать грозовой тучей. Так почему же сейчас я ощущаю совершенно иное? Будто меня закрыли ото всех бед. Забытое чувство защищенности. Не знаю, что вы заметили в моих глазах, но отстранились первым, ожидая ответа.       — Статуэтка. Продавец подарил мне точно такую же. Они похожи, как две капли воды. Еще и назвал заклинание, что может пробудить воспоминание предметов, если в них достаточно магии. И нет, я не использовала его, некогда было. Просто оставила на рабочем столе украшением. Работа-то изумительная, приятно любоваться. Но вот я вижу точно такую же у вас и уже не знаю, что думать.       Перебираюсь обратно в кресло, вы — берёте в руки фигурку. Уверена, у нас обоих ощущение, что тайна скрывается именно в ней. Ничего другого, что можно было бы назвать подозрительным, со мной не происходило за последнее время. Если это не влияние какого-то артефакта, то только заклинание мага, но тогда угроза может быть в любом лице. Лучше сосредоточиться на более конкретном варианте, чем гнаться за эфемерным. Ставите мрамор на место и резко поворачиваетесь, смотря на меня с какой-то решительной прищуренностью. Съёживаюсь.       — Идемте в вашу комнату, необходимо посмотреть, что вы там с легкостью приняли, — раздраженно хмурится. — Войну прошли, а подарки от незнакомцев принимаете без проверки. И вот как вас не считать ребенком, мисс Грейнджер?       — Простите, сэр... — смотрю в пол, вздрагивая от неожиданных мурашек. Право слово, Гермиона, почему ничего тогда не вызвало твоих сомнений, будто всё так и должно быть, будто всё совершенно нормально? Откуда нездоровое доверие, если за мгновение до я в каждом видела опасность? Слишком подозрительно.       Пока я морщусь от мысли, что вновь придется идти длинный путь босиком по холоду, успеваю заметить, что профессор становится каким-то прозрачным. Судя по его напряженному взгляду, со мной происходит то же самое. Мы определённо забыли, что любому сну свойственно заканчиваться. В каком-то отчаянном жесте он делает шаг в мою сторону, но схватить за плечи уже не может — руки проходят насквозь. Так перед тем, как окончательно проснуться, я вижу его непомерно серьёзные глаза и слышу каким-то эхом голос.       — Как только проснетесь, не думайте ни о чем другом, сразу возьмите пергамент и запишите самое важное, а потом пулей спускайтесь ко мне. Всё, как можно быстрее. Может, нам повезёт.       Повезёт, говорите? Хочется верить. Мир растворяется в тот же момент, как ускользает облик профессора. Я просыпаюсь.