Малахитовая Шкатулка

      Подниматься с самых низов, раненым и измотанным, карабкаясь по чужим головам, чтобы забравшись вверх, получив уважение и власть, вновь упасть — это не то, чего ожидал Шэнь Цинцю от своего пути в качестве Небожителя.       Его горло беспощадно дерёт, перед глазами густой туман — то ли от лихорадки, то ли от накатывающих слёз — а ноги еле волочатся следом.       Шэнь Цинцю, Бог Войны, Сюя — пал.       Он задаётся вопросом почему не перестал существовать после грандиозного позора; почему не испарился, как случается со всеми остальными небожителями, лишившимися последователей, но ответить некому. Быть может, тогда, не все верить перестали? Возможно, что…       Нет.       Ему сложно представить, что на этой земле по-прежнему живёт кто-то, кто до сих пор в нём не разочаровался. Кто ещё молится Сюе. Или о Сюе.       Должно быть, это лишь часть наказания. Существовать, будучи опущенным в грязь. Ненавидеть самого себя, проклиная и виня за каждую ошибку. За те ошибки, которые в эту точку жизни его и привели. В точку невозврата.       Шэнь Цинцю… Ох, нет, он уже не прославленный мастер Сюя.       Цзю. Снова Цзю, обычный рабский мальчишка, вынужденный убивать ради выживания.       Он хватается дрожащими руками за проклятую кангу, опоясывающую шею — как страстно хотелось бы её с молочной кожи содрать — и рвано выдыхает. Когда глаза начинают темнеть, убаюкивая его в бессознательность, он не сопротивляется.       Смерть будет освобождением.

***

      Когда он открывает глаза, то сталкивается с расписным, немного потресканным потолком незнакомого храма. Голова раскалывается, ударяя по вискам. Цзю сухо кашляет, приподнимаясь на локтях.       Он не один. Справа от него, прямиком на полу, пачкая белоснежные одежды, восседает юноша.       — Очнулись, молодой господин?       — Кто ты?       Его собственный голос неизменно высокомерный, немного раздражённый, пускай сил злиться сейчас и нет. Незнакомца, неотрывно читающего потрёпанную книгу, это ни капли не смущает.       — А ты? — вместо этого фыркает он, приподнимая на него пустой взгляд. — Я отыскал тебя неподалёку у храма. У тебя был жар. Мне удалось его сбить. Меня зовут Юань, к слову.       У Юаня мягкий голос, эфемерные черты лица, напоминающие его собственные, и странная, напрягающая аура, закрадывающаяся под кожу сотней шипов. Цзю, почему-то, не пугается. Что может произойти с человеком, что уже лишился всего? Хуже явно не будет.       — Что это за храм? — вместо благодарностей цедит он, потирая заспанные глаза.       — Один из заброшенных храмов Бога Войны, Чэнлуаня. Не в лучшем состоянии, но это ближайшее место в округе, где тебя можно было уложить.       Шэнь Цзю запоздало замечает мраморную фигуру своего бывшего брата по оружию, покрытую толщей пыли. Затыкается. Воспоминания болезненно пестрят в подкорке мозга, и перед глазами мелькает взволнованный, брошенный последним, взгляд Лю Цингэ перед его падением.       Должно быть, он в нём очень разочарован.       Не сильнее, чем Шэнь Цинцю в себе, конечно, однако…       — Цзю. Меня зовут Цзю, — всё же представляется он, криво приподнимая уголки губ; выходит скорее оскал, чем улыбка. — Ты ведь не человек, Юань?       Не может им быть. Слишком холодит душу его присутствие под боком для обычного человека.       — Ты тоже, — не теряясь, посмеивается Юань, указывая на его перебинтованную шею. — Кангу я припрятал. Не ходи так в округе. Конечно, вряд ли кто-то догадается, что ты бывший небожитель… Необразованных слишком много. Но рисковать не стоит. Не с твоей-то репутацией, Шэнь Цинцю.       Собственный титул — бывший титул — вызывает отторжение.       Он поправляет ослабившийся узел на шее, недоверчиво щурясь. Чужая осведомлённость и полное отсутствие информации о новом собеседнике напрягает.       — Ты призрак?       — Теперь да. В прошлом был Небожителем.       О.       Шэнь Юань, в таком случае. Неудивительно, что кажется таким отдалённо знакомым.       Небожитель, павший с Небес ради Короля Демонов. Хорошо знакомая легенда, выцветшая с годами, ставшая практически мифом, но по сути — чья-то жизнь. Настоящая. Когда-то давно, услышав его историю впервые, Шэнь Цинцю закатил глаза, назвав сидящего перед ним ныне юношу глупцом. Сейчас отчего-то не поворачивается язык.       Наверное, от осознания что это была всего лишь зависть. Каково это, когда такие великие люди готовы пасть, ради самых настоящих зверей?       — Так и не нашёл его, да? — исключительно любопытства ради спрашивает Цзю, поднимаясь на ноги; его ещё немного штормит по сторонам, но он придерживается столика с подношениями, слабо балансируя.       — Осталось совсем немного, — с неприкрытой радостью сообщает Шэнь Юань, не сводя с него пристального взгляда. — От голода ты не умрёшь, скажи спасибо канге, но кушать теперь придется. В соседнем зале я оставил тебе немного свежего хлеба и фруктов. Кушай.       Он не ожидал — и думать не смел — что начало его новой жизни, лишённой прикрас, будет сопровождаться чьей-то помощью. Ему казалось, что он вернётся туда же, откуда пришёл: в одиночество и разруху, без возможности сомкнуть глаза в спокойствии.       Он снова ошибся.       Он так часто ошибается.       — …Спасибо.       — Мгм, обращайся.

***

      С Шэнь Юанем долго он не задерживается; делит крышу не больше месяца. Но этого на удивление достаточно, чтобы он получил несколько важных уроков от старшего. Как касательно его поведения, так и наставлений на будущее. В конце концов, кто даст совет лучше, чем некогда павший бог?       От Шэнь Юаня с чистым сердцем он не уходит — нет, в нём ещё слишком много копоти, оседающей по всему телу плотными облаками — однако некоторую свободу чувствует. Достаточную, чтобы напоследок коротко улыбнуться призраку, чуть опустив голову; не поклон, но все ещё выказывание уважения.       Это уже хорошо, не так ли?       Шэнь Цзю — так теперь его называют в народе — странствует. Много, бесконечно долго и не всегда легко. Время от времени о себе дают знать фантомные боли ранений из прошлого — ноет нога, травмированная руками Цзяньло ещё до Вознесения; пощипывают шрамы от порки, акт наказания в доме Цю; всё то, что за века купания в роскоши забылось, медленно всплывает вверх — и в такие дни, Цзю кажется самому себе жалким.       Хотя и к этому постепенно привыкает.       В особенно холодные ночи, где-то между одиннадцатым и двенадцатым месяцем в году, он всегда ночует в храмах Лю Цингэ. Этакая символичная традиция, приобретённая после первого пробуждения в качестве изгнанного бога.       Храмы Чэнлуаня всегда переполнены людьми. Здесь неизменно по-домашнему тепло, а величественные статуи отсвечивают золотом и серебром, великолепно передавая суть этого божества.       Порой Цзю ощущает себя достаточно одиноко, чтобы свернуться клубком у этих возвышенных статуй. Достать из кармана одежд последнее, что у него от прошлой жизни осталось — небольшая жемчужина, нанизанная на тонкую нить; подарок Цингэ — и забормотать воспоминания из прошлой жизни, стараясь придерживать их как можно ближе к сердцу. В страхе забыть.       О временах, когда Чэнлуань с Сюя друг друга на дух не переносили, периодически ругаясь из-за территорий. И о тех днях, когда степенно налаживали контакт, в неловких попытках друг друга поддерживать. И о тех недолгих, но таких тёплых утрах, когда Цзю по пробуждению удавалось увидеть такую редкую картину: растрёпанный ворох тёмных волос и заспанного грозного генерала, прижимающегося к его груди.       Реже он задаётся вопросом видит ли его Лю Цингэ. Смотрит ли сверху, слышит ли его слова? Интересуется ли он по-прежнему его судьбой или отрёкся ещё давно? Ему не предначертано получить ответа, однако порой Цзю разрешает себе думать, что богу Войны он небезразличен.       (Что его больше не оставят, не забудут, как то сделал Юэ Цинъюань.)       В такие ночи ему представляется, что эти многочисленные статуи — настоящие. И тогда ему мерещится, что они отзываются на его слова, подзывают к себе тихим: «Шэнь Цинцю». Почти неслышным, но неподдельно тёплым. И в компании безжизненных копий он засыпает лучшего всего.

***

      Шэнь Цзю не ожидал, что когда-нибудь вознесётся вновь.       Скандал, с которым его отсюда прогнали взашей, очернив и возненавидев всей Небесной Столицей, был слишком масштабен, чтобы кто-то смел предположить, что Сюя вернётся.       Только вот… Он здесь, ступает по белоснежным плитам подошвой потрёпанных сапог, вслушиваясь в звон колокола, оповещающий о вознесении новом Небожителе.       Шэнь Цзю, Покровитель Обездоленных.       Пфт, века назад он бы расхохотался, ударив любого, кто бы посмел предположить, что он, Бог Войны, опустится до такого. А теперь у него нет ничего, даже избитой гордости, которая казалось бы является скелетом его существования; самой его основой. За плечами у него отныне горы пусто прожитых лет, бесконечная усталость и тоска.       Поэтому он принимает этот дар свыше, как нечто свойственное. И ненадолго задумывается о детях, за которыми приглядывал, будучи на земле.       О малышке Нин Инъин, дочке одной из проституток, что погибла в ходе родов. О Мин Фане, которого из дома прогнали свои же родители. О осиротевшем Ян Исюане, который так сильно напоминал ему кое-кого конкретного. Что же с ними теперь будет теперь? И почему это его волнует? Неужто… Как странно. Он ведь никогда не привязывался к людям так сильно, так что же сталось?       — Шэнь-шисюн!       Бархатистый голос окликает его с неподдельной радостью, и Цзю застывает, судорожно пытаясь вспомнить кому он принадлежит. Такой знакомый… И одновременно чужой.       На него смотрят голубоватые глаза, и по тёмно-зелёным одеждам он догадывается: Му Цинфан, Небожитель Медицины. Его старый… Кто? Друг? Разве его из прошлого можно было бы назвать чьим-то другом?       — С возвращением, Шэнь-шисюн.       Шэнь Цзю натягивает улыбку.       Почему он не испытывает должного восторга от этого самого возвращения? Почему ему пусто?       — Му-шиди, — он кивает. — Здравствуй.

***

      Они неторопливо следуют по не изменившимся коридорам, пока Му Цинфан без устали делиться событиями упущенных Цзю дней: разглагольствует об отмеченных праздниках, о новых небожителях, и даже о бедствиях. Обо всём, что ныне Цзю не беспокоит ни капли.       Тем не менее, он всё равно слушает — надеется, услышать хорошо знакомое имя мимолётом — периодически выдаёт язвительные комментарии, и мычит.       — Ты не хочешь ничего спросить, Шэнь-шисюн? — наконец, интересуется Му Цинфан, останавливаясь неподалёку от бывшего дворца Сюи.       О, он хочет.       На свой, по-прежнему отливающий золотом и изысканностью замок даже не смотрит; только гипнотизирует вечное жилище Чэнлуаня, судорожно задаваясь вопросом чем все эти годы занимался Лю Цингэ. Спросить не решается.       — Мой дворец всё ещё стоит неизменным. Почему?       Му Цинфан удивлённо приподнимает брови, а затем, будто что-то осознав, мягко улыбается:       — Лю-шисюн запретил к нему прикасаться. Сказал, что ты вернёшься.       В горле предательски пересыхает.       Лю Цингэ, он…       — О, — тихо выдыхает он.       О.       И не сдерживается.       — Где я могу его найти?       Он так долго ждал их возможной встречи. Так часто вспоминал — практически ежедневно — видя его призрака в других людях. Так часто надеялся, что Лю Цингэ как-нибудь появится во сне, приятным наваждением. И так… По-человечески скучал. Разве мог он оставаться безразличным, услышав, что Чэнлуань в его возвращении верил?       — Думаю, он у себя.

***

      Шэнь Цзю бы солгал, сказав, что никогда не думал о своём последнем верующем.       Просто однажды безграничная злость — на себя, по большей части — отпавшая после после годовых скитаний исчезла. И тогда, на её место пришло простое осознание того, что ни одно заклятие в мире не могло бы удержать Небеса от исполнения своей божественной кары. Как бы сильно его не ненавидели люди, лишись он действительно абсолютно всех последователей, то прекратил бы существования, превратившись в пыль. Этого так и не произошло, а значит…       Кто-то в него ещё верит. Молится.       Размышления о таинственном последователе веками ютились в темнейших уголках его разума. Мысли были самыми разными, но в основном Цзю это создание ругал, прозывая в сердцах безнадёжным идиотом, избравшим не того бога. Ругал, и всё равно прятал улыбку за рукавами потёртых одежд.       Однако не единожды, ни разу за всё это время, даже в самых смелых мечтах, он не смел предполагать, что этим верующим окажется… Он.       Лю Цингэ, бравый Чэнлуань никому никогда не молится. Это заведомый факт, простая истина. Он не уважает богов; не уважал ни когда являлся простым господином на пути самосовершенствования, ни тогда, когда возвысился сам. Не уважает он и тех, кто смеет на богов полностью полагаться. В этом Шэнь Цинцю с ним зачастую соглашался.       И потому Цзю бы в жизни не поверил, что Лю Цингэ, его Лю Цингэ, ежедневно склоняет колени перед чужими статуями и доверяет молитвы божеству. Да ещё и какому!       Вот только…       — Надеюсь, ты сегодня кушал, — приглушённый шёпот разлетается по пустующему помещению. — Возвращайся скорее. Терпеть компанию остальных богов Войны становится невозможно.       Цзю затаивает дыхание.       Лю Цингэ некоторое время молчит; брови сходятся на переносице, и он нервно жуёт нижнюю губу. В тёмном освещении, с единственной зажжённой свечой, освещающий алтарь Сюя, он не похож на великое божество. Скорее, на обычного человека. Человека, терпеливо ожидающего возвращения возлюбленного.       — Шэнь Цинцю… Я… — запинается. Колеблется, так и не способный сказать, то что хочет. — Шэнь Цинцю.       Сколько ночей, дней, провёл Лю Цингэ так? Сколько веков ожидал его возвращения, ни разу не сдаваясь, продолжая верить? И как Цзю когда-нибудь мог подумать, что этот упёртый мужчина оставил его?       — Лю-шиди, — Шэнь Цзю зовёт, не до конца осознавая собственные действия. — Лю-шиди, я вернулся.       Лю Цингэ не двигается. Даже не вздрагивает. Как если бы образ Шэнь Цинцю уже являлся ему в прошлом, приветствуя после долгой разлуки, и неизменно оказываясь дурным сном.       Лю Цингэ реагирует лишь тогда, когда Сюя сокращает между ними расстояния, падая совсем рядом. Укладывает ледяные руки на крепкие плечи, жмётся щекой к напряжённой спине. Тот мигом взволнованно вздрагивает, задерживая дыхание. Цзю лишь терпеливо повторяет:       — Лю-шиди. Я здесь.       Чэнлуань так резко разворачивается к нему лицом, что почти лишает равновесия. Поражённо стискивает щёки, изучая пристальным, немного поблескивающим на свету взглядом.       Цзю знает, он едва ли напоминает себя прошлого. Всего лишь пустынный отголосок былого величия. Шёлковые волосы лишены божественного сияния, лицо сильно осунулось, а усталость пролегает по его лицу, проглядывая в каждой детали. И тем не менее, Лю Цингэ смотрит на него так, словно видит перед собой что-то восхитительно прекрасное. С искренней нежностью в глазах.       Лю Цингэ его любит.       Столько путешествовал, столько людей изучал, а во многом всё равно остался слеп. Не заметил что его преданность взаимна. Что, впервые, кто-то любит его также рьяно, как и он сам.       — Вернулся, — то ли вопрошает, то ли утверждает Лю Цингэ, позволяя редкой улыбке расползтись по лицу.       — Вернулся, — глупо соглашается Цзю, игнорируя жжение в глазах.       Не в Боги вернулся, и не в Небесные Чертоги.       Домой вернулся.