Лапы, кобелина!

Моя Тэ, приезжай. Моя Чонгуку стало плохо.

Мой Что??!!!!!! Тэхён залетает в квартиру, раскидывая обувь по разным полюсам, и слегка шаткой походкой идёт проверять комнаты. — Чонгук! — вопит он отчаянно, — Чонгук, ты где?! — Чего ты орëшь, как вдова безутешная?! — шикает Чирон, прикрывая за собой дверь спальни, — Спит он, плохо ему. — Это я винова-а-ат! — пьяно тянет Ким и бьёт себя в грудь, — Я-а-а! Чирон смотрит строго и кладёт руки поперёк груди. — Ты додумался, признавайся? — Я виноват! — продолжает голосить парень, всхлипывая. Лицо у него — просто искусство: слюни, сопли, травинки, прилипшие к влажному лбу. Хоть дерьмом собачьим не вымазался — и то хорошо. — Конечно, виноват! — скрипит зубами бывшая, — Кто так делает, а? У Чонгука… — задумывается, — у Чонгука травма моральная, с детства ещё. И болезнь. Да. — Что у него? — сглатывает Тэхён и расширяет глаза в испуге. — У него эта… Эммм… — Чирон смотрит в потолок, ища подсказку, — Вагинофобия, вот! — почти радостно восклицает, — Пиздобоязнь, по-нашему. Тэхён давится слюной и ошарашенным шёпотом переспрашивает: — Пиздобоязнь? Чирон кивает, хмурится, изо всех сил жмёт губы и вообще ведёт себя странно, но набуханному человеку это незаметно. Добрый Тэхён ведь и правда думает, что проебался и кому-то прямо сейчас в натуре хуëво из-за их с близняшкой глупых игр. — Ну да, — убедительно кивает, — пиздобоязнь. Он в десять лет как бабушку в бане голую увидел — так всё, сдвиг по фазе. Головушка того, — стучит кулачком по виску, — ëбу дала. — Какой ужас! — искренне ужасается Ким, зажимая ладонями рот. Такого поворота он не ожидал. Всхлипывая, приваливается плечом к стеночке и начинает задушенно реветь. — Э-э-э! — хмурится Чирон, теряясь, — Ты чего? Плачешь, что-ли? — Пла-ачу! — кивает. Ну стыдно ему, хуле. И Чонгука жалко очень. А ещё грусть такая накатила — пиздец, так и охота обрыдаться и чтобы пожалел кто. — Бля… Ты это, прекращай давай… — не работает, — ну хочешь, посиди с ним рядом, я пока в аптеку круглосуточную схожу? Ага, Чирон, в аптеку, да-да. И с каких это пор пиво в аптеках продаётся, интересно? А Тэхён — всё ещё добрый и в доску бухой, он верит и повторно кивает, радостно шмыгая носопырками. — А можно? — Можно, — подтверждает, — если осторожно. — предупреждает, — Я тогда за лекарством туда — и обратно. Смотри у меня, если Чонгуку хуже станет — глаз на жопу натяну. — Не н-надо натягивать, — Тэхён машет ладонями и головой, — ему и так плохо. Закатив глаза, Чирон цокает и уходит. Растерянный и виноватый взгляд парня мечется между полом и потолком и он, наконец, решается перешагнуть порог спальни. Поверженный шкаф лежит поперёк кровати с закрытыми глазами, весь красный, и хрипло дышит. То ли пытается удержать в себе дикий ржач, то ли и правда пиздобоязнь, откуда Киму знать, какие у ней симптомы? Осторожно приблизившись, он смотрит на больного сверху вниз и шепчет: — Чонгук? Чонгу-у-ук? Ты прости меня, а? Тэхён и так боится оставаться с ним наедине, но когда тот подскакивает на постели и начинает орать, пугается до усрачки и вжимается спиной в стену. — Нет! — верещит Чон, — Не подходи! У тебя пи… Пиз… Помогите!!! — Нет-нет-нет! — умоляюще повторяет Ким, бросаясь к нему, — Это Тэхён, это я! Член у меня, член, слышишь? Я мужик! — Я тебе не верю! — забившись в угол, орёт шкаф, — Я сам смотрел! Ты девочка!!! — Да не девочка я, — едва не плача, — успокойся, пожалуйста. — Чонгук мотает головой, и вздохнув, Тэхён решается проявить истинное мужество, — Хочешь покажу? «Будто ты не хочешь» — это вклинивается внутренняя сука, но он её успешно игнорирует. — Покажи, — неуверенно тянет Чон, с обидой косясь на парня, — только если там опять это… Это самое… Скорую сам будешь мне вызывать! Тэхён жмурится и со вздохом быстро оттягивает штаны с трусами вниз, демонстрирует и также быстро прячет свои драгоценные причиндалы. — Ничего я там не увидел! — Чонгук давится протестами и слюной, — Нормально покажи! Ким сдвигает брови и с маской мамкиного героя на лице спускает штаны до щиколоток. Челюсть Чона падает примерно туда же. — Веришь теперь?! Шкаф наглеет (кто бы в этом сомневался?) и подползает ближе. — Красивый, — с видом профессионального оценщика членов выдаёт, — теперь верю. Вы не подумайте, Тэхён от алкоголя краснеет, а не от того, что его писюн впервые в жизни получил настоящую похвалу. Обычно ему перепадает: «Ой, какой крошечный!», или: «А он точно уже стоит, может, ещё подрочим?» Когда ты мужик в расцвете сил, хочешь-не хочешь закомплексуешь от таких комплиментов. А Чонгук вот заценил, одобрил. Так Тэхёна ещё никто не радовал. — Спасибо, — смущённо улыбается. И стоит, как дебил, с оголëнным передом и задом, напрочь о том позабыв. А хитрожопому шкафу только этого и надо. Сидит себе, любуется, языком прищëлкивает, точно примеривается. Его крошки-писюны не пугают, даже, скорее, радуют. Ну находит он в этом что-то милое, что вы сделаете? А Тэхён весь милый, особенно когда расслабляется и перестаёт строить из себя брутального самца кусок. Чон понимает, что назавтра тот и не вспомнит про эту замечательную сцену, но оно и к лучшему, а то фрик-аут и истерика случатся уже у Тэхёна и уже настоящие. — Кого я в клубе целовал? — серьёзно, внезапно, врасплох, — Тебя или сестру твою?! — сердится. Пьяный-не пьяный, Ким что-нибудь да соображает. Приходит в себя, мигом штаны до сосков натягивает, глаза куда деть не знает. — С-сестру, — лепечет. — Уверен? — Чонгук поднимается на коленках и пошло подманивает пальцем, — Иди, проверять будем. — Ка-ак проверять?! Зачем проверять?! — Затем. Не могу же я жить с осознанием того, что бабу целовал… — Женщину, — поправляет деликатный кашель. — Ну женщину, да, — согласно кивает Чон, — так вот. Если я не тебя целовал, значит, придётся мне полежать месяц-другой в больничке. Реабилитироваться буду. А если тебя… — хитровато щурится, — значит, ты мне ещё одно свидание должен будешь. — С чего это?! — возмущается Ким и визжит (визжит, блять!), когда его нетерпеливо притягивают за руку. — Компенсация, — выдыхает Чонгук в хорошо знакомые губы и не теряя ни времени, ни самоуверенности, целует их снова. Тэхён вяло дёргается, а потом вспоминает, что пьяный, (а с пьяного какой спрос, да?) и засасывает Чона похлеще дорогого пылесоса. Чонгук чувствует, что тот дрожит весь, и еле как сдерживает победную ухмылку. Вместо этого гладит успокаивающе по спине, прижимая к себе, но не слишком сильно, и технично сползает рукой к заднице. Давно не мял, соскучился. Кима как током прошибает. Он распахивает глаза, начиная, наконец, понимать, что он, где и с кем делает. Охуевший мозг орёт: «Ахтунг!», сука внутренняя его в жопу посылает и просит Тэхёна не останавливаться, а он честно не знает, кого из этих долбоëбов ему послушать. Ничего не знает. Как его в койку кладут, не знает. Как ласкают, не знает. Так и отключается, разомлевший, слабый и с какого-то хера счастливый. Чонгук идёт за печеньем. В кухне горит свет и тихо разговаривают. За столом как две закадычные подружани сидят сестры, его и Кима, лупают семечки и потягивают холодненькое пиво. — Чë он там? — Таëн ухмыляется, — Живой? — Да не трогал он его, — Чирон смотрит на брата, — не трогал же? Начни они трахаться — мы б с тобой услышали. Чон усмехается и садится напротив мадемуазелей, хрумкая печеньем. — Спит он, — говорит. — Наклюкался, — Таëн хихикает, — после клуба, видать, продолжение себе устроил. Испугался, что у него стояк на мужика, стресс решил запить. Гадины девушки хохмят, Чонгук осуждающе качает головой. — Подумаешь, выпил человек. — О-пачки. Смотри-ка, защищает уже, — толкая собутыльницу локтем, стебëт Чирон, — рыцарь голубых кровей. — Ты мне брата обидишь — яйца откушу, — Таëн серьёзна как никогда, — ты не смотри, что я тебе его охмурить помогаю. Я Тэхёна всяким мудакам перекачанным в обиду не дам. — Не мудак я, — слабо отмахивается. — Не мудак он — актëр, — соглашается Чирон, — и хуйло ебаное. Я же, сука, поверила, что ты сознание потерял, рожа твоя ублюдская! — Хорош, хорош, — Таëн кивает, — даже я не раскусила. А раскусываю я хорошо, — хмурится, — особенно яйца мудаков, которые Тэхёна обижают. — Да не обижу я, — вздыхает. — Так. Ладно. Когда именно ты просëк подмену? И как, блять, я что, плохо играла? — В машине, — усмехается Чон, — по дороге домой. Вы похожи, но совсем не одинаковые. Глаза одни, а взгляды разные. Улыбка у него добрая, у тебя — наглая. И фигура, извини, конечно, но твоя с ним рядом не стояла. — Э, бля! — Таëн кидает в него семками и получает подзатыльник от Чирон: — Куда, блять, только пол вместе мыли, дубина! — Сорян, — кланяется та, возвращаясь к теме, — чë с фигурой не так-то?! — У Тэхёна бëдра, пресс… Всё натренированное. А у тебя мягкое, — морщится, — как вата. — Ну и нахуя ты её жамкал, если вата? — подозрительно выгибает бровь Чирон, а вторая кивает. Спелись, блять. — Проучить хотел. Узнать, как далеко она зайдёт. Все трое тихонько посмеиваются. Чонгук доедает вторую пачку печенья и осознаёт, что нихера он не наелся. Поднявшись из-за стола он отодвигает крышку кастрюли и причмокивает в предвкушении, глядя на горку аппетитных котлет. Вооружившись вилкой на ходу, идёт к стеллажу с тарелками, и останавливается в недоумении. — Систа? — голосом надвигающейся грозы. — М? — Где мои тарелки? — обращает к Чирон взгляд маньяка-потрошителя. Чирон сглатывает и привстаёт, поглядывая на Таëн в поиске защиты. — Такие белые и круглые? — предполагает та. — Д-да, — сквозь плотно сжатые зубы цедит Чонгук, не спуская глаз с сестры. — Фарфоровые, с золотистым ободком? — Да. — С розочками? — Блять, да! — орёт, — Где мои розочки, Чирон?! Чирон не отвечает, она занята нашëптыванием молитв, пока осторожно ползёт к двери. — Так мы это, — улыбаясь, Таëн жмёт плечами, — пока тут пиздились, разъебали твои розочки. Чонгук наощупь тянет выдвижной ящик и хватает оттуда скалку. Хорошая скалка, добротная, мать её всегда нахваливала. Он сестре готов многое простить. Чирон и материт его, и виагру в еду добавляет — ладно. В семье не без урода, как говорится. Но розочки — это, сука, прям, край. Прям, предел. Тэхён мирно спит, улыбаясь во сне зацелованными губами. И невдомёк ему, что импровизированное брачное агентство с его родной сестрой в составе решило его сосватать одному бесячему, но горячему шкафу. И он не знает, что за стенкой в этот самый момент разразилась настоящая война миров, где Таëн, спасая подругу, поливает Чонгука пивом, Чонгук, гоняясь за сестрой со скалкой, поливает её матом, а Чирон, прячась за Таëн, хохочет и плачет одновременно, с ужасом глядя на в рот выебанные ковёр и диван. Тэхёну снятся милые, но чересчур огромные зайцы с похабными улыбочками. Он, вроде, и хочет себе взять одного, заласкать да всяких глупостей наговорить, но колется ему, боится. Так и проводит эту сладкую ночь. Жестокое утро будит головной болью и ощущением дежавю. Кажется, Ким уже просыпался от минета где-то в пределах прошлой недели. Но быть ему блядью, если то, что с ним сейчас делают — не самое охеренное на свете чувство. Тэхён смотрит вниз, где под одеялом (и у него между ног) размеренно двигается чья-то (чья же, блять?) голова, и от возмущения не может вспомнить родной язык, только стонет и визжит на всю квартиру. Он догадывается, кто главный виновник в этой некрасивой, непристойной и дикой ситуации, но остановить его пока не может. Ну нельзя от таких подарков отказываться! Слишком, сука, хорошо, слишком старательно его обрабатывают. Чонгук слушает стоны и работает усердней, сжимает в горле кончик головки, обводя языком ствол, и то яростно насаживается, то замедляется, довольно причмокивая и присасываясь к каждой венке. Сам кайфует и тащится от того, как сильно Тэхёна от него ведёт. Пальцами нежно массирует потяжелевшие яички, а другой рукой шарит по бедру, наглаживая и лаская. Знает, что Кима переклинит потом на скандал, но Чон готов извиняться. Он если решил добиться, то назад уже не отступит. Парень под ним срывает голос, забыв про стыд, и робко толкается навстречу. Чонгук поощряет. Обнимает, приподымая, бёдра, хватаясь за ягодицы, и позволяет Киму руководить. Тот трясётся, весь мокрый уже, и думает только о том, что кончит уже вот-вот, а так не хочется, хочется растянуть, потому что так охуенно ему ещё не было. Не будь этот шкаф шкафом — женился бы без раздумий. Тэхёна колотит крупная дрожь. Кожа дымится — кровь под ней давно кипит. Нечаянно он запускает руки под одеяло, нащупав мягкие, приятные такие, волосы, и осторожно сжимает, точно голову массирует, толкаясь глубже и замирая. Для Тэхёна происходящее и так — полная неожиданность, но теперь и Чонгук офигевает вместе с ним, потому что никак не рассчитывал услышать своё имя. Ким так красиво и высоко его выстанывает, что бедный-бедный шкаф не выдерживает и спускает себе в штаны, тоже, кстати, с именем. Тэхён тяжело дышит, сам красный весь, и облизывает пересохшие губы. Так ему ещё никто не отсасывал. Чон подымается и ложится рядом, тоже видок имеет не лучше. Потный, в сперме и слюне, но счастливы-ы-ый — до жопы и обратно. — Доброе утро, кис, — невинно улыбается и ждёт, пока Ким откроет глаза. Ким глаза не открывает. Бочком он подтекает к краю постели и мягко шмякаясь вниз, ветром ретируется из спальни. Чонгук охуевше смотрит ему вслед и чувствует себя использованным в первый раз в жизни (экскьюзми? Кто кого использовал?). Тэхён в душе не ебëт, как он добрался до собственной квартиры и сколько просидел в ванной, рыдая, как пробитая целка. — Что он сделал?! — орёт Таëн, кажется, собираясь пробить дыру в двери кулаками, — Тэхён, мать твою, что он сделал, я спрашиваю?! Не скажешь сам — я пойду и ему, жопоногу, все яйца поотрываю! Ким всхлипывает и идёт открывать. Прячась у близняшки на плоской груди, жалуется: — Чонгук… Чонгук мне отсоса-а-ал! — Ну и? — непонимающе. — И мне… Понравилось…