Лапы, кобелина!

Уйма тяжёлых вздохов, бокал винишка и две насилу выжатые слезинки. Тэхён сидит напротив зеркала и грустно-красиво страдает, кайфуя от собственного отражения. Страшного, по сути, ничего не произошло, подумаешь, минет ему сделали. Ему, мужику, другой мужик сделал минет. — Пиздец, — тяжко выдыхает он, роясь в спутанных космах. «Ты ещё в клубе с ним сосался!» — напоминает внутренняя вредина-гадина. Как будто он когда-нибудь сможет об этом забыть. — И чё? Действительно, и чё? С кем не бывает, по пьяни-то? Тэхён готов поспорить, у каждого мужика случались бухие поцелуи. С другими мужиками, да, а что, нет? «И тебе понравилось…» — Не пизди. «Кис…» — Блять-блять-блять! — парень роняет голову, пару раз прикладывается ею об стол, чтобы хихикающую суку в своей голове заткнуть. Ну, не понравилось ему ничего! Ни объятия крепкие, ни поцелуи нежные, ни взгляды Чонгука с обожанием и раздеванием. Не гей он — и баста! И то, что в садике в первый раз с мальчишкой поцеловался — не в счёт. И первая дрочка в тринадцать с рукой лучшего друга на его члене — просто помогали друг другу, ничего такого. И то, что все его бывшие сбегали, как одна, обзывая потом самым кошмарным своим сексом… Ким делает ещё глоточек вина. И начинает натурально выть. Себя пожалеть он любит, да и обидно, сука. Где-то на фоне противно истерит сестра, пытаясь пробиться к нему в комнату. Но Тэхён для себя решил твёрдо: отсюда — больше ни ногой. Заперся на сто замков, как принцесса недоделанная, ещё и шкаф для баррикады подогнал (будь они неладны, эти шкафы), и упивается своей романтичной грустью. Так и будет тут отсиживаться, вот честно, вот прям до конца, до талого. Пока вино не закончится — будет. Не готов ещё возвращаться в жестокий реальный мир, где на его задницу ведёт охоту одна очень целеустремлённая особь мужского пола, а он сам, оказывается — не очень-то и против стать добычей. — Пиздец! — уже в пятисотый раз, потому и устало. — Тэхёнушка, солнышко! Радость моя! Ну прости, ну открой дверь! — у Таён голос итак не ахти (если выбирать из мультяшных принцесс, она бы вполне сошла за дракониху из «Шрэка»), а сейчас и вовсе сорван от упорных уговоров и угроз вперемешку с лаской. Только не-а, братец упорнее. Не зря же он до последнего из мамки вылазить не хотел: близняшку на свободу выпихнул, а сам — ни в какую — пригрелся. — Не откроешь да?! Шишка геморройная! Свиноматкин сын! Шлюха подзаборная! — Изыди, нечисть! — неслышно вздыхают в ответ. Пригрел же змеюку на груди своей доброй, а! Он к сестре со всей душой, даже за волосы сильно не дёргал, когда дрались, а она так лицемерно и жестоко предала его. Устроила против него, брата родного, настоящий заговор теней, с врагом объединилась. Перебежчица! Таён сама во всём созналась. Спокойно ещё так, главное, говорила, что, мол, счастья ему желает, и только поэтому родную кровинушку под Чонгука подложить готова. Нет больше у Тэхёна ни Таён, ни Чирон, второй предательницы (все бывшие — стервы, следовало ожидать), ни тарелочек с тюльпанчиками. Никого, блять нет, кто б пожалел да приласкал. Внутреняя сука снова что-то вякнуть о чонгуковых руках пытается, но Тэхён так на неё гаркнул, что та вмиг спряталась и пока не высовывается: ссыт.

Красивая мразь Эй ты, как там тебя? Красивая мразь На работу ухожу. Выпускай голубя из клетки

Симпатичная дрянь Пхахахаха Симпатичная дрянь Какой блять голубь?

Красивая мразь Шкафа, говорю, к нам отправляй, животина безмозглая. Мой сопли жуёт и воет. Пусть уже трахнутся и помирятся, чтоли

Симпатичная дрянь За животину ответишь, коза недраная, — Выскочка самоуверенная! — возмущается Чирон, пялясь в экран телефона, — Её драгоценному брату херово, а мне, значит, разруливать?! — Кому херово?! — как вихрь налетает на сестру Чонгук, — Почему херово? Зачем хе… — Сам соображай! — бесится та, — Чонгук, тебе же всё равно нехуй делать до вечера? Посиди с Тэхёном, ему плохо, помирает он. — Чё с ним?! — с неподдельной паникой в глазах. — Откуд я знаю? Заболел или спятил. Из комнаты носа не показывает, чуть ли не в петлю лезет. Не знаю, что ты с ним сделал, — хмурится, — но отвечать за это сам будешь. Иди, хули, спасай принца. Чонгук вообще-то тоже тут сторона пострадавшая. Он старался, видите ли, ранний завтрак в постель готовил. Подумаешь, не удержался малость, целовать Тэхёна сонного полез да член с губами перепутал. С кем не бывает? Он, может, тоже сонный был и не соображал ничегошеньки, а его в своё удовольствие в рот поимели и бросили с раной в самом сердце. Сбежал, точно от заразного какого. А как же «спасибо» и минетик в ответик? Да, Чон зол. Но рассусоливать долго не любит. С Тэхёном нужно действовать быстро и уверенно: в постель — затащить, себе — присвоить, о случившемся — поговорить. Именно в таком порядке, чтоб ни пикнуть ни слова против не успел. Ему хватает двадцати минут, чтобы приехать, оббежать магазин, заблокировать чужую тачку своей и встать перед жилым домом без опознавательных знаков, бараном глядя на подъездную дверь. — Извините, — ярко улыбается он, — а это дом двадцать дробь один? Старушки на лавочке с интересом разглядывают писаного красавчика (не видали они прежде таких шкафастых молодцов) и синхронно кивают. — А квартира сорок четыре в этом подъезде? — сопровождается вытянутым вперёд пальцем. — В этом, — беззубая мадам оценивающе прищуривается, — ты к парню али к девке? Не успевает Чонгук ответить, как вторая бабка возмущённо разворачивается к соседке. — К какой такой девке? Сдурела, старая? Эта девка Ким сама по девкам! Леспиявка, ага. А братец её — того… Как его? — щёлкает пальцами, требуя у парня подсказку. — Гей? — предполагает тот. — Во-во! — старушка хлопает себя по коленкам, — Гей он, слыхала? А это хахаль евойный нарисовался. Вишь, с пакетами явился. Обеспечивает. — Что за гей? — хватается за сердце бабка номер один, — Пидераст, что ли? Куда там? Да всё-то ты бздишь, фантазёрка старая! Никакой он не гей, и не наговаривай мне тут. — Как же, как же! — уперев руки в боки, наседает собеседница, — Не гей, рассказывай мне! Да я их с сестрой только так и различаю: не гей твой жопой крутит так что любая куртизанка с зависти обсерится! — Ничем он таким не крутит, напридумывала ты всё! Брехунья. — Это я-то брехунья? — задохнулась бабушка, — Да ты на себя посмотри, маразматичка слепошарая! Не видишь дальше своего носа — сама виновата. — Зато ты, яга, длинный нос свой в каждую бочку суёшь! У тебя самой вон сын пидераст, а ты за соседями подглядываешь. — Мой Намджун — женатый человек! Окстись! — Знамо женатый, за гаражами по ночам шелупонится да с почтальоном нашим милуется в потёмках! Я сама видала, как он Джина за телеса так и тро-огает, так и пощи-ипывает! При живой-то жене! Тьфу, срам! Чонгуку по-приколу, конечно, понаблюдать махач бабулей (такое он тоже находит до жути милым), но в сорок четвёртой квартире ждёт ничего не подозревающий о его прибытии Тэхён, потому на крыльях любви он взмывает на четвёртый этаж и звонит в нужную дверь. Тэхён слышит, что сестра вышла из квартиры и даже как-то немного жалеет. Не интересно дуться, когда никто этого не видит, театр одного актёра — работёнка неблагодарная. Встаёт он, убирает едва пригубленную бутылочку восвояси, и неспешно собирается на работу. Попиздострадать и потом можно, а собаки сами себя не выдрессируют, и зарплата сама себя вряд ли заработает. Мужик он или где, в конце-то концов? Мужикастость улетучивается так же быстро, как и проявилась, когда, надевая обувь, Ким слышит из подъезда глухой сдержанный мат. Ну вот очень сильно сексуальный знакомый голос ворчит что-то вроде «один лифт — и тот починить не могут, говножуи», и Тэхён замирает вместе со своим сердцем и мозговой активностью. Внутренняя сука (на то она и сука) визжит-пищит-заливается, а парень стоит ни жив ни мёртв, то синеет, то бледнеет и сообразить никак не может, зол он на Чонгука, боится его или рад до ебущихся зайчиков перед глазами, что за ним пришли, вспомнили. От стука в дверь он аж подскакивает, стараясь дышать не слишком громко. Кто ж знает, что это шкафоподобное сотворит, если обнаружит тут его присутствие? Тэхён смотрит в глазок и видит своего персонального маньяка-извращенца, а все внутренности мигом будто огнём каким обдаёт. — Кис, открой пожалуйста дверь, — спокойно, но достаточно громко произносит Чонгук, а в ответ — тишина. — Кис? Давай поговорим, что ты как маленький? С утра сбежал, а я, между прочим, нам завтрак готовил, покушать с тобой вместе хотел. Кроме пары глотков вина и желудочного сока в животе у Тэхёна ничего нет, и он (живот) зачем-то решает именно в эту самую секунду напомнить о себе диким ором. Капец, эти урчащие вопли, наверное, даже соседи слышат. И будто в подтверждение этим страшным мыслям, в квартире этажом выше начинает плакать грудной ребёнок. — Так и будешь стоять там и молчать? Открой, ну? Тэхён в шоке. Как он узнал?! Нет, серьёзно, как? Ким конспиратор тот ещё, он, блять, вам не пальцем деланный — кого-кого, а себя не выдаст. — Ты в глазок смотришь, кис. Если что, мне видно. Прекрасно, блять! — А это не я смотрю! — взволнованно отвечает Ким, — И вообще, нет тут никого! — через секунду понимает, что проебался и звонко впечатывается ладонью в собственный лоб. — Правда? — сладким голоском тянет Чон-искуситель, — Какая жалость! А я тут для своего мальчика столько вкусностей накупил… Чонгук от неожиданности вздрагивает и едва успевает отскочить, когда железная дверь едва не проезжается по его самодовольной ухмылке. — Какой я тебе мальчик?! — разъярённо орёт Тэхён, — Никакой я не мальчик… тебе. — Чонгук на своей фурии опять залипает, считая его самым милым существом на всей Руси, а тот немного гасит свой неудержимый пыл и с интересом-недоверием смотрит на пакеты в чужих руках и шмыгает, — Чё купил? Шкаф улыбается, но не как шкаф, а как-то по-доброму, что ли, приятно даже немножечко. Не растерявшись, придерживает себе дверь и под красноречиво охуевающим взглядом Кима приглашает себя в чужой дом. Переступает порожек и развернувшись к притихшей жертве, заверяет: — Всё, кис. Всё для тебя. Тэхён глаза прячет, не дышит, чуть не глотает свой язык. Он что вам, девчонка какая — смущаться при виде красивого шкафчика мальчика? «Видимо да, девчонка» — подсказывают изнутри, но Ким ничегошеньки уже не слышит кроме одного чонгуковского голоса и своего куда-то очень, судя по всему, торопящегося, сердца. У Чона ладони зудят — как охота обняться, но он решает проявить уважение: впервые в гостях у своей пассии, как-никак, поскромнее надо быть. Скромно переложив пакеты в одну руку, свободной он скромно мацает тэхёнову жопку, ловя момент оцепенения последнего, и по-свойски шагает в кухню. — Ты! — приходит в себя Тэхён и несётся за ним небольшой, но очень злой торпедой. — Я, — неспешно выгружает на стол тортики и явства-лакомства. — Ты хуя какого тут забыл, я спросить стесняюсь? — пучит глаза Ким. — Не стесняйся, кис. — Выметайся, сук… Кулак до хамской рожи не долетает, перехваченный ловкой и хитрой сволочью. Чонгук хватает за запястья и перешагнув пакеты, оказывается слишком близко. Легонько толкает одного стесняшку-потеряшку Тэхёна и прижав спиной к холодильнику, мягко, но напористо целует. Ким от возмущения вырывается и орёт, не зная, что только в своей голове. На деле же расслабляется и сам льнёт ближе под довольную блядоулыбочку Чона. На поцелуй отвечать не спешит: пережидает, как приличная недотрога, секунд две, а потом мычит в чужой рот так, что Чонгука передёргивает и в штанах теснеет от этого пошлого звука; и освободив руки, несмело касается чужих плеч. Не то чтобы он не надеялся на продолжение, но Чон, всё же, мириться пришёл и показать, что намерения у него самые что ни на есть серьёзные. Так что с огромным трудом, но он отстраняется, пока может, предварительно вволю отлапав сочные бёдра и задницу. — Кис, — тяжело дышит, — прости меня? — За… что? Действительно, за что? — Не хотел наседать и пугать, тебя, честно. Но ты такой ахуенный, что удержаться невозможно. — Тэхён молчит, отвернувшись, и нервно облизывает раскрасневшиеся губы. Чонгук его руки берёт в свои аккура-атненько так, ненавязчиво, и продолжает, — Ты мне нравишься. Ким удивлённо вскидывает голову и лупит на него шары. — Нравлюсь? — хрипит. Ни одна живущая на свете тварь ему ни разу прежде не признавалась в симпатии. Это если мы об отношениях говорим, вы не думайте, что он стерва какая-то конченная, которую и впрямь не любит никто. Тэхён и не особо-то много с кем встречался, на самом деле, и ни от одной ещё не слышал, что «нравится». Самые долгие отношения были с Чирон, если учитывать, что в квартиру к ней он переселился после второго свидания и без спроса, а через неделю его уже бросили, а он всё продолжал там жить. — Нравишься. Сильно. — Понятно, — кивает, — Но Чонгук, я же не гей? — извиняющимся тоном. А Чонгук губы жмёт и лыбу прячет. Не гей, как же, да-да. «Не можешь — научим, не хочешь — заставим» — мысленно декламирует он, а вслух говорит: — Тебе же хорошо со мной было? Свидание наше нравилось, — Тэхён испуганно смотрит, — да, я знаю, что это с тобой мы танцевали. И целовал я тебя, потому что твои губы ни с чьими на свете не перепутаю. Ким мнётся, а Чон, дабы позиции свои укрепить, снова идёт, сука, с козырей. Прям, красава. — Давай мы сейчас покушаем спокойно. Ты куда-то собирался? На работу? Вот покушаем, и я отвезу тебя на работу. А вечером сходим ещё на одно свидание, без алкоголя. Если тебе не понравится, обещаю, я отвяжусь. — А если понравится? — неуверенное бурчанье. — А если понравится, — Чонгук так пиздецки счастлив, что не выдерживает, и целует Тэхёна ещё раз. Недолго так, но вкусненько. — Если понравится, встречаться с тобой будем. Ким не согласен с этой идеей. Не гей он! Не гей! Но красиво разложенные на столе тортики-печенюшки так и манят поглядеть на них и попробовать, да и на работу подбросят, считай, бесплатно. Удобно же? Конечно, поцелуи Чонгука тут не причём, да и вряд ли второе с ним свидание окажется хоть наполовину таким же приятным, как и первое. Кушать приходится, всё-таки, уже в машине, по пути на работу. Потеряли немножко счёт времени, пока спинами обтирали стены то в кухне, то в коридоре, и сосались, как в последний раз. Тэхён готовится к тому, что это и впрямь было в последний раз. Чонгук, поглядывающий на него в перерывах между вождением, знает, что всё у них только начинается.