Royal weekdays

Вырезает серебро по льду белый хаотичный узор – так веселится народ, отдавая светлой старости дань. Его Королевское Высочество же тоскливо наблюдает из башен, кроясь в ранней зимней тени, селящейся в коридорах с торопливым побегом рассвета пред новым днём снега да холода. Не держит его никакая корка, воды сцепившая в плен до нескорой блеклой весны, сменяющей лениво бесцветную стужу, часы света солнца променявшую на незаметный звёзд парад под самым высоким сводом чёрного неба. Желает позвать Нотта, но тот всячески занят, коли дело не касается службы, уж не военной, а дворцовой, и потому не рискует вновь намеренно резаться о хладную стену его неподъёмного молчания. Выжидает смиренно, прожигая часы, у дверей сокровищницы, где древние книги, ещё вверявшие свои секреты бумаге, хранятся. Пока за окном сыплет снег, пока устилает он туманным забвением память и чувства пьянит, Его Королевское Высочество прячет своё пламя в руках, тяжело привалившись к стене. По ту сторону трепещет откликающаяся ему энергия новоиспеченного дворцового любимчика, его любимчика, его пьянящего ядовитого дурмана. – Но-отт, – сонно тянет принц, лелея тусклую надежду, пропадающую робко в тот миг, как утихает зов. – Нотт… Он не входит, глаза закрывает. Да и зачем бы? В храме древних знаний заведует воля его бледнолицего идола, а не корона. Темофеос привык получать, что хочет, разделять и властвовать надо всем, чего возжелает. Кроме этого чертового строптивца, возведшего знание в единственного своего кумира – этот непреодолим, создан не для плотского и едва ли вообще для человечества, недостойного силы его разума. – Мой принц? Что же вы тут делаете? – Доносится знакомый потусторонний голос, отрезвляющий страшным холодом. Нотт стоит в дверях в толстом чёрном пальто, руки суёт в карманы и усмехается прямо принцу в лицо, только глаза смотрят пристально, надменно. Он не многим выше, но будто свысока наблюдает за хаотичным фейерверком растерянности, белые и красные пятна отбросившим на лицо юного господина. – Хватит тебе сидеть, – решительно заявляет Темофеос, выпрямляясь. Они смотрят друг на друга все из тех же бесконечных далей, хотя тёплое дыхание так томно и близко, фантомом касается щек. – Идём. – Не думал, что принц может заскучать, – ухмыляется Нотт, встряхивая кокетливо темной головой. – Как видишь. Его Королевское Высочество до поры до времени сдержан, ведёт молча Нотта решительно вперёд, по лестницам, коридорам, до тех пор, пока не останавливается ослепленным посреди белоснежного пустого двора. Каким-то мистическим образом спутник его понимает, осторожно разводит руками, миг – и сверкает под ногами украденное небо, щедро сыплющее пудру снега на землю. – Ведь этого вы хотели, мой принц? – Уточняет без промедлений, смеется и на край облачного моря ступает без оглядки. – Как оригинально. Оборачивается: в волосы упрятались пухлые белые мухи, лик покраснел в одночасье, будто нестерпимый жар на него напал. Темофеос следует за ним, изнемогая по тонким рукам в бессмысленно синих перчатках. Они катят раздельно средь бликов тонкого обманчивого льда: звонко стучит раздобытое второпях серебро, будто едва ли касаясь земли; сопрягаются в два нестройных дуэта стенанья терзаемой глади; воспаряет надо всем хрипловатый заливистый смех. Его Королевское Высочество пьяно хохочет и падает в свои же объятия, по ту сторону стекла раскрытые. Нотт цокает языком, тянет к нему руку, пред самым касаньем отдергивая внезапно, так, что принц вновь едва ль не целует украденный лик двойника своего. – Ах ты, – шипит, подскочив, – засранец! Нотт содрогается хохотом, валится подле и целует затянутые тканью костяшки: так благодарность возносят к небу на юге. – Чего разлегся? – Ворчит юный господин, высясь над ним, заслоняя от снега. Четверть часа они изводят насмешкой друг друга. А дале темнеет, и принц зажигает звезды, ссыпая в ладони Нотта света дрожащие крохи. По черному льду рисуют они картины, преследуя тень взмаха недоступной руки, подхватывая украденный свет, коли больше не видать ничего без него. Неловко пальцы плетут замок, клетку для искр возводя, и все ж недолговечны их бездумные жизни: грохотом рухнувших тел звучит траурный марш. Нотт хватает своего господина за плечи и держит, унося прочь от рассыпанной звездной крупы, то ли вверх, а то ли в новую бездну, где лишь они воспарят над самодельной вселенной. Они катятся рука в руку, паденье предупреждая объятьем. То тут, то там ложится к телу требовательно, но быстро ладонь; то схватит за шею, голову запрокинув к истому мрачному небу, то огладит, едва прикоснувшись, скулу. Легко и изящно, словно принц ничего не весит, Нотт хватает его в охапку и стремительно несется с ним над землей, в ногах путаясь, к сугробу, куда валит размякшей хохочущей кучей то, что гордо зовется Его Королевским Высочеством. – Что ж ты, мой принц, – шмякаясь рядом дразнится Нотт. – Поди устал? Из холодного пуха восстает Темофеос, вновь градом искр осыпая ночь. На этот раз он тянет с собой звезду, принявшую свет крошечных своих подобий. Вновь пляшут они нескладно, призывая музыку скрипичную мрака, – так извечно звучали стенания тьмы от чего-то, – льнут к теплоте тела чужого, распадаясь в фигуры, чтоб соединиться в одну, обретя в новом слиянии смысл торопливого движения, в неизвестность направленного. Верен шаг повеленью, но и лед хитер, отбирает все мысли, манит к себе, зловеще блеснув, как болотным фонариком, светом украденным. Кучей валятся Темофеос и Нотт, не разрывая хватки, держат, лишь бы не упал другой, лишь бы не утянул за собой. Их преследуют тусклые тени под прикрытием полуночи, извиваясь и преклоняясь пред очередным неловким пируэтом, издевательски пародируя глупое паденье в распростертые руки чужие. Коньки сродни легким крыльям, долгому испытанию подвергнутым, но сколь же прекрасно бежать, подхватив близкую по нутру жизнь, завершая с ней круг за кругом, как зримые циклы существования бессмертной души. – Не думал, что ты так искусен, – торопливо признает Темофеос, кроша черное стекло в белую пыль. Оставленный шрам затягивается на глазах. – Сомневаюсь, что на юге у вас так уж часто можно встать на коньки. – Стараюсь ради вас, мой господин, – сбивчиво признается Нотт, наконец обвисая устало в спасительном жарком объятии. – Как же иначе? Ваш талант в этом деле неоспорим. – Хотелось бы, чтобы ты говорил это не для того, чтобы мне польстить, – выдает первую мысль Его Королевское Высочество. – Но спасибо. Они лежат на спинах, вглядываясь в бесконечную, сумасшедшую, неисчерпаемую черноту, вышитую одним лишь белым. Нотт кряхтит, пытаясь встать, но силы его оставляют, и он тянется, подобно ленивому коту. Скрипит конек, шуршит промокшее насквозь пальто. Темофеос смотрит на него, думая, как скоро растает лед под ним и сметь ли надеяться, что хладные стены однажды унесутся вешней водой. Почти засыпая вот так, он чувствует поспешную ласку, будто скользит что-то по раскрытой ладони, но лишь Темофеос открывает глаза, понимает одно: Нотта нет боле рядом.