Royal weekdays

Встрепанный полуночным ветром и босой, как вызов самой идее мрачного кабинета, предназначенного для остроносых туфель и костюмов, Его Королевское Высочество взирает с непозволительно узкого балкона на сад, далеко ворчащий сонным фонтаном – единственным живым элементом материальной стихии. Зарешеченная голограмма огня треплется в спокойном воздухе, твердя заученную поэму на лживом языке техники. Рыжий свет приглашает на танец упрямые тени, но воспротивившиеся его ухаживаниям блеклые двумерные призраки вьются по стенам, льнут к истинному теплу потайных обогревательных систем. Пол возмутительно нехолодный. Ветерок щупальцами хватает голые лодыжки, преследует Его Королевское Высочество в полумрак кабинета, кидается к мерзкому лживому огню и принимается играть с ним, дивясь противоестественному обаянию мертвого. – Войди, – вальяжно бросает принц, не взмахнув даже лениво рукой, когда по двери проходится жужжащая рябь, призыв открыть. Ему лениво и говорить, и даже стоять боле не выносимо, а потому, когда в кабинет проникает вместе с крупицею света тонкая фигура, уже сидит в высоком кресле, подперев щеку тыльной стороной руки. По очертанию подрезанных крыльев-фалд с голубоватой каймой, взметнувшихся на украденном из мира за стеной света, узнает к особенному горьковатому чувству сладостного ликования Нотта. Тот кланяется, прижимая руку ко лбу, затем к сердцу: «разум мой чист и готов бескорыстно служить вам». – Ну что? – поднимая голову почти заинтересованно, вопрошает Его Королевское Высочество. Советник Нотт, – все ещё просто Нотт, дворцовый пешечный расходник, – клонит голову в жесте навеянной задумчивости, сонной вуалью павшей на длинные кудри. Те обрамляют лицо гибкими темными змейками, по которым струится сумеречный блеск лунной седины. Он чертовски красив, когда на него падает серебристая полумаска, обтекающая ровную линию губ, насколько варварски привлекателен, когда молчит, выдерживая нарочитую паузу, что юный господин в томных объятиях холодного шелка халата изнывает от желания забрызгать себя с ног до головы краской, лишь бы только Нотт остался совершенством на холсте, лишь бы только дал удержать мгновенье навсегда. – Я все уладил. Те господа боле вас не побеспокоят, – стоически изрекает он, как будто не утекла в его молчании минута. Время всегда стоит денег, пусть даже то мизеры секунд, а сейчас Нотт бессовестно растрачивает свои богатства на то, чтобы бездействовать. Как будто он проживет вечность или закольцует древность и грядущее, обратив прах давно минувших дней в новое будущее. Его Королевское Высочество снисходительно кивает, конвульсивно дрожащая тень передразнивает его за спиной, подхватывает и вальяжный жест протянутой руки, вскинутой не для рукопожатия. Нотт вновь кланяется, на этот раз шагая ближе, прижимается дыханием к коже, почти невесомо оставляя свой особый нежный след. – Тебя так долго не было, – раздосадовано заявляет принц, закатывая глаза. – Прости, Тим, – Нотт всегда перешагивает эту ступень незаметно, без разрешения, заволакивая дурманящим туманом сознание. – Посол Циннис не думал меня отпускать. – Мерзкий тип, – презренно сплевывает настоящий хозяин. – Отвратительный, – с готовностью подхватывает слуга. Удивительно, как звонко и чисто отзывается в опороченных недрах расколотой грязной души обезумевший хохот. Его губы, сухие белые трещины – новейшее произведение искусства, взывающее к старине, когда творился мир и первые люди ступали на священную землю. Он – единственное, что скрепляет века. Нотт, его ловкие спешные касания, едва ли ласка тёплой тени рук – весь мир. Темофеос боле не смеет медлить, не имеет права упустить свой дивный мираж, подарок самому себе, вручённый кратким безумием. Хватает его за воротник, притягивает к себе, ожесточенно сминая дрогнувшие в удивлении губы своими. Они прижимаются друг к другу под дикий пульс крови, едва слышно стонут торопливые имена – холодные искры в удушье тумана. Нотт теснит его к бесхозному письменному столу, бедром прижимает к столешнице, заставляет принца чуть выгнуть спину и на мгновение отрывается, чтобы коснуться неразборчивым шепотом скулы. Его Королевское Высочество капризно, призывно ловит его губы вновь и они пятятся к разворошенной постели. Кромка розовых губ кровоточит – советник постарался на славу. Темофеос никогда, даже если проживёт сотни лет, не забудет исследовавший его рот язык. Как они боролись друг с другом, возбужденно вдыхая кипящий воздух в неразрывном единении. Тогда он почуял опасность провалиться в совершенное сумасшествие, но впервые не побоялся лишиться, как в прошлом, его, своего взъерошенного красивейшего божества. – Мой принц, – сопит ему в шею Нотт, изголодавшийся по еженощной ласке молодого господина. – Тим… Он в безумии расплескавшемся бросил бы к ногам его весь мир, опоил бы его дурманом своей крови и сотворил бы во имя него дворец. Все, все до последней капли никчемной жизни, обретшей смысл с его появлением, он вверил бы его умелым рукам. – Я так люблю тебя, – признаётся Нотт. Его Королевское Высочество не требует клятв и заверений и все ж в какофонии звуков мирских, декламация беззащитного чувства, – коли настоящее оно и не обманул монстр из ночи, – звучит заклинанием защиты. Они ото всех вдалеке и боле никто не нужен для целого царства святости и порока. Из чёрного в белое – таковы чувства их переменчивые, то страстью движимые, то самым высоким да светлыми. – Любимый мой… – начинает Темофеос, но больше ничего не успевает сказать. Нотт уже подхватывает его беспорядочно разбросанные лохмы, резко, с пронзительной грубостью страстного порыва бережного чувства, которое нельзя выразить позже, притягивает к себе, заставляя задохнуться в не целомудренном плену поцелуя. Они зарываются в одеяло и целуются с ещё большим жатом, кусая только-только затянувшиеся ранки и слизывая новую кровь. Бездумно сцепляясь в агонии непрошенных чувств фигурами древних мраморных статуй, ведут себя к чувственному довольству, уничтожающему смыслы окружающего пространства. Они ласкают запретное, забывая, что есть нечто помимо процесса, в котором наконец обретают настоящих, вольных себя, забывая о собственном «я», в чужом дыхании утонувшем. На утро они просыпаются в пышных облаках, сплетясь в одно бледное ангельское существо. Темофеос тыкается носом в медленно вздымающуюся грудь, так вкусно пахнущую призраком проведённой ночи. В его волосы скоро ныряет растопыренная пятерня, а затем зарывается в новой волне поцелуев в белёсые лохмы своего господина-любовника. – Тим… – Все потом, все потом, ещё пять минут, Нотт… Нотт, Нотт, почему ты не можешь навечно тут оставаться?! Почему тебе нужно всегда уходить? – Я хочу с тобой просыпаться. Я хочу засыпать под наши разговоры, я хочу порождать чудеса нашей полярной природой… – Но почему ты всегда уходишь?! – Темофеос спросонья хрипит. – Так надо, радость моя, – заверяет негромко Нотт, укрощая сорвавшийся крик. Он целует сухие пухлые губы раз, другой, пока не насыщается сам и пока не перестанет молить его принц. – У меня есть дела, – шепчет Нотт, выбираясь из постели, где стонет ещё протяжно его Тим. – Заклинать дни и ночи, молить небеса о мире, чтобы ты мог вот так никогда никуда меня не пускать. Одевается молча и шагает к двери. – Стой! Тим повисает на нем уже пьяным: пустотой, что остаётся, стоит ему уйти. Целует на прощанье в шею, трезвой полынью ударяющей в голову. – Сбереги себя, сохрани, последний раз тебе вот так позволяю уйти. Нотт особенен тем, что он никогда не уходит молча. Никогда не уходит незнакомцем до того, как Темофеос проснётся. Всегда ждёт. – Я вернусь навсегда к тебе в один день, – клянётся Нотт и, жмурясь, шагает за дверь.