Учителя Хогвартса

Кто бы что ни говорил о слизеринцах, а они — мы — были такими же людьми, такими же детьми, как и все остальные. В гостиной Слизерина, например, царил тот же весёлый шум, что и во всех остальных, там творились те же шалости, слышался точно такой же, как и во всех остальных гостиных, детский смех, и даже парочки там были такие же, зажимались по углам, похожие на многоруких монстров, не разберёшь, где мужская рука, а где женская… Фу! Какая гадость! Просто мы, слизеринцы, — и я, как истинный слизеринец, горжусь этим званием! — умеем никому этого не показывать. Мы гордые, и этой гордости в нас… Гордыни, если хотите… Намного больше, чем в ком-то другом. Мы делаем вид, будто мы — маленькие короли и королевы своих собственных королевств, мы гордо несём себя по школьным коридорам, мы заносчиво вздёргиваем подбородок, мы с детства учимся холодным взглядам — но, как и все обычные дети, мы плачем, если поранили коленку, мы скучаем по дому, мы дразнимся, мы даже дёргаем девочек за косички, чего уж там! А ещё многие из нас… Боятся. Нет, конечно, никто этого не показывает… Но, например, мне страшно. Что это за Наследник? Что это за кровавые надписи на стенах? И, главное, чьей кровью они сделаны?! Конечно, все в Хогвартсе (наверное, даже некоторые преподаватели!) думают на нас, на слизеринцев, пусть подспудно, но думают — но это не мы! Честное слово! Хотя бы потому, что это гриффиндорцы склонны к пафосным, выспренным жестам, а мы, слизеринцы, действуем тихо, исподтишка, и намного более надежно… А ещё, если честно, далеко не всем из нас нравятся эти стылые подземелья, которые залиты холодным, призрачным светом оттенка змеиной чешуи. Что за несправедливость?! У Гриффиндора, Хаффлпаффа, даже у Равейнкло — более-менее уютные гостиные, а мы-то чем хуже? А ещё о нас говорят: факультет юных аристократов, пфф… Так предоставили бы соответствующие условия, или хотя бы… Да хотя бы поменяли вход в гостиную, ведь далеко не всем нравится эта жутковатая, медленно-медленно и совершенно беззвучно отъезжающая стена, и это вместо традиционного портрета или говорящей статуи. Её, между прочим, попробуй ещё найди, эту стену! Вот и я, например… Не нашёл до комендантского часа и теперь беспомощно плутаю в подземельных лабиринтах, затравлено озираюсь по сторонам и то и дело торопливо сглатываю комок в горле. В ушах при этом противно квакает, потому что этот комок не столько слёзы, сколько простуда. Отапливаются подземелья кошмарно, мой отец узнает об этом! Ох, я уже говорю как наш слизеринский принц, Малфой, этого ещё не хватало! Не буду я ему подражать, я — личность, в конце концов! Хоть и Драко вызывает у меня определённую долю восхищения и отвращения (из-за своей девчачьей капризной заносчивости) одновременно. Мерлин, да где же эта стена?! Куда я вообще зашёл?! Мерлин, мне страшно… Мне кажется, будто я слышу, как шипит василиск, как он тихонечко извивается, как ползёт за мной… Не надо было слушать страшилки этой Блоусторд! Дура-девчонка! Тут настолько тихо, что каждый шаг разносится по коридору шелестящим эхом, и моё сердце из-за этого испуганно замирает. Руки похолодели и взмокли, меня колотит озноб, но периодически кидает в жар. Температура… Я нервно наматываю на руку прядь волос, они до сих пор мокрые — я попал под дождь, пока бежал от теплиц до замка. Поэтому и задержался. И надо было мне расспрашивать профессора Спраут об этих цветах? Ведь знал же, что простужен, и надо беречь себя, но любопытство пересилило. Спать хочется… Хоть ложись прямо здесь, на холодных камнях, и засыпай. Ага, чтобы потом проснуться задубевшим и с ангиной вместо банальной простуды. Ещё чего не хватало. Я уже почти потерял надежду найти гостиную, и просто плутаю по коридорам, почти не контролируя, куда вообще иду. Мелькают латы, они зловеще блестят в свете слабенького сизого огонька на моей волшебной палочке. Оказывается, долго держать заклинание очень выматывает, когда я только-только прошептал «Люмос», огонёк был намного ярче, или это у меня уже перед глазами всё плывёт?.. К горлу подступал кашель. Я до последнего старался сдерживаться, меня одолевал какой-то суеверный страх: вдруг монстры из темноты накинутся на меня в минуту слабости?! — но в какой-то момент сдерживаться дальше не стало сил, и я, схватившись за стену, зашёлся в гулком кашле, таком сильном, что у меня на глазах выступили слёзы. Надо было обратиться сегодня всё-таки к мадам Помпфри, ещё немного, и это станет настоящей ангиной… Когда кашель постепенно начал отпускать меня, я с трудом распрямился — и тут же в испуге отпрянул назад. — Профессор Снейп?! В темноте он, высокий, в чёрной мантии, с чёрными волосами, с землисто-бледным лицом, освещённым ледяным светом заклинания с кончика его палочки, казался мистическим созданием, пришедшим по мою душу. — Профессор Снейп, — холодно проговорил зельевар. — И профессора Снейпа весьма интересует, что забыл рядом с пыточными камерами явно простуженный ученик первого курса моего факультета. Решили прервать свои страдания, мистер Райс? Не думал, что в молодом поколении настолько развита тяга к самоуничтожению. Мои щёки предательски вспыхнули. Эта его язвительность… Ох, Мерлин! Ведь все, все наши, слизеринские, знают, что Снейп за своих костьми ляжет! Но его острого, злого, ядовитого языка никто при этом не отменял. Фея Моргана, какой позор: попасться декану посреди ночи рядом… — Рядом с пыточными?! — взвизгнул я по-девчачьи и в один прыжок оказался за спиной у профессора Снейпа, мёртвой хваткой вцепившись в его мантию и затравлено озираясь по сторонам. Зельевар ошарашено замер и каким-то автоматическим движением отстранился от меня, когда я попытался обхватить его руками, но не стал расцеплять судорожно сведённых на ткани его мантии пальцев. Мантия оказалась грубоватой на ощупь, немного пыльной, и, кажется, я нашарил пальцами шов… Неужели заплатка? Впрочем, неважно, меня сейчас занимают вещи поинтереснее: — Здесь что… Кха… Кха-кха-кхахх… Пыточные? Простите, я… Профессор Снейп нахмурился, развернулся ко мне лицом и взял за плечи, при этом его волшебная палочка оказалась зажатой между его ладонью и моим плечом, а огонёк Люмоса — в опасной близости от моей щеки, я даже машинально попытался отстраниться, несмотря на то, что знал: огонь этот нематериальный, и обжечь не может. — Вы больны, мистер Райс, — проговорил волшебник и неожиданно коротко прикоснулся ладонью к моему лбу, я даже не успел ни отшатнуться, ни толком испугаться. Его рука оказалась очень сухой и очень горячей, но не горячее моего лба, впрочем. — У вас температура… — Снейп поджал тонкие губы и нахмурился. — Идёмте. Я торопливо закивал и засеменил вслед за зельеваром. На каждый его широкий, размашистый шаг приходилось три-четыре торопливых и мелких моих. Неудивительно! Снейп ходил размашисто и быстро, так, что за спиной развеивалась мантия (и иногда касалась моего лица), и, к тому же, я едва доставал макушкой ему до живота. Но поспевать за профессором зельеварения было довольно просто: во-первых, я сейчас готов был побежать наперегонки с «Молнией», лишь бы оказаться подальше от пыточных, а во-вторых — Снейп положил горячую ладонь мне на спину, почти обнимая за плечи. Пфф, какая глупая мысль — Снейп и объятия за плечи… Я думал, что он приведёт меня к гостиной факультета — но я ошибался. Мы оказались в классе зельеварения. Я недоумённо и вопросительно посмотрел на профессора, но тот никак не отреагировал, молча прошёл к какой-то неприметной дверце за его учительским столом и слегка коснулся волшебной палочкой задвижки. Я думал, что это была обыкновенная «Алохомора», но неяркое светло-алое сияние, окутавшее задвижку, разубедило меня в этом. Какое-то защитное заклинание? Нужно будет спросить у тётушки Элизабет, она в этом спец… Распахнув дверь, Снейп приглашающе взмахнул рукой, и при этом его мантия вздулась пузырём и зашелестела. Я тихонько, боясь быть пойманным за ухо и отруганным, прошёл в дверь и оказался в какой-то темной комнате. Здесь горела только настольная лампа, освещавшая какие-то бумаги, склянки, блокноты и тетради, свитки, книги — полнейший бардак. Рядом со столом стояло невысокое удобное кресло. Постойте. Стол… Кресло… Комната рядом с кабинетом зельеварения… Мои размышления прервал Снейп. Он зашёл за мной и с гулом захлопнул дверь. Послышался свист, с каким волшебная палочка рассекает воздух, и в комнате зажглись сразу несколько факелов. Теперь я смог оглядеться как следует. Здесь была довольно большая и удобная кровать, диван, два кресла, камин, журнальный столик, толстый ковёр тёмно-бордового оттенка, какие-то живые гобелены на стенах (больше всего было мрачноватого вида мужчин с принадлежностями для зелий в руках), множество книг и склянок — какие-то заполнены, какие-то пустуют. Мерлин! Неужели это… — Проходите, мистер Райс, — сухо сказал мне Снейп, пряча палочку в рукав мантии. — Садитесь в кресло. Я приготовлю вам лекарство. …Итак, это просто отлично. Прямо-таки замечательно. Я сижу в кресле возле камина, поджав под себя ноги, в покоях Северуса Тобиаса Снейпа. Я, ученик первого курса, Саммуил Райс, сижу и жду, пока профессор Северус Снейп приготовит мне лекарство. Расскажи мне кто-то нечто подобное — я бы над ним посмеялся. Да что там, я даже сейчас сам себе не верю! Снова прошелестела мантия, и Снейп опустился в кресло напротив меня. — Вы можете погасить свою палочку, Райс, — заметил он с насмешливым огоньком в непроглядной темени глаз. Я второй раз за этот вечер мучительно покраснел и невнятно пробурчал себе под нос: «Нокс!». Палочка погасла. Снейп удовлетворённо усмехнулся и протянул мне небольшую чашку с немного отколотым краешком. В ней дымилось какое-то зелье, пахнущее так, как пахло зелье от простуды в моём доме. Я против воли улыбнулся этому воспоминанию и безбоязненно залпом выпил обжигающий напиток. В то же мгновение по всему телу разбежалось живительное тепло. Это было похоже на ощущение, когда приходишь, задубевший, с мороза и жадно пьёшь горячий чай, обжигая и губы, и пальцы, только усиленное раз в двадцать. Снейп молча взял у меня чашку с лекарством и с негромким стуком поставил его на журнальный столик. — Вам лучше? — Да, — хрипло, но радостно ответил я. — Простите, мистер Снейп… — Профессор. — Профессор Снейп, — да сколько ж можно краснеть?! — Я… Почему Вы привели меня сюда, а не в гостиную? — Вы хотели бы перебудить всех своих сокурсников своим кашлем, чиханьем и другими симптомами простуды? — профессор Снейп приподнял бровь. — Я, конечно, не понаслышке знаю об эгоистичности слизеринцев, но не думал, что она заходит так далеко. Он немного помолчал, задумчиво, но с какой-то почти тёплой, почти ласковой насмешливостью изучая моё лицо, а потом вполголоса поинтересовался: — Быть может, мне приготовить для мистера Райса зелье от повышенного кровеносного давления? Честное слово, я готов поклясться, что в чёрных глазах профессора сверкали смешливые искорки! И, пожалуй, это меня и разозлило. Никто не смеет смеяться над Саммуилом Райсом, даже декан его собственного факультета! — Нет, не стоит, профессор Снейп, — я гордо вздёрнул подбородок, и, хоть голос мой и звучал простуженно, я старался говорить высокомерно и холодно. — Лучше я подарю вам зачарованный веник, — я с лёгкой типично «слизеринской» улыбкой обвёл глазами запылённую комнату декана и замолчал, решив, что эффектная пауза будет лучшим завершением для колкости. Северус Снейп ничего не ответил. Он лишь откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и смерил меня таким взглядом, что мне оставалось только шмыгнуть носом и поплестись записываться в очередь на поцелуй дементора, потому что иначе моя смерть была бы куда более мучительной. Я, разумеется, немедленно смешался, смутился и зажался: вжал голову в плечи, обхватил себя руками и, скинув с ног башмаки, прижал колени к животу. — Простите, а можно мне чаю? — пробормотал я, старательно изображая зубовную дрожь и вид едва ли не околевающего от холода замученного мальчишки. Профессор Снейп хмыкнул и, кивнув, поднялся с кресла, чтобы почти сразу раствориться в полумгле своих покоев. Стоило ему скрыться, как моё дыхание окончательно перестало поддаваться контролю, и я задышал перепугано и быстро, как заяц, только что убежавший от волка. Это ж надо было — съязвить Северусу Снейпу! Я будто в пасти у дракона побывал, но он меня выплюнул, посчитав, что сопливый, поминутно чихающий мальчишка не достоин считаться его ужином! Впрочем, у него ещё было время передумать, потому что сейчас этот дракон вернулся в кресло с двумя чашками чая. — Я добавил в ваш чай ромашку, мелису и мяту. Это поможет вам согреться. — О… — удивлённо выдохнул я. — Спасибо, профессор. Эм… Почему-то мне отчаянно хотелось что-нибудь сказать. Загладить вину за колкость (вдруг я его обидел? Знаю, глупая мысль, ну а вдруг?!), или воспользоваться уникальным шансом поговорить с профессором Снейпом просто так, да ещё и наедине. Поэтому я ляпнул первое, что пришло в голову: — А у Вас что? Брови профессора удивлённо приподнялись вверх. Он как-то нерешительно посмотрел в чашку и ответил: — Имбирь, шиповник и брусника. Я удивился. — Это, наверное, горько? Профессор пожал плечами: — Немного. Но очень вкусно пахнет. — А можно… Мне не потребовалось продолжать, да я бы и не смог, ошалевший от своей наглости и обомлевший от внезапно накатившей робости. Профессор Снейп молча протянул мне свою чашку, аккуратно сжимая её в ладонях (желтоватая кожа чуть покраснела от жара). Я наклонился так низко, что на подбородке остались влажные капельки горячего пара, который поднимался от чашки, и осторожно втянул в себя аромат. Действительно пахнет вкусно, горьковато, терпко и горячо… Профессор Снейп аккуратно убрал чашку и сделал небольшой глоток. С нескрываемым удивлением я наблюдал, как он расслабленно откидывается на спинку кресла, как прикрывает глаза, и как облизывает тонкие, сухие губы. Заворожённый той непринуждённостью, с какой он сделал всё это, я повторил все его движения и тихо сказал: — Знаете, а моя мама любила жасминный. И в нашем доме, получается, все любили жасминный. И ещё белый чай. — Я рад за вашу маму, — сухо ответил мне Снейп и отвёл глаза. Я испуганно вздрогнул всем телом и как-то непонимающе посмотрел на профессора. Я чего чем-то обидел? Я просто рассказал о своей матери. У него что, аллергия на жасмин? Решив, что, если он такой необщительный, я больше к нему в душу лезть не буду, я принялся неторопливо пить чай и смотреть в огонь в камине. Профессор Снейп занимался тем же самым. Он выпил чай быстрее меня, но ничего не сказал, только отлеветировал чашку куда-то в темноту покоев и стал терпеливо ждать, пока чай допью я. Но меня разморило удивительно уютной (по сравнению с коридорами, кишащими василисками, так точно) атмосферой, поэтому я не торопился, хоть и чувствовал время от времени, как меня обжигает нетерпеливый взгляд профессора. Наконец, я сделал последний глоток. — Спасибо, профессор, — получилось сонно-невнятно и с хрипотцой. Она мне понравилась: у многих моих сверстников уже начал ломаться голос, а я по-прежнему пищал, как девчонка. На лице Снейпа промелькнула усмешка. Моё сознание было затуманено сонливостью, поэтому я не смог понять, что она выражала — тем более, что профессор уже поднялся на ноги и сделал жест в сторону противоположной от камина стены. Я покорно поплёлся туда, понимая, что скоро свалюсь с ног и засну прямо на полу. Поэтому я не обратил внимания на предусмотрительность зельевара: он взмахом палочки зажёг ещё один факел, позволяя мне увидеть уже расстеленную постель, на краю которой уже лежала ненадёванная пижама. — Ложитесь, мистер Райс, — произнёс профессор Снейп. Я в растерянности посмотрел на него. — Но это же… Брови профессора приподнялись, выражая то ли саркастичность, то ли ожидание концовки фразы, то ли что-то ещё. — А где Вы будете спать? — Мне ещё нужно работать, — Снейп показал подбородком в сторону стола с бумагами. — Ложитесь. Я разбужу Вас за час до завтрака. Вам хватит? — Да. На самом деле, конечно, не хватит: я не знаю, как отсюда добираться до Большого Зала, и вообще я спросонья маленький инфернал, собирающий лбом все углы. Но я и так стеснил профессора Снейпа до неприличия: лекарство, чай, теперь ещё и его кровать… Дальше чего-то требовать было бы признаком отвратительных манер, а я, в конце концов, аристократ и вообще стараюсь быть вежливым мальчиком. Старательно не глядя на профессора Снейпа (тот продолжал пристально, как учёный, следить за мной глазами), я переоделся в пижаму — она обожгла горячую оттого, что начала снижаться температура, кожу прохладой новой и свежей ткани — и нырнул под тяжёлое стёганое одеяло. В кровати профессора зельеварения терпко и горько пахло различными травами, я не стал принюхиваться, какими именно. Просто поднял на по-прежнему возвышающегося надо мной учителя глаза и едва слышно пробормотал: — Спасибо… Вам, профессор. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Повинуясь лёгкому взмаху волшебной палочки, факел над моей головой погас, и я блаженно улыбнулся, погружаясь в сладкую дрёму.