Basic instinct

— Ты что тут делаешь? — Только не кричи, пожалуйста, — осипший голос Чана чуть срывается, когда он пытается улыбнуться. Яркий свет лампы в прихожей бьёт по глазам, и альфа сильнее натягивает капюшон. Его лицо буквально произведение искусства: разбитая губа в мясо и инверсия млечного пути на скуле. Он спал последние полтора часа? А до этого успел напиться в ближайшем клубе, подцепить какую-то омегу и ввязаться в драку. У всего этого самая плотная связь: от него фонит, как от бутылки с афродизиаком. И если быть до конца честным, то по ебалу он получил после фразы: «У меня на него всё равно не стоит». Да и драка тут была более желанным действом, чем возможный секс. Если честно, то руки и рёбра болели так, что он просто ни о чём не мог думать, кроме этой боли. Возможно ещё головной, но окей. Сколько раз ему до этого чуть башку не проломило за двадцать с лишним лет? После пульсирующее от синяков и боли тело он поднял с кровати около полуночи. Сходил и молча принял все пиздюли от Минхо и двух младших. После чего был благополучно отправлен в магазин, потому что «ты вот их расстроил разбитым ебалом, ты теперь и корми» — от Хо звучало, как нечто похожее на факт или вынесение смертного приговора. Меньше всего Чану хотелось сейчас снова проходит эту дорогу от «иди на хуй» до «иди на хуй, козел». И он точно не знает, почему не отказал Сынмину, но... — Держи, — альфа бросил в руки Хёнджину ключ от дома и начал с усталой и болезненной гримасой стягивать рюкзак Сынмина. Спина и рёбра поток восторга. Рюкзак тоже в руки омеги. Задумчиво посмотрел на него. — Там лимонад. Из карманов широкой толстовки появились маленькие упаковки каких-то снеков и ещё какие-то мелкие херни, которые набрал Сынмин для друга. — Перестань, пожалуйста так напрягаться. Твой запах и так мне внутренности ломает. Я сейчас в принципе задохнусь и сдохну у тебя на пороге, — он скинул всё, устало выдохнул и наконец-то посмотрел ему в глаза. Ошибка века. Нельзя было. — Сынмин скоро вернётся, у него что-то с его... э... не знаю кем, но убегал он довольно быстро. Твой охранный пудель с ручным питбулем скоро придут, наверное, так что... Прости. Он сам не понимал, за что извинялся. За то, что припёрся, хотя его тут не ждут? За то, что из всех возможных вариантов выпал именно он — неидеальный? За то, что сделать ничего не может? Он не мог перестать смотреть на Хёнджина. Это было так же больно, как смотреть на Солнце в снежный день. Что-то в лице омеги было такое, что настораживало, только Чан не мог понять что. До него дошло как-то тупо, как до жирафа, когда он нащупал мороженное в кармане толстовки и протянул его омеге. От Чана пахло. По-настоящему разило не только запахом омеги, но чужого альфы. Конечно, блять, столько по земле кататься. Вот это реально было активнее секса. Почему-то он решил, что может несильно волноваться на этот счёт. И это была стопроцентная вера, пока упаковка с пломбиром не прилетал назад прямо по лицу. После неё, конечно, летели и все маленькие пакетики. И это было обидно, но не больно. — Ты... Голос Хёнджина звучал так ломано, что лучше бы он уже добил его стеклянной бутылкой лимонада. — Последовал твоему совету, — Чана почему-то затрясло. Не от злости. Внутри затрясло, — и получил по лицу. Дважды, выходит. Внутри было так мерзко, а ступеньки кончились давно. За спиной был только спуск вниз и тёмный коридор улицы. Но он почему не двигался. Просто не мог: — Не хотел слушаться — получил от твоего друга. Послушался и... Эй! Мог бы и догадаться, что бутылка с лимонадом всё же пойдёт в дело. Тяжёлый рюкзак прилетел в бочину. Чан только успел улыбнуться очень тупо, но почти довольно, потому что лицо е г о омеги наконец-то стало живым и выражало такой спектр эмоцией, что он бы даже мог дать себя убить. — Мудак. Бан Чан знал, что нельзя, но вопреки этому всё равно подался вперёд и крепко окольцевал руками Хёнджина, прижимая его плотно к себе. — Ты мне рёбра целые сейчас доломаешь, клянусь, — он парадоксально мягко обнял, давая ему с одной стороны волю вырваться, а с другой мешая бить себя ебаной бутылкой лимонада. Он дышал так, будто бежал короткий кросс, будто лёгких нет, а воздух циркулирует просто так. Дышал и слушал как долбило его сердце, потому что первый раз в жизни он держал в руках что-то настолько важное, что не знал как двигаться. Мог только гладить по спине и шее, пока чёртова бутылка в рюкзаке не звякнула об пол. Бан Чан сторожно провёл пальцами по чужим позвонкам, ожидая, что его сейчас толкнут. — То есть ты решил меня послушать именно в этом моменте, да? — Хёнджин бубнил в чужой капюшон, пока руки висели, как безвольные лианы, а альфа его обнимал так, что уже ничего больше не хотелось. Хотя нет... Очень сильно хотелось обнять в ответ. Очень. А ещё продолжить орать, запихнуть в душ и продолжить орать после. Откуда у него силы взялись столько орать, он не знал. Почему чужой запах так бесит, тоже. Нет, даже не бесит, он его от состояния «сейчас сдохну» до «сейчас прибью» за сотую секунды доводит. — Во-первых... — да что за мерзкое сочетание какого-то бензина с сахаром. Тошнит аж. — Отцепись от меня. От тебя воняет. Скидывает с себя руки альфы и сам не зная, что собирается делать, закрывает дверь. — Ванная есть в моей комнате и прямо по коридору. Лучше в мою, — он родителям потом как это всё вообще объяснять будет. — Боже мой... Когда альфа попадает под нормальный источник света и скидывает капюшон, у Хёнджина сердце пропускает удар и падает куда-то вниз. Эффект прямого падения. Кончики пальцев бьёт током, и он прикусывает губу, оглядывая альфу полностью. — Иди в душ. Пожалуйста. Он не может нормально думать. А с этим амбре от Чана получается ещё хуже. Машет рукой в сторону лестницы, мол, давай, шагай, и видимо, они оба уже на грани, потому что с ним больше не спорят. Собирает то, что сам и раскидал, бутылку открывает над раковиной и та почти минуты фонтанирует пеной. Не лучшая идея, но надо перебить этот мерзкий привкус во рту. — Блять... Совсем ебанулся... Говорит сам себе, запихивая мороженое, а точнее мягкую, как медуза. упаковку, в морозилку, а остальное тащит в комнату. Просил же только лимонад и мороженое, что за бонус плюс. «Хёнджин? Ты в порядке? Я убью Сынмина, как только доберусь. Уже собираюсь к тебе» «Ликс, успокойся. Я в порядке. Правда. Не надо приходить» «Хёнджин?» В итоге приходится записать видео-сообщение, чтобы убедить друга, что его не убили и не подменили. Благо, там есть Чанбин, который единственный может хоть как-то этот ураган контролировать. — Я сейчас пойду спать. У меня всё есть..., — нужное. — Не переживай. Утром напишу. Да, мне, правда, полегче. Прощается в итоге с друзьями, прислоняясь лбом к холодильнику. Хочется голову прям в морозилку засунуть, может тогда соображать начнёт. Потому что сейчас всё его восприятие сводится к тому, что вода сверху течь перестала. — Аптечка. Мысль в кои-то веки разумная и хоть как-то заставляющая двигаться. Вид альфы оставлял желать лучшего. Стучится в свою же комнату, как идиот, правда, почти сразу же заходя. Ну, спасибо, что хоть в штанах. Хотя... — Ты вообще сопротивлялся? — места живого нет. Указывает на стул рядом со столом, пока достаёт нужные средства и мазь. — Не беси меня, а, — все геройские препинания "да не нужно" обрубает сразу, цокает, когда убирает влажные прядки со лба, любуясь на подбитую скулу и ссадину над бровью. — Кто ж там такой охуенный был, что ты так отхватил. Хорошего в его тоне ничего. Этого мерзкого чужого запаха уже нет, но он то помнит, что тот был. — Терпи. Меньше хуй совать будешь туда, куда не надо. Возможно... Он специально надавил чуть сильнее. Чисто из вредности и в отместку за свои нервы. Но это только возможно. — Всё, жить будешь. Бок сам намажешь, вот мазь. Кидает тюбик на стол, собирая всё остальное в кучу и выкидывая в маленькое ведёрко на столе. Вот уж не думал, что для этого пригодится. Он держится сейчас на каком-то адреналине, и хрен знает, чем ещё. Умудряется даже дойти до ванной, чтобы вымыть руки, но... Пар здесь мешается с запахом самого альфы и окутывает его разом всего. Хёнджин разве что успевает ухватиться руками за раковину и чуть присесть. Вот же... А ещё он дверь за собой не закрыл, и альфа рядом с ним оказывается раньше, чем Хёнджин успевает окончательно присесть на пол. — Да почему... Бьёт по плечу, вяло, можно сказать, что просто скользит, а после цепляется сильнее, прижимается ближе, утыкаясь носом в изгиб шеи и вплавиться в Чана хочет. О боже... Его будто из квартиры, которая за эти сутки в камеру пыток превратилась, швыряет в лиственный лес, где еле-еле пробивается солнце и журчит ручей. Весь ураган его эмоций замирает, а после обрушивается камнем вниз, видимо, разъебывая его нервы сегодня окончательно. Шепчет надрывно, чуть ли на носочки не привставая, чтобы ещё сильнее обнять. — Как ты мог... — да похуй, что он сам его послал. Ему уже на всё похуй. Он просто не хочет его отпускать. Он ничего больше сейчас не хочет. У него внутри ураган сменяется на пресловутых бабочек, и те хотя бы не норовят его ребра выломать и выкрутить все внутренности. Ему всё ещё страшно. Он совершенно не знает, как дальше поведёт себя его организм. Он совершенно не знает, что делать теперь. Его всё ещё бесит этот альфа. Но если тот его сейчас отпустит, то Хёнджин точно знает, что сорвётся с обрыва и переломается окончательно. Какая-то большая комедия. И повороты её больно упираются в ребра. У Чана закипает мозг. Он молчит потому что: «ты сам сказал уйти», «я знаю, что тебе не нужно, я понял», «ты даже не знаешь моего имени». Но все это так и остаётся в голове, потому что он устал, измотался и просто больше не хочет говорить. Почти сутки назад, он был уверен, что не вернётся. Почти сутки назад все было немного проще, чем сейчас. — Идём, — Чан аккуратно сначала пытается от себя отлепить омегу, а потом просто подсаживает его на себя. Он сжимает руки под чужими бёдрами, чтобы Хёнджин был выше его паха, потому что это дерьмовое возбуждение никуда не пропадает. А если ещё и обнимать объект, который его тело считает панацей — станет плохо. Ещё одной истерики из-за своего стояка он не выдержит. Хотя бы не сегодня. Омега кажется не весит вообще ничего, воздух в лёгких и тот тяжелее сейчас. Чан захлопывает дверь в ванную, медленно плетётся к кровати и пытается выпустить Хёнджина. Мозг не подаёт нужной команды, чтобы разжать руки. Он касается губами чужого плеча: не целует, не пытается метить, просто касается и глубоко вдыхает. Теперь он чувствует этот запах — яркий и знакомый, будто из памяти вырвали самый солнечный день. — Я отпущу тебя на кровать и схожу надеть свою футболку, хорошо? Он медленно наклоняется, опускает Хёнджина. Осторожно сцепляет его руки. В ушах закладывает от такой близости, всё вокруг сгущается и становится плёнкой на языке. Чан старается изо всех сил. Слова Феликса всё ещё гудят в макушке. Он думает, что к моменту, когда он вернётся, омега снова будет в боевой стойке, но он лежит всё также и смотрит с долей осуждения. Бан Чан не уверен в том, сколько он сможет продержаться, кажется будто тело само на грани абсурда разваливается. — Точно не хочешь вызвать свой щенячий патруль? Последняя попытка. Всего одна, но кажется они устали одинаково сильно. Так что он просто ложится рядом, даёт Хёнджину завернутся в толстый плед, а сам обнимает этот кокон. Он не уверен, почему так спокоен — из-за того, что сил нет, или из-за того, что сейчас так надо рядом с омегой. Не то, чтобы страдал только один из них, но Чан почему-то молчит об этом. Касается губами чужого лба, осторожно перебирая пальцами красные пряди. Они немного пачкают его влажные пальцы. Альфа только посмотрев на свою ладонь, понимает, как сильно нервничает. — Я тоже ничего не понимаю, — он снова прижимает ладонь к волосам Хёнджина, — мне тоже всё странно. Он чуть тянет, заставляя посмотреть себе в глаза. В еле заметном зелёном отблеске отражается краснота его глаз. Он уже даже привык. И пусть глаза Хёнджина ещё не такие яркие, а мягкие и блеклые в темноте, но ему так сильно нравится. Пальцы запутываются. Становится тяжело дышать, он видит как дрожат чужие губы из-за той же беды. Чан наклоняется ближе, замирает в миллиметрах, уже представляя какие на вкус эти губы: — Если сейчас снова скажешь уйти, я послушаюсь, — он мажет кончиком носа по носу Хёнджина. — Но хотя бы спроси моё имя. Он соображает в полной мере, он сам этого хочет. Это не его тело, это он сам касается тёплых губ, вдыхает. Мягко сминает их между своих, аккуратно прижимает зубами точёный контур, прижимается ближе, но дальше не идёт. Терпеливо ласкает, выдыхает тепло, мажет лёгким поцелуем по уголку губ. Его прошибает током от невозможности уступить во внутренней борьбе и просто взять то, что хочется. Но он все ещё старается, пока есть время. Ему больно бороться с собой физически и внутри головы, но мягкий запах, обнимающий его, нежно касающийся всего тела, того стоит. Тёплой дрожью выдыхает в чужие губы, прикрывая глаза. Почти не отвечает сам, но и альфе не мешает. Ему нравится. Очень. Но он немного нервничает (сильно) и совсем немного не знает, что ему делать. — Я знаю твоё имя, идиот... — говорит шёпотом Хёнджин, когда альфа отстраняется немного. Глаза он всё ещё не открывает. — Не это. Другое имя. Вот же... Улыбка сама лезет на губы, и смешок срывается такой же тихий, но искренний. Аккуратно бьёт по плечу, ещё раз напоминая, что кое-кто дурак. Вдруг забыл за две минуты. Всё же смотрит. Уличный фонарь от окна бликует на лице альфы, подсвечивая лицо и точёную линию челюсти. Хёнджину хочется провести по этим линиям пальцами, и он даже руку из-под одеяла вытаскивает, но кладёт под щёку, продолжая смотреть. Сам невольно тянется за новым поцелуем, но отстраняется, когда альфа рычит. — Задел, да? Кивает на губы, которые явно лучше бы не трогать, а дать зажить. Хёнджин по привычке облизывает свои, чувствуя совсем лёгкий привкус крови. А после цепенеет, сам не понимая от чего, просто всё тело разом замирает, а он медленно поднимает взгляд от подбородка альфы выше. — Яркость убавь... — просто пылают красным. Даже если сейчас фонарь на улице вырубится, в комнате будто красные лампы горят. Ему хочется отодвинуться подальше, но рука альфы падает на линию талии. Примерно на неё под толщей одеяла. — Эй. Ладонь на одеяле сжимается сильнее, но альфа медленно моргает, сам выдыхая какой-то нервной дрожью. — Это немного не так работает, ты же знаешь. — Не знаю, — почему-то когда услышал голос, то все опасения разом отпустило. — В смысле? — А, ну... — он, правда, не хотел, но истеричный смешок вышел сам по себе. Подгребает к себе побольше одеяла, смотря на альфу впервые без претензий и каких-то обид. Моргает, как оленёнок, кусая губу, думая, как бы помягче донести сей факт. — Самую незабываемую ночь я тебе не подарю. По крайней мере, не в том смысле, в каком ты, возможно, хотел. Незабываемую то может и подарить. Чёрт его знает, что он выкинуть может. Нет, не то чтобы Хёнджин не знал, что такое стояк и течка. Но на этом как-то все познания и заканчивались. На него смотрят то ли в шоке, то ли не догоняют смысла, то ли не хотят догонять. — Ну, что ты смотришь так. Я думал, ты понял всё и без уточнений, — одеяло ползёт всё выше, и Хёнджин в нем почти прячется. — Я тебя как бы не держу, если что. Он чувствует себя более-менее стабильно последние полчаса, и потому находит силы говорить и язвить. И даже красные «прожекторы» уже не пугают. — Можешь вызвать свой «щенячий» патруль, — фыркает Хван и снова елозит по постели, раскрываясь. Теперь ему жарко. Замечательно. — Группа поддержки для тех, кто не знает, что делать, если твой омега девственник. Что т... Сейчас его целуют с большим напором, повалив на спину и нависнув сверху. Хёнджин не чувствует в этом какую-то угрозу, но почти улыбается тому факту, что это отличный способ его заткнуть. Он бы, честно, укусил его сейчас, но там и без него... Бля, как вспомнит, как заявилась эта его головная боль, так прибить снова хочется. Они негласно приходят к соглашению, что оба «щенячьих» патруля остаются вне этой квартиры или хотя бы комнаты. Пока и без них все живы и справляются. Хёнджина немного морит от того, что он наконец-то согрелся и успокоился, но и руки альфы на нём ему тоже нравится. Они только целуются и его будто пытаются незаметно исследовать. Хёнджин вздрагивает лишь один раз, когда горячие ладони проскальзывают под его футболку, смыкаясь чуть выше бёдер. Он и сам уже обнимает за шею, и не смотря на всё, старается быть аккуратным, чтобы не задеть синяки и ссадины. Это всё очень странно. И... Он не знает, чего ждал, но всё равно. Странно. В какой-то момент альфа почти ложится на него, утыкаясь носом в шею, что слегка щекотно. Хёнджин слышит и чувствует, как тот тяжело дышит и держится... Да хрен знает, на чем тот вообще держится. Если он правильно помнит физиологию альф, то у этого какая-то нереальная выдержка. Хотя это только первый день... И что они будут делать завтра, Хёнджин не представляет. Боится представлять. — Я всё ещё не дер... — Замолчи. Хочет было возмутиться, как обычно, но это «замолчи» звучит таким тоном, что Хёнджин впервые в жизни, пожалуй, решает действительно замолчать. Вообще он измотан морально и слегка физически, так что слова альфы, что одному из них надо нормально поспать, а второму нанести снова мазь, воспринимает совершенно спокойно. — Ты можешь спать здесь или внизу есть диван, — а что ему уже терять. В любом случае Хёнджин постепенно засыпает примерно через пару минут, подтянув к себе вместе с одеялом, футболку альфы, которую тот снял, чтобы намазать синяки. Хёнджин в неё просто утыкается носом и на всякий случай всё же двигается на одну половину постели.

***

«От греха подальше» — неоновой вывеской из сеточки вен бьётся в голове Бан Чана. На него накатывает через раз, и пока крышу не снесло вместе с фундаментом, можно сделать хоть какой-то выбор. Он набрасывает на Хёнджина плед и тихо уходит к дивану. Немного переварить информацию, слегка паниковать, возможно умереть к утру от инсульта. Диван не очень большой, неудобный, плечи отвалятся к утру. Только вот до утра на нем он не остаётся. Когда Чан открывает глаза, за окном гремит гроза, бьётся в окна холодный ветер. Небольшая расплата за жаркие дни. Он будто бухал три дня без памяти, не трезвея. Во рту пересохло все, голова тяжёлая. На часах 3:20 утра. Гроза молотит между лопаток, знакомый запах будто окутал весь дом, сконцентрировался вокруг него, обнял и спал с ним. Бан Чан поднимается на автомате, уверенно идёт обратно в комнату к Хёнджину. Он уверен, что это не так работает. Не должно так. Весь его маленький и расшатанный мирок складывается в алтарь и замыкается. Его глаза все ещё тёмные, рассудок все ещё на месте. Вот только тело не его. Точнее не его слушается. Это не так работает. С порога видно, как Хёнджин лежит, повернувши голову к окну. Он не спит, Чан это знает точно. Тонкие пальцы проскальзывают по линии нижней губы. Когда он поворачивается к Бан Чану — все разлетается. Абсолютно спокойный, с влажными от пота волосами, разметавшийся костями по постели. Улыбается. Губы сводит судорогой и в горле першит, а пальцы будто некрасиво опухают от бездействия. Чан делает несколько шагов вперёд. И сам падает в маленькую бездну из абсолютно прекрасного тела и бесконечной катастрофы. Хёнджин не теплом отдаёт от кожи, а жаром. А в глазах не злость или осуждение, но ликование — будто победил в какой-то важной игре, о которой Чан и не знал, пока не попался в капкан, как трофей. И глаза у него на вид тёмные, но в этой темноте верхушки старых изумрудных елей подпирают тучи над лесом, разрывая их и проливая ливни. Они не горят так ярко, как глаза Чана. Потому что глаза Чана — это отражение Хёнджина - яркое, кричащее, влекущее. А в цвете глаз омеги только истуканский тёмный оттенок спокойный в радужке и гнетущий агрессией в зрачках. Бан Чан не понимает почему его ещё не сорвало с катушек. Отчаянно хрипит, во рту вертятся слова, пока Хёнджин ластится к рукам. Они кусают за кончик языка, пока омега прижимается губами к шее, сжимает бёдрами, выгибается. Он что-то должен сказать, что-то важное, прежде чем потеряется в этом, как под проливным дождём в грозу. Альфа целует, вдыхая сладкий до одури и лёгкий запах. Он дотягивается до лёгких, щекочет живот, сжимает мышцы, достаёт до паха возбуждением, пока фокус всего мира сбивается вокруг тела Хёнджина. Становится очень жарко, очень сладко во рту. Тонкие пальцы царапают и без того изученные бока. От боли вышибает в голове, и он рычит в чужой рот, будто извращённое искусственное дыхание: — Твои дурацкие…, — приподнимает под талию, стягивая мешающее белье, прижимается губами к уху, — мультики. Хриплый вдох, и на выдохе все херится и разлетается по нервам. Чан кусает мочку уха, слышится треск ткани. С бельём он мирно не справится, главное не облажаться в остальном. — Их крутят, — говорить физически больно, но он говорит, — в кинотеатре. Я тебя отведу туда… я… «Я тебя полюблю… сильнее» «Я докажу, что нет ничего лучше этой любви» На мгновение ему кажется, что глаза у Хёнджина становятся обычными, и смотрит он удивлённо. А через секунду — загораются ярче, чем может вынести рассудок альфы. И он сдаётся. Блаженно и без всякого достоинства, с облегчённым выдохом в чужие губы. В голове не остаётся ничего кроме зияющей пустоты, а все мир сужается и окольцовывает талию Хёнджина, делая его если не эпицентром катастрофы, то точно центром вселенной Бан Чана. Он избавляется от одежды, уже как от тряпок. Идёт вслепую по звуку чужих стонов: касается языком шеи, собирая с потом любимый запах, давит на выступающие от напряжения вены. Ловит губами чужие пальцы, когда руки Хёнджина касаются его лица. Язык мажет по горячей коже, пальцы давят на чужие лёгкие через ребра, оставляя следы, но губами мягко мажет по середине, кусает кожу рядом с соском. Прижимается, вбирая его между губ, от чего получает разряд тока из-за раны под губой. Блядский… Кусает и выпускает, в нос бьёт резкий запах, напоминающий ему, что надо двигаться дальше. Ниже. Ровно по центру, оставив засосы на молочной коже живота, очертив языком выступающие тазовые. К паху. Мягко накрывает влажную головку губами, сдавливает, а потом пропускает аккуратный член с красивым рисунком вен по глотке. В другой ситуации Чан бы удивился себе, потому что это первый раз, когда спокойно сам начинает делать минет. Некрасивая правда заключается в том, что перед Хёнджином он бы встал на колени не подумав дважды. Возможно, не подумав вообще. В сознании мутнеет от запаха и голоса, который так откровенно тянет ноты. Он стонет, будто поёт. Чан глядит снизу вверх, пробираясь пальцами к ягодицам, раздвигает их — уже влажные. Тепло окутывает сразу два пальца, жадно стягивается вокруг фаланг. Альфа любовно облизывает член, двигая рукой еле заметно, медленно, следит за дыханием, слушает стоны. Он отчётливо понимает, что смазки достаточно, но все равно продолжает издевательство заботой, заставляя Хёнджина первый раз кончить себе в горло. Он чувствует, как расслабляется тело омеги — тонкие ноги обессилено отпускаются на его плечи и давят ещё сильнее, чем раньше, но рукой двигать не перестаёт. Играет пальцами, то раздвигая их сильно, то набирая темп до тех пор, пока вместо судорог снова не появляется ответное движение и вместо протестующего бормотания новый стон. Чан ещё раз целует в живот, поднимается. Нависает, упираясь руками в обе стороны от тела Хёнджина. Целует в губы, долго, затыкая стоны, сбивая с мыслей ещё сильнее. Собственный член начинает пульсировать почти что от боли. Он снова начинает чувствовать своё тело. — Иди ко мне, — голос не похож на свой. Более требовательный, но тихий. Мягкий. Не приказывает, а зазывает. Он переворачивается, усаживает Хёнджина себе на бёдра, двигает ближе, чтобы оказался над пахом, опустился, но как нужно ему. — Не бойся. Звук мягко рассекает шум дождя. Руки крепко сжимают талию, пока он снова целует. Возбуждение, которое Хёнджин ранее не испытывал, пришло с первым раскатом грома. Оно не било по нервам, как сутки до этого, не пыталось выкрутить его внутренности. Наоборот, окутывало мягким теплом и пронизывало каждую клеточку лёгкими разрядами тока. Крупные капли дождя, что начали бить в стекло, казались какими-то яркими, стекали будто в замедленной съёмке. Вместо постели ощущение, что лежит на вате. Единственное, чего не хватало, крепких рук, прикосновения которых он помнит слишком отчётливо. Кажется, он его звал. Или это было лишь в его мыслях. И всё же... Чан на его зов пришёл. Хёнджин не мог не улыбнуться. Так вот как это работает. Как это должно, наверное, работать. Не выбивать тебя из жизни отбойным молотком, не сводить с ума до истерике, а давать ощущение, что вся Вселенная сейчас замкнулась на вас, что попади он под этот проливной дождь сейчас, ему есть где укрыться. Становится жарко и... Влажно. Он пытался себя контролировать, но губы альфы на его члене выбивали сознание к чёрту. Смазки много... Он чувствовал это, чувствовал, как пальцы проскальзывали меж ягодиц, проникали дальше. Боже... Он кончил уже только от этого. Кто-то точно знает, что делать. Ну... Хоть кто-то из них. Он себя то ли успокаивает этой мыслью, то ли не желает даже думать. Пространство переворачивается, глаза альфы горят так безумно, но Хёнджин сам, как глупый мотылёк на свет, обжигается об этот взгляд, но хочет большего. Тихий голос успокаивает, обещает, что всё будет хорошо. Хёнджин верит почему-то. Целует в ответ, мягко выдыхая стоном в чужие губы. По внутренней части бедра стекает крупная капля смазки и ему стыдно становится. Прикрывает глаза, прижимаясь к альфе сильнее. Держится за него, пока головка члена медленно раздвигает мышцы, надавливает, проникает внутрь. Хёнджин хнычет, кусает свои губы и изнывает от невозможного жара внутри. Резко опускается вниз и его полувскрик-полустон тонет с очередным раскатом грома. Молния делит комнату пополам, а красные огни пронзают его насквозь. — Чан... Ему нужно пару секунд или минут, он не знает, чтобы привыкнуть. Это... Глубоко. Смазки становится ещё больше. Хёнджин целует сам, опутывая руками и позволяя Чану действовать дальше. — Сильнее... Он, честно, сам не знает, что хочет. Ещё не до конца понимает, нравится ли ему вообще. Что-то внутри просит большего. Хёнджин чувствует, как альфа пытается сдерживаться, будто сам себя за невидимый поводок оттягивает. Что-то внутри Хёнджина протестует против этого. Комната пропахла так, будто в ней разлили пару ящиков клубничного мохито, альфа пахнет так же, Хёнджин чувствует на нем свой запах, свой гель для душа. Хвоя теряется тонкими нитями где-то между, нужно напрягаться, чтобы её почувствовать. Нужна концентрация, которой у Хёнджина почти не осталось. Он просто хочет его. Целиком и полностью. Сейчас. Он хочет утонуть в нем, как в лесной чаще. Молнии бьют одна за одной, окрашивая их силуэты ломаными линиями. Они так идеально друг другу подходят, что Хёнджин думает, что у него галлюцинации. — Не сдерживай себя... — он не знает, что будет, если альфа его сейчас послушает, он всё ещё не до конца уверен, что это хорошая идея для него, но что-то внутри него уверено в правильности действий. — Чан, пожалуйста... Я хочу... Тебя. Так, как будто все эти сказки про истинных правда, так, чтобы всё восприятие Хёнджина сомкнулось на одном человеке, так, чтобы единственное, чего хотел сам Чан это был Хёнджин. Чан глубоко вдыхает аромат клубники. В его голове почти пусто. Пока руки давят на талию, скользят вниз, мягко сжимают ягодицы, заставляют двигаться. Он сам приподнимает Хёнджина, а потом заставляет опуститься. Дышать становится трудно. Мышцы так плотно сжимают член, а смазки становится так много, что Чан перестаёт понимать как вообще двигаться, дышать. В его голове упорно бьётся осуждение: все слова, что он слышал, вся боль от ударов, весь страх что он, правда, ужасный, плохой альфа для этой омеги. Но все испаряется с каждым толчком, каждым стоном. Он касается языком подбородка Хёнджина, слизывает капельки пота, сжимает руки сильнее на ягодицах. Пусть первый банальный раз остаётся банально первым. Они падают. Прежде чем Чан утащит их в самую бездну, слушая своё имя в откровенных стонах — они падают. Альфа нависает сверху, комкает одеяло под поясницей омеги, нервно. Бедра в нужном положении, и Чан прижимается всем телом. Душно до тошноты, бедра двигаются сменяя темп с быстрых и коротких толчков до мягких и глубоких. Удары кожа о кожу сопровождаются пошлым хлюпанье смазки. Он с упоением целует плечи, подборок, губы, щеки. Держит руками под бедра. Сжимается лаской вокруг чужого тела, пока вбивается так сильно, что Хёнджина пару раз откидывает на постели. Держаться сил больше нет: полностью перейдя на короткие и быстрее толчки, он прижимается плотно, чувствует твёрдый член Хёнджина между их животами. Быстро, сильно, резко, быстрее. Теряется в этом, как будто в океане, пока тонет. Но продолжает отзываться лаской к чужому телу. Это не про кого-то одного из них — про обоих. Вместе. Чан добивается того, что они кончают вместе. Его душит собственный оргазм, желание кончить, находясь глубоко в чужом теле. Ему это необходимо. И он громко рычит, в последний момент выходя из своего животного состояния. Становится очень жарко. Когда он выходит на пару миллиметров, сперма стекает вместе со смазкой по бедру Хёнджина. После яркой клубники, появляется тяжёлый запах хвои. Он медленно заполняет пространство комнаты, сцепляется с запахом клубничного коктейля. Оргазм отпускает медленно, Хёнджин дышит ему прямо в губы. — Такой красивый, — неожиданно сипит Чан, будто бы все судороги и все тепло от кульминации вытекает словами изо рта. Красивый, горячий, пульсирующий стоном и судорогами. Альфа улыбается и вбивает бёдрами снова. Входит во всю длину и за несколько толчков вытаскивает из тела Хёнджина весь оргазм по секундам. Его тихий рык поднимается из желудка и вибрирует словами на языке. Тело Хёнджина звенит в его руках. Мягкие толчки заставляют обоих дрожать, но Бан Чан продолжает двигаться. Потому что дальше он уже не собирается сдерживать себя и брать намерен до тех пор, пока они оба не измотаются физически так, что перестанут чувствовать себя морально. Всё тело Хёнджина содрогается мелкой дрожью, и единственное, что вообще держит на месте это руки альфы. Голос охрип и все стоны полузадушенные, рваные. Касается припухшими от поцелуев, искусанными от желания губами плеч Чана, его шеи, скул... Мажет урывисто, пока пальцы до красных полос вжимает в широкую спину. Не желает отпускать даже на секунду. Кожа покрыта испариной, а ниже... Ему думать стыдно. Чем быстрее толчки, тем отчётливее эти хлюпающие звуки, которые он отказывается воспринимать как то, что происходит из-за него. Первый раз его друзей, по рассказам, был наполнен самоиронией, неловкими ситуациями и словами из разряда "вставил, кончил". В его же первый раз из него будто душу вынуть пытаются. Хотя он готов её отдать. Это слишком хорошо. Один из них точно знает, что делает. И это бесит, с одной стороны, если думать о том, откуда он это знает, но успокаивает с другой, потому что Хёнджин чувствует себя вне тела и разума. Последний раз кончает на сухую, впиваясь губами под челюсть Чана, абсолютно без сил прогибаясь в спине, пока его держат за поясницу. Влажные пряди прилипли к лицу, но у него совершенно нет сил даже руку поднять, чтобы их убрать. Чувство, что он отрубится ровно через секунду. Чан что-то говорит... Про душ. И про постель. Что-то очень тихо, тяжело дыша у него на груди. Да, в душ точно надо. Он.. блять... Ладонь всё же падает на закрытые глаза. Ему так стыдно, боже. Но он даже пошевелиться сейчас не сможет. Медленно засыпает, когда у альфы всё же находятся силы встать. Хёнджин слышит, как шумит вода в ванной, а после чувствует, как его аккуратно поднимают с постели. Обнимает за шею, бормочет одними губами, что хочет спать. Вода тёплая, мягко стекает по коже, кончикам волос. Тот факт, что Чан приводит в порядок их обоих бьёт по мозгам ещё хлеще, чем то, что было последние часы в комнате. И Хёнджин всё равно успевает вынести ему мозг даже в таком состоянии. В комнате, правда, послушно и сонно садится на самый краешек постели и так же и падает спиной, когда альфа её перестилает. Чану приходится его двигать нормально, выслушивая снова поток мало связанных возмущений. Тянет к себе одеяло, привычно комкает его, а после отпинывает в сторону, с размаху обнимая альфу и через буквально пару секунд оказывается на нем, ложась на плечо и закидывая все свои длинные конечности. — Хёнджин... — М? — Я вообще-то голый. — Новость-то какая. Он не знает, какой реакции от него ждали, поэтому лишь сильнее прижимается и тянет на них двоих одеяло. — Усну, пиздуй куда хочешь, — бормочет куда-то в грудь Чана, замирая после на секунду, уточняя. — В пределах этой квартиры.

***

Засыпает Хван моментально, а просыпается уже после обеда. Сонно щурится на открыток окно, пытается потянуться и... — Блять... Прибью. В постели он просыпается один, но та всё ещё тёплая, и он настолько отчётливо различает запах альфы, что тот точно должен быть в доме. Хёнджин будто вчера сдал без подготовки всё зачёты по физре, а ещё пробежал марафон на пятьдесят километров. На автомате идёт в душ, умывается, а когда смотрит в зеркало, то чуть назад не отпрыгивает. У него глаза отливают зелёным, пара засосов красуется на шее, а ниже он смотреть не хочет. Смазки сейчас немного, он спокойно может одеться и функционировать. Но его вид... — Вот что значит слово «затраханный»... Завязывает волосы в небольшой хвостик, спускаясь вниз, чуть-чуть кое-кого проклиная. На нем футболка альфы и нижнее белье. И это максимум его желания одеваться. Чана застаёт на кухне с бутылкой молока в руках. Тот замирает, видимо, по взгляду Хёнджина понимая, что сейчас что-то будет. — Ладно... — выдыхает, обходя альфу и подходя к холодильнику. — Я примерно знал, что болеть у меня будет всё. Достаёт себе кашу на завтрак, ставя ту в микроволновку, и окидывает альфу взглядом, пробегаясь по голому торсу. Презрительно цокает, отворачиваясь. — Это вообще-то ты сделал. Хёнджин чуть водой не давится, медленно, очень медленно разворачиваясь обратно. Чана аж распирает от какого восторга, пока у Хвана глаза больше становятся. — Нет. — Да. И вот это, — под челюстью красуется смачный кровоподтек. — И вот это тоже. Чан поворачивается спиной, и Хёнджин снова закрывает лицо ладонями, краснея. Он помнит, что разошёлся в какой-то момент, но не настолько же... Альфа смеётся. Чисто и без злобы, подходит к нему ближе, мягко обнимает и целует в висок. — Как ты себя чувствуешь? Сильно болит? — Пойдёт. Будто марафон бежал. Они оба недавно проснулись, ночь была довольно активной, и сейчас возбуждение не бьёт так сильно по мозгам. Завтракают спокойно, молча, потому что, видимо, с утра никто из них особо разговаривать не любит. Хёнджин убирает после посуду, и они перемещаются в гостиную, где просто заваливаются на диван. Точнее, на него заваливается Чан, а Хёнджин заваливается сверху. — Вообще мозг включаться не хочет... Тебя друзья не потеряют? — Нет, а тебя? — Нет, но надо позвонить Ликсу. И ровно на этих словах Ликс сам звонит. В дверь. Хёнджин понимает это по стилю звонка, а потом и по запаху. Они дружат с детства, этот аромат ландыша Хёнджин обычно улавливает с начала улицы, просто сейчас... Да. Встаёт, собираясь пойти открыть дверь, но Чан подскакивает следом, резко прижимая к себе. Он настолько быстро это делает, что Хёнджин даже сориентироваться не успевает. Держит крепко, что даже если захочешь вырваться, не получится. И в тоже время очень аккуратно, чтобы не причинить боли. — Ты чего? — Хёнджин стоит спиной, ему приходится вытянуть шею и повернуть её, чтобы посмотреть на альфу. Он позвоночником чувствует рычание исходящее от него. — Это же Ликс. — Там не только он. Хёнджин тянет носом, прислушивается и прыскает со смеху, кладя свои руки поверх ладоней Чана. — Это Чанбин. Всё нормально, — стоит ему попытаться отойти, рычание становится сильнее. — Чан... Выкручивается так, чтобы оказаться лицом, закидывает руки на плечи, толкается кончиком носа в щеку, чтобы Чан перестал пытаться испепелить дверь взглядом. — Посмотри на меня, — целует мягко, очень осторожно, почти невесомо. Мог бы истерику закатить, начать орать, но это бы результата не дало. — Это мои друзья. Всё хорошо. Он помнит, чем закончилась последняя встреча Ликса и Чана... И лучше бы отправить того наверх, но тут уговаривать дольше придётся. — Подожди здесь, ладно? Выпутывается мягко, уже слыша, как Ликс орёт под дверью, что сейчас выломает её. Этот может. Ну, не он, а Чанбин, но суть та же. — Что ты разорался с утра пораньше, — открывает дверь, улыбаясь, получая тут же разъярённую фурию в руки. Чанбин хочет было зайти следом, но резко затыкает нос и машет, что останется на улице. Неужели у него так сильно запах поменялся? Ликс, к слову, тоже замирает. — Твою ж... Вы хоть окна откроете. Дышать невозможно... — Да? Не заметил... Прости. — Да ты... Обещал позвонить с утра! Ни звонка, ни смс, не отвечаешь. Дверь не открываешь. Я чуть не помер от переживаний! — осекается, складывая два плюс два. Ещё раз смотрит на Хёнджина, кривясь. — Он здесь ещё? Хёнджин кивает в сторону гостиной, обнимая друга насильно, хоть тот и кроет его всеми возможными матами, возмущаясь, что кто так делает вообще. Правда, против объятий Феликс был бессилен. Они поэтому ещё и живы все. — Я в порядке. — Ага, я прям чувствую, в каком именно, — отряхивает не_Хенджина футболку, протягивая пакет с готовой едой и отдельно небольшую пачку таблеток. — Это бабуля Сынмина передала. Он ей случайно сказал, что у тебя родители уехали. А это... Видимо, уже не надо. Но я доебался до всех. В общем, они облегчают симптомы без таких ярых побочек. Можно хоть на второй день. Раз уж принёс, пусть будут. Хёнджин кивает, искренне благодаря друга за заботу. Он знает, что ничего плохого Ликс ему никогда не сделает. — Ой, всё... Дышать невозможно. Открой окно. Пойду Чанбина откачаю. Он там в шоке, наверное. Собственно, когда Хёнджин открывает дверь, чтобы друга выпустить, Чанбин сидит на бордюрчике, нюхая цветочки с соседней клумбы. Безнадёжный романтик. — До послезавтра тогда? — Я на связи, если что. — Ага... — Да проверю я сейчас телефон, чего ты. Прощается с друзьями, закрывая дверь и выдыхая. Обошлось. Он честно думал, что сейчас придётся на кого-нибудь кричать. Идёт на кухню, кидая упаковку таблеток на стол, а продукты в холодильник. Прижимается лбом к прохладной панели, усмехаясь. Что за дурдом вообще. Поворачивается на звук и подходит к Чану, становясь почти вплотную, но не трогая: — Итак... Правила для альф в этом доме. Нельзя рычать на моих друзей, это раз... Я тебя ударю сейчас. Я серьёзно вообще-то. Как со стеной ей-богу. Стоит кивает ему, нахально улыбаясь и уже распускает руки, обнимая за талию под футболкой. Хёнджин теряет нить своих праведных возмущений, отчего альфа улыбается ещё более бесяче. Конечно, надо быть полным камикадзе, чтобы альфе в дни течки и гона что-то предъявлять, но они переспали вчера после того, как Хёнджин его отпиздил лимонадом. Какие могут быть вопросы. — Мороженое хочу, отпусти. — Эм... — Что? Ты чего так смотришь? Ты сожрал моё мороженое? — Жарко было утром. Тебе жалко что ли? — Лёд бы пожевал, — недовольно фыркает, делая вид, что это не его подсаживают за бедра как пушинку, усаживая на столешницу, становясь между раздвинутых ног. — Ладно, мне не жалко. А то подумаешь ещё... Пытается уйти от лица Чана подальше, в итоге облокачиваясь локтями, почти полу ложась на поверхность. И вот теперь становится, правда, жарче. — Даже не думай. Не на кухне точно. — На чихуахуа с бульдогом не рычать, на кухне не трахать, — спокойно тянет буквы Чан. Когда тонкая рука летит в сторону его головы, чтобы вручить смачный подзатыльник, он резко перехватывает её, тянет резко обратно к себе. Улыбается чуть криво, но без злости, — по-пал-ся. Он смеётся, наклоняет голову в миллиметре от губ Хёнджина затихая. Не целует, даёт отстраниться или приблизиться. При определенном уровне возбуждения, он ещё думает не только о том, как принести удовольствие, но сохранить в целостности. Конечно, ни с кем раньше Чан не доходил во время гона до второго дня или дальше. И знать точно насколько сильный всплеск будет, он не может, но что-то в голове говорит о том, что даже сейчас он мягко гладит пальцами место, за которое держит руку Хёнджина. А значит действительной опасности не представляет. Почему-то забывает о возможном поцелуе. От кожи омеги так тепло пахнет клубникой, мятой, немного отдаёт холодом. Бан Чан улыбается, водит кончиком носа по тонким венам на шее от уха до плеча Хёнджина. Даже его футболка насквозь пахнет им. Немного страшно от мысли, что весь его мир сомкнётся вокруг этого парня. Чан замирает, сильнее прижимает к себе, утыкаясь лбом. Единственное, что Чан знает — нельзя сейчас ставить метку. Даже бессознательно, даже когда схватится узел. Единственно правильное, что он может сделать. — Всё хорошо? — тонкие пальцы Хвана вплетаются в волосы, тянут слабо. Чувствует себя домашней псиной, жаль хвоста нет. — Мне не нравится так много думать сейчас, — честно признает Чан и резко отрывает Хёнджина с места, крепко удерживая под бёдра. Он медленно идёт под протестующие (с плохой актёрской игрой) бормотания в комнату. Нарочито небрежно роняет Хёнджина на постель и вздыхает. — Ворчишь так, будто я тебя до смерти затрахал. Может мне уйти? Да. Давай так и… Длинные ноги вокруг его талии резко толкают, и Чан контролируемо падает на Хёнджина. Его улыбка снова появляется на лице. Немного животная, как и все остальное. Взгляд у омеги неожиданно строгий, взрослый, серьёзный. Укус под подбородком отдаёт фантомной болью. — А ты можешь до смерти? — Ты не будешь против. Он касается кончиком носа подбородка Хёнджина. Запах становится слаще. Приятно щекочет рецепторы. Чан налегает, придавливая пахом пах Хёнджина. — Не говори так, будто знаешь… — О, я знаю, — альфа смеётся, приподнимается. Прижимается губами к чужому уху плотно, методично ёрзая бёдрами. Жарко выдыхает: — Про это… Кусает мочку ухо, широко зализывает, опускается чуть ниже. Там играет с тонким перекрестием выступающих вен языком: давит на них, ведёт по всей длине, прикусывает. Влажный и горячий язык напористо касается тёплой кожи. — И про это, — свободной рукой касается груди омеги через ткань футболки. Сжимает пальцы до тех пор, пока они не захватывают сосок, тянет чуть, сжимает его, спускаясь дальше по шее. Тянется вниз до тех пор, пока до второго уже можно достать языком. Ткань быстро темнеет от слюны, когда он прихватывает кожу губами. Есть кое-что, что крутится в его голове с ночи. Он сползает вниз, задирает свою футболку на теле Хёнджина (одна мысль об этом уже выносит мозги). Ведёт мелкими поцелуями по животу, замирает над членом, улыбаясь. Так же как и с соском, целует через ткань, сжимает через неё же губами, давит. А потом резко отстраняется. Чан поднимается, выпрямляя спину, медленно снимает бельё, продолжая целовать бедра, икры, колени. Бельё летит в сторону, но футболку он не трогает. Это выглядит слишком хорошо. — Хотел бы я видеть твоё лицо, — хрипит Чан, мягко и тепло улыбаясь. А потом резко переверчивает Хёнджина, заставляя приподнять бёдра. На ягодицах отчётливо видны следы его пальцев, на бёдрах небольшие царапины. Мозг отключается полностью. Он встаёт на колени и резко перехватывает в узел рук омегу за талию. Дёрнувшийся Хёнджин либо все понял, либо хотел просто отпинать его. Оба варианты очень реальны. В момент, когда он касается языком тёплой кожи, на которой появился след от резко пахнувшей смазки, в его сознании совсем все глохнет и опять сбивается вокруг этого тела. Тела, которое завёрнуто в его запах. Чан ведёт кончиком языка по ягодице, а потом аккуратно прикусывает, заставляя не имеющего возможности вырваться Хёнджина дёрнуться вперёд. — Тшш, — мягко тянет он, — все хорошо. Расслабься. Губы осторожно выцеловывают участок за участком, пока не получается подтянуть его ближе, раздвинуть ягодицы. Язык широко машет по влажным мышцам. Раз, второй, третий. Ведёт по кругу, давит на сжатое кольцо, дразнит и снова по кругу. Кусает чувствительную кожу рядом, снова зализывает. Члена не касается, только широко лижет иногда опускаясь ниже. В какой-то момент, когда на его руке оказывается сжатая ладонь омеги, Чан резко подаётся вперёд и скользит языком несколько раз внутрь и обратно. У смазки почти нет вкуса, но запах будто держит за глотку не давая оторваться. И он добровольно подаётся назад, откровенно наслаждаясь этим. Что-то в голове приятно гудит, руки требуют больше прикосновений, а собственный член немного больше внимания, чем обычно. Он разжимает руки, скользит по плоском животу, нащупывает член Хёнджина и резко сжимает вокруг основания. Он уже твёрдый и тяжело лежит в ладони: — Будь послушным мальчиком, пожалуйста, — хотя это не про Хёнджина абсолютно. Касается губами копчика, скользит по позвонкам, отодвигая футболку, но не снимая её. Становится очень душно, два сплетённых вместе запаха больно давят на макушку. Чан убирает руки, давая снова перевернуться на спину. Смотрит сверху вниз, улыбаясь, пока с лёгкой дрожью в пальцах разбирается со своей одеждой. Хочется спросить ещё раз стоит ли ему остаться, но судя по взгляду омеги он захлебнётся в этих словах раньше, чем скажет это. Ещё не больше часа, — Чан уверен — и он уже не сможет остановиться, чтобы подумать. Хёнджин смотрит на альфу с долей возмущения и с ещё большей долей желания. Что это вообще сейчас такое было... Колечко мышц всё ещё сжимается, пока по бёдрам и ягодицам бьёт мелкой молнией нервов. На него будто грозовое тяжёлое небо опускается, что становится тяжело дышать. Голова идёт кругом. Отворачивает голову под смех Чана и кусает губы, когда тот начинает шептать на ухо, медленно его лаская: — Что? Не поцелуешь теперь? — от этого смешка у Хёнджина дрожь идёт по всему телу. — Просто немного липкое. Как только альфа немного отстраняется, Хёнджин резко поворачивает голову и если не убить, но пытается хотя бы проделать в нем дыру взглядом. Губы Чана действительно немного блестят, и он, как назло, специально их облизывает. — Бесишь... — Хёнджин выдыхает это слово буквально, вскидывает руки и цепляется ими за Чана. У того не остаётся вариантов, кроме как опереться на свои, чтобы не придавить омегу. — Бе-си-шь. Чеканит по слогам в самые губы и сам подаётся вперёд, впиваясь поцелуем. Кусает за нижнюю, на что альфа рычит. Уже на него. И Хёнджин видел такие случаи, омеги обычно успокаивались, но... Он рычит в ответ. Тише, его рычание более нежное, как и сам его голос. Но он всё же рычит, давит зубами сильнее, мажет после языком. Действительно, слегка липкое. Поцелуй получается влажным, агрессивным, с хриплыми стонами. Скулит, когда смазка начинает выделяться в больших количествах, член болезненно дёргается. Он чувствует, как цепенеет Чан, как тянет носом, как губы дёргаются в животном оскале. Хёнджин сильнее обнимает за шею, роняет на себя окончательно, снова целует. Губы немеют. Он не даёт спуститься дальше своей челюсти. Сгибает одну ногу в колене, отчего Чан ещё плотнее прижимается к паху. Это какая-то битва на выдержку. У Хёнджина её почти не осталось. Толкает, даёт им чуть больше пространства, чтобы после повалить Чана на спину и лечь сверху. Футболка мягко собирается выше живота, оставляя член и ягодицы не прикрытыми. Она ему большая, свисает, оголяя плечо, пока он не дёргает им, припадая губами к шее Чана. Под языком ярко пульсирует вена. Она настолько проступает, что кажется, что её можно прикусить. Хёнджин совсем немного трогает её кончиками клыков. Пахнет дождём. Ему хочется попробовать больше. Мажет губами ниже, плечо, ключицы. Сжимает ладони на руках Чана, на очерченных мышцах. Блять... Сколько времени он проводит в качалке... Губы с напором касаются груди. Когда Чан делал так, было приятно. Хёнджин лишь пробует. Кончиком языка ведёт по твёрдому соску, обводит его по оси, вбирает между своих пухлых губ. Что-то отчаянным громом отдаётся в сознании. Бьёт в самое солнечное сплетение. Смотрит на Чана уже слегка расфокусированным взглядом, выдыхает протяжно сквозь покрасневшие губы. Его тело его подводит. Прижимается щекой к груди альфы, слыша, как сердце того пробивает кости самому Хёнджину. Будто вылетит сейчас. Между ягодиц очень влажно, по бёдрам бежит холодок от окна, по каплям, что медленно скользят по коже. Откуда-то берётся желание укусить. Будто аж зубы чешутся. Язык Хёнджина гуляет по губам, когда он приподнимается. Переплетения вен на руках Чана, на его шее... Сводит с ума. Бьющаяся венка на виске отдаёт зелёными вспышками по взгляде. Хёнджин подаётся к ней, выдыхает на влажную кожу, неаккуратно мажет губами. — Блять... Чан... — нервно, слегка зло выдыхает на ухо альфе, цепляясь одной ладонью за его плечо, а второй сжимая горло. — Я будто сожрать тебя хочу. Желание сомкнуть зубы на шее альфы такое сильное и такое ненормальное, что он еле держится. — Сделай с этим что-нибудь... — Есть необязательно, но можешь надкусить, — тихо смеётся Чан, но наблюдает за омегой серьёзно, придерживает за талию. Даёт изучать себя, пробовать. Пухлые губы, касаясь кожи, заставляют тело неметь. Вот так и сдохли все сказки об истинных, как от чумы. Это действительно не про Хёнджина. Он абсолютно другой. И от мысли скручивает сильнее, чем от оргазма. — Расслабься, делай, что хочется. Он осторожно тянет на себя. Одной рукой аккуратно гладит по бедру, скользит к ягодицам, сжимает. Пальцы становятся влажными. Второй рукой касается члена Хёнджина, позволяя омеге просто смотреть вниз на то, как ладонь медленно скользит по влажному стволу, пальцы мажут по головке, массируют. Тёплые пальцы Хёнджина ложатся на его запястье, скользят узором по ладони, соскакивают вниз. Слышит протяжный, сладкий стон и на секунду засматривается на увлечённую омегу. Тонкие, красивые пальцы отодвигают ткань его джинсов, забираются под бельё, касаются влажной от смазки головки, потому что Бан Чан уже где-то за шаг до того, чтобы воспламенится. Испачканными пальцами омега касается плотных жгутов вен, которые опоясывают бедра и немного живот Чана. Он будто рисует, изучая тело под собой, а потом резко вздрагивает, когда альфа слишком сильно сжимает ягодицы. От терпения не остаётся ничего. Чан меняется местами резко, выбивая душу из омеги, когда роняет его на спину. Одеяло и простыни сбиваются в вату вокруг его тела, красные волосы падают на глаза, хвостик сбивается. Будто тонет в ткани. И в голове пустота абсолютная. Больше не думая ни о чем, он пристраивается между тонких ног, приподнимает бёдра и вбивается. В мягкое, податливое, запомнившее его тело. Вбивается сильно, не позволяя больше соображать ни себе, ни ему. Вбивается резко, чётко, обнимая-удерживая на месте. Рычит, толкаясь снова и снова, пока не становится трудно дышать. Пока стоны Хёнджина и его рычание не сливаются, когда он целует. Жадно, горячо, раздвигая чужие губы языком, не давая своенравной омеге взять контроль. Кусает за кончик языка – сладко, лижет тут же, задыхаясь, пока бёдра продолжают двигаться. Смазка пошло хлюпает, пах горит, член пульсирует. Бан Чан впервые за сознательную жизнь не выходит резко, когда набухает узел, заставляя сначала застонать от жалящей боли, а потом выдохнуть от накатывающей дрожи от тесноты внутри омеги. Узел мешает двигаться так же размашисто, но скорее всего теперь он заполняет полностью тело Хёнджина. Одна рука под его шеей, второй альфа методично водит по чужом члену, подбивая дойти до края раньше. «Ему может быть больно? Это может быть слишком?», — единственные связанные мысли в его голове. Он смотрит на омегу под собой, но видит только мягкое зелёное свечение и улыбку, от которой на влажной шее выступают вены. Ладонь становится влажной, член дёргается в его ладони. Его тело, плотно пригвождённое к цели доставлять удовольствие, но не вредить, замирает. Чан буквально каменеет, упираясь в колени. Узел пульсирует от того, как сжимается в судороге омега. Он роняет голову на плечо Хёнджина пережидая. Когда горячие губы сжимаются на его шее, в животе что-то разлетается на осколки: все его бабочки, будто хрустальные, разбиваются внутри, впиваются осколками во внутренности. Он ощущает касание зубов на своей шее. Как сытый от оргазма и мало соображающий Хёнджин царапает зубами, сжимает, тянет. Если его клыки сейчас вонзятся в шею альфы… От это мысли почему-то зудит в животе, разрывает лёгкие, заставляет пульсировать все нутро. Бан Чан кончает под грузом эйфории и пульсирующего давления сжимающих его внутри мышц.

***

Он не знает сколько узел держал его, но в какой-то момент бороться с собой было настолько сложно, что это физически раздражало его. Хотелось впиться в шею клыками, сжать до упора, пока они не разорвут кожу, оставляя два полукруга, которые позже обретут его цвет и форму. Во рту было столько слюны от мысли, что металлическая лёгкая на вкус кровь может коснуться языка, а в голове так сильно разрывало серотонином от мысли, что это может быть полностью его омега. Ему надо просто укусить. Просто укусить Хёнджина… Бан Чан отпускал себя, вытрахивая из обоих сразу душу, с одной стороны радуясь, что он единственный, кто касался этого тела, с другой немного досадуя, потому что приходилось тормозить, чтобы это было не слишком. После каждого оргазма, Хёнджин выглядел все более и более довольными и ленивым, как сытый кот. Когда узел полностью спал, омега не дал выйти, утробно зарычав на это действие. Чан чувствовал себя более и более живым. Настоящим и пульсирующим. Было около четырёх утра, или позже. Хёнджин медленно двигался, сидя на бёдрах альфы. Он выглядел уставшим, но все равно выжимал их них последний оргазм. Влажными уже были не только его ягодицы и бедра, но пах Чана. Он буквально потерялся в запахе своей омеги, в его движениях, в том, как красиво из окна падал свет, лаская его плечи, грудь, касаясь впалого живота. Альфа улыбался и прижал к себе дрожащее тело. Оргазм ударил по сознанию всплеском адреналина и желанием просто слиться в одно. Через полчаса Хёнджин дремал в его руках, пока Бан Чан мягко гладил его по лопаткам, спине, пояснице. Чан аккуратно двинулся, опустил омегу на постель и вышел из него. Медленно, осторожно. Коснулся пальцами пульсирующих мышц, проверяя все ли хорошо и выдохнул, пока не почувствовал никаких повреждений. Они измотались, и сегодня как вчера, не был сил тащить омегу в ванную комнату. Чан оставил его на постели и поплёлся туда сам. Смотреть в зеркало было страшно, но… Шею будто растерзали сегодня ещё хуже, чем вчера. Зубами. Он стал панически давить пальцами, чтобы найти повреждённый участок, но такого не было. Почему-то почувствовалось лёгкое расстройство, разочарование. Ничего. Пусть лучше будет осознанно, чем так. Всё хорошо. Чан быстро привёл себя в порядок, каждый раз оглядываясь на кровать, проверяя омегу. Чан правда не хотел его будить, но и так оставить не мог. Смочил в тёплой воде полотенце и вернулся назад. Махровая ткань осторожно собрала влагу с бёдер, живота, ягодиц. В два захода он аккуратно привёл в порядок и Хёнджина. Хотелось спать сильнее, чем дышать. Замочив полотенце, он хотел снова одеть омегу в свою футболку, но она была настолько мокрая, что Чан забил и выбросил её в сторону и просто обернул его в плед. Это было ужасно и прекрасно одновременно — то, как свет нежно ласкал красиво тело. Устроившись рядом, он убрал красные волосы с лица омеги, тот нахмурился и что-то проворчал, но все равно уткнулся альфе в грудь и продолжил спать дальше. Правда, руку все равно хозяйски уместил на пах Чана. — Ещё никогда не ощущал так отчётливо, что кто-то младше меня. За остаток ночи, набравшись во сне сил, омега просыпался и все повторялось снова. Только более лениво, спокойно, будто пытались лишь закрепиться, застыть в крови друг друга. До мурашек внутри. Утром Чан проснулся почти «трезвый». Солнце неприятно грело лицо, забиралось под руки. А в руках уже спал Хёнджин, повернувшись к нему спиной, но крепко схватив за руку. И он обнимал его, ощущая внутри невыразимое ничем спокойствие. Он лежал так около часа, иногда мягко целуя омегу в плечо, потираясь кончиком носа о ухо. Думая о том, что изменил себе, ни разу не дав омеге быть к себе спиной. Он брал его за ночь довольно много раз, не всегда нежно, не всегда грубо, но ни разу дал повернуться к себе спиной, как делал обычно. Ему нравилось лицо Хёнджина, каждая его эмоция. Где-то через полчаса получилось поднять себя с места. Ещё раз проверив Хёнджина, он нежно погладил его по пояснице, натянул свои штаны без белья и спустился вниз. Готовил Чан неплохо, благо пришлось учиться. Он помнил, что Феликс принёс что-то, но игнорировал этот факт. Собрав что-то более или менее похожее на завтрак, взяв большой стакан воды, он нагрузил все на руки, по старой привычке после работы в кафе, и вернулся обратно, надеясь, что хотя бы запах еды разбудит Хёнджина. Хван просыпается нехотя, еле разлепляя глаза и тихо стонет. Тела не чувствует совсем. — Сколько времени? — Двенадцать. — Да ты издеваешься... — он бурчит, кутаясь обратно в одеяло, игнорируя тот факт, что он всё ещё без одежды. В комнате настолько пахнет сексом... Ладно, от него настолько пахнет сексом, что картинки прошедших суток не могут не появляться под сетчаткой глаза. Господи... Вот это он разошёлся. Накрывает голову подушкой, потому что стыдно. Очень. За спиной прогибается матрас, и он чувствует, как губы Чана очень осторожно касаются открытых позвонков. — Тебе нужно поесть. Потом будешь ворчать и спать, сколько хочешь. — Я не голодный. — Ты без сил совсем. — И ты не помогаешь, если что, — то, как Чан его сейчас касается, плавит ещё больше. Хочется как ночью вжаться в него и заснуть ещё на сутки. — Мне надо умыться. Привстает, оглядывая комнату, но ничего, что мог бы накинуть на себя, не видит. — Отвернись. Альфа смотрит с немым вопросом, явно пытается не рассмеяться, но демонстративно прикрывает глаза ладонью. — Не подсматривай, — Хёнджин цокает, когда Чан раздвигает средний и безымянный палец, смотря через щёлочку. Плетётся в ванную, сразу в душ, избегая зеркала и прочего. Вода его не то чтобы бодрит, если честно. Шипит, когда проводит мочалкой по ягодицам. Немного щиплет. Накатывает разом. Он чуть ли снова не скулит, когда фантомно вспоминает, как неожиданно Чан его повязал. Слышать рассказы про этот «узел» это одно, а испытать совершенно другое. У Чана и так размер не маленький оказался... — Вот что он имел в виду «затрахать до смерти», — усмехается, небрежно повязывая полотенце вокруг бёдер. Слегка просушивает волосы и всё смотрит в зеркало. У него глаза и губы припухли. Первые ото сна, вторые... — Блять... — тянет протяжно, подушечками пальцев осторожно касаясь шеи. На секунду цепенеет, но... Вроде бы ничего. Он бы почувствовал, наверное? Должен был. Выходит, натягивая лишь боксёры и толстовку. Низ снова игнорирует. Он всё равно собирается пробыть в постели весь день. Менять ту нет сейчас желания, так что просто скидывает простынь на пол. Потом разберётся. — Аккуратнее можно... — подносит стакан воды к губам и осекается, смотря на альфу. Точнее на его шею. — Это не я. — Это ты. — Нет, — он отставляет стакан в сторону, тянется рукой к Чану, совсем осторожно, почти невесомо касается самого тёмного пятна, с разорванными капиллярами. — Больно? Почему не остановил? — Мне не больно, — Чан перехватает его за руку, целует в ладонь. — Не переживай. — Ой, ну и ладно, — выдёргивает руку и переключает своё внимание на вилку и еду. Он думал, что не голодный, но... Съедает почти всё. Поднос оставляет на столе, открывает окно и снова заваливается на кровать. — Я же говорил, что тебе понравится, — альфа слишком довольный. Хёнджин передразнивает его, морща нос и показывая язык. Тоже мне... Эксперт. — Давай ещё поспим, ты меня измотал... Вообще сил нет. Тянет альфу к себе, заставляя упасть на кровать. Накрывает обоих одеялом и снова мостится на плечо, закидывая руки и ноги. Как ночью отключиться за секунду не получается, и он просто выводит кончиками пальцев круги по груди Чана. — Тебе надо куда-нибудь? — На работу. Вечером пойду. — А кем ты работаешь? — да, Хёнджин, сначала бешеный секс почти двое суток напролёт, а потом и познакомиться можно. Отличная схема. Хочется самому себе подзатыльник отвесить. Правда, Чан отвечает без проблем. — Типа... Механик? — Типа того, — гладит его по спине, перебирает влажные кончики волос, и Хёнджину даже не хочется пиздеть без умолку, как обычно. — А где твои родители? — У отца научная конференция в другом городе. Мама с ним поехала, — Хёнджин хмыкает, уточняя. — Я не в отца, если что. Чан тоже прыскает со смеху, как бы давая понять, что он это уже понял. Они ещё около сорока минут болтают о какой-то ерунде, пока Хёнджин всё же не вырубается.

***

Просыпается уже поздним вечером. Голова гудит. Нельзя столько спать. Состояние ещё более ватное. И в комнате он один. — Свалил что ли... Правда, стоит спуститься вниз, как альфа всё же находится, разговаривая по телефону. Полностью одетый. Аж непривычно. Хёнджин сам себе говорит, что он идиот. — Проснулся? — Воскрес. Уходишь? — Да, на работу надо. Хёнджин кивает, сонно-сонно, ему даже приходится в какой-то момент раздвинуть пальцами веки, чтобы хоть как-то видеть. Ему нужен кофе. Много. С Чаном прощается так, будто они вместе живут. Просто мимолётно целует и закрывает за ним дверь, только потом понимая, что сделал. — Ой, да похуй... Не после того, что мы тут делали, охуевать с поцелуя. Кофе его не бодрит тоже никак. Зато бодрит Сынмин, который минут десять в трубку ноет, что Феликс уже всех извёл. — Передай, что он засранец. В трубку ему орут, что он не лучше. Ничего не меняется. Болтает с друзьями, обещая завтра прийти. Иначе ему дверь точно штурмом вынесут. Хочется упасть обратно в постель, досмотреть несчастное аниме и всё. Но Хёнджин понимает, что если сейчас ляжет, то уже не встанет, а надо бы слегка убраться. Как минимум очень хорошо проветрить. Собирается с силами и всё же прибирается. Даже полы моет. Там такая ядерная смесь чего-то лимонного, что кроме лимона он сам уже ничего в доме не чувствует. Пока не заходит в комнату. — Пиздец... Трёт лицо, меняет постель и всё, что находит на полу и что плохо лежит, кидает в стирку. Окна нараспашку. На улице довольно свежо, так что он ходит по дому, завернувшись в одеяло, как привидение. Через час достаёт вещи. — А это что? — смотрит на боксёры в своей руке, которые точно не его. Явно. — А он в чём тогда ушёл? Румянец появляется на щеках вместо с логичной догадкой — без них. Бельё Хёнджин закидывает обратно в барабан так, будто оно там само испариться должно. — Нормальные люди сначала свою зубную щётку оставляют... А не труселя блять! Ругается, всё же продолжая уборку, и через час падает на свежую постель. Врубает аниме и... Вроде бы обычный вечер. Ничего такого. Совершенно. Ведь так?