Basic instinct

— Там... — Я вижу, — перекидывается парой слов с Феликсом, пока тянется к бутылке с водой. Хёнджин прекрасно его видит, не переживайте. Он только на него последние три песни и смотрит. Спину греет уходящим в закат солнцем, и он впервые жалеет, что оно не светит прямо в глаза. Тогда бы он их просто закрыл. Нацепил бы свои очки и слушал только голоса. А так... Кажется, несчастная стойка скоро не выдержит его веса. Он пару раз путает слова, в голове совсем не те мысли. В джинсовой куртке, что валяется на чехле гитары лежит его телефон с почти двадцатью не отвеченными. Хёнджин чуть телефон не выронил, когда получил первое смс. И хоть ругался, какого хера ему пишут, совету Сынмина "ну, так кинь в чс" так и не последовал. "Кину в чс, лично приплетется", — отмазка уровня детского сада, но надо же было хотя бы себе это как-то объяснять. Их просят спеть на бис, Хёнджин болтает со знакомыми, которые тоже гуляют тут по выходным. У них небольшой район, колледж недалеко, почти каждая собака друг друга знает. Он разговаривает с девчонкой с потока, то и дело вертя головой. Примерно помнит, где должен стоять Чан. Учитывая, что он иногда супер неугомонный, его вертлявость вопросов не вызывает. Последнюю песню исполняет Сынмин, а Хёнджин в наглую корчит рожицы толпе и Чанбину. Ким пару раз посылает ему гневные взгляды, а после не отрываясь от куплета идёт пиздить его шнуром от гитары. В итоге, у них аншлаг, как и обычно. Хёнджин понимает, что что-то изменилось не сразу. Просто в какой-то момент не находит Чана взглядом. Вокруг них щебечет толпа, Хван не улавливает ни один из вопросов, пока его резко не одергивает Ликс. — Ты собраться поможешь или к нему пойдешь? — Он ушёл. — Он у лавочки стоит, — лучше бы не говорил. — Помогу собраться. — Уверен? — Ликс... — давай хотя бы не ты, пожалуйста. Было проще, когда он крыл альфу хуями. Не то чтобы что-то сильно изменилось, но к хуям добавилось вот это вот "а может". Хёнджин старается в "нужную" сторону просто не смотреть. Собраться, получить пиздюлей от Сынмина, доебаться до Чанбина, что тот обещал их покормить. Гараж, скинуть вещи и домой. План проверенный и отработанный, если бы не одно "но". Он до полуночи проверяет свой телефон на предмет новых смс. — I'm wearing nothing, but you t-shirt... Он спутал первую строчку в песне, когда выступал, путает и сейчас, когда напевает. Это дурдом какой-то. Он уже на какой-то неебической грани срыва, сам не зная от чего. От своей тупости или от тупости Вселенной в целом. И вся комедия с неотвеченными смс заключается в том, что... Он спит в футболке Чана.

***

Следующее выступление должно было пройти, как и обычно, в выходные, но... На календаре среда, а они снова в парке. Погода немного пасмурная, но дождей не обещают. Солнце крайне блекло касается распустившихся деревьев, чуть поодаль от них подаёт такие же блеклые признаки жизни небольшой фонтан. Обычный вечер буднего дня, обычное их выступление. За исключением того, что Хёнджин совершенно не в духе. Если бы слово "пассивная агрессия" было человеком — то сейчас оно было бы Хван Хёнджином. Он остервело раздвигает штатив от микрофона, швыряет провод, за ним свою куртку. Что-то ему кажется, что сегодня он пойдет по жести. Не будь тут Чанбина вообще начал бы с какого-нибудь трека, где все производные от слова "fuck". Хёнджин не в духе с самого утра. Ещё больше с обеда. Хёнджина сегодня до конца недели отстранили от занятий, потому что он подрался с одним из студентов прямо посреди учебного двора. У Хвана сбиты костяшки, разбита губа и, кажется, немного свезен позвоночник. Под левым глазом мини-вселенная фиолетово-розового цвета. Ким протягивает ему свои очки, чтобы хоть как-то этот арт-хаус скрыть. Хёнджин не в духе с самого утра, когда проспал пару, чуть не попал под машину и вместо кофе в автомате получил какую-то жижу. Он не в духе с самого обеда, когда какой-то еблан решил доебаться до него. Сорвало Хвана на фразе "тебя даже твой альфа не выдержал" или "трахнули и бросили", точно он не помнит. Но ни капли не жалеет о том, что протащил этого кретина по всему периметру асфальта. Не суть, что сам там же повалялся. Единственное, за что ему немного стыдно, так это, что Ликсу тоже влетело. Не отстранили, но впаяли какие-то задания. Он просто не дал ему убить того чувака, оттолкнув в сторону, но не в то время, не в том месте. Ликс по этому поводу не париться вовсе. Благо, Сынмин был за корпус от них. Разбор полетов продолжился в кабинете у отца, который проверял цел ли его сын, обрабатывал ссадины и синяки, попутно читая лекцию о том, что так нельзя. "— А ему блять можно? — Ты хотя бы при мне не матерись. — Извини. — Под домашний арест тебя сажать бессмысленно, — ага, проходили как-то пару лет назад. Потом три дня искали. — И что мне делать с тобой? — Можно я уже пойду, пока ты думаешь. — Иди уже... С мамой сам будешь объясняться." Собственно, разбор полетов на этом и закончился. Он, кажется, от Чанбина больше получил. Тот хоть подзатыльник для профилактики отвесил. Правда, когда узнал причину драки, чуть не пошел навалять бонусом. В общем и целом, им надо было отвлечься. Они пришли в парк. Как он будет петь с разбитой губой, он ещё не придумал. Бока ещё болят блять... Как и было им обещано, милого в его песнях было целое большое ничего. Маты приходилось "съедать". Он не видит сегодня Чана. И слава всем богам, но зато улавливает омегу, которую видел с ним. Раскатисто рычит на одном из слов, ударяя ногой воздух и откланяясь вместе с микрофонной стойкой назад. Его агрессивный стиль тоже заходит на "ура". Минус — после семи таких песен, голос начинает просить пощады. Заканчивает сегодня Феликс и Чанбин. А ещё дядя полицейский, который просит их не шуметь в общественном месте. В общем, убраться нахуй отсюда, если переводить на нормальный язык. Сгребают все свои вещи и по пути заходят в магазин, чтобы набрать какой-нибудь еды на вечер. Ликс и он будут делать эти ебучие дополнительные задания, у Сынмина какой-то проект, а Чанбин застрянет у ноута. Хотя бы вечер в сегодняшнем пиздеце будет спокойным. Был бы спокойным... — Да не может тут так быть, — спорят над одним заданием, пока Хёнджин откидывается в кресле, ища информацию в кресле. — Вот, см... Ауч! — резко вскрикивает и чуть ли не роняет телефон, подбрасывая. Хватается за шею, шипя, — Ай... Меня укусил кто-то. Все подрываются с места, а Хёнджин отклоняет голову в сторону, убирая волосы. — Так резко... Секунды на три будто обожгло. Я же не мог клеща подхватить? — феерическое будет завершение дня. Чанбин аккуратно осматривает его шею, а после повисает какое-то неловкое молчание. — Что там? Я умру? Да ай! — Ликс отвешивает ему подзатыльник за такие слова и просит выключить свою королеву драмы. — Ну, так что? — Ну, как тебе сказать... — Да как есть уже. — Тут... Метка. — Пожирателей смерти? Да хватит меня бить! Какая метка? — Та самая. — Та сам... Что блять?!?! Подлетает с места в секунду, ища хотя бы что-то похожее на зеркало, но Ликс просто предлагает сфоткать и показать. То, как Хёнджин громко, красочно и художественно матерится следующие десять минут можно было бы записывать на диктофон. Ещё минут двадцать он проклинает альфу и весь его род, называя того псиной сутулой, и грозится выбить тому все зубы и оторвать детородный орган. В общем, на полчаса в гараже все просто отходят в угол к Чанбину, пока Хван фурией хаотично носится в ограниченном пространстве. Батарейки всё же садятся, и Хёнджин устало падает обратно в кресло. Он ничего не чувствует под пальцами и ничего больше не болит. — Ликс, а у тебя ведь не болела? — Так она и не должна. Разговор друзей обрывается на полуслове, когда они понимают, что Хёнджин успокоился и теперь слышит их. — То есть она не должна болеть? — Как бы нет. — Как бы какого хуя тогда?! Может это не она? — Это точно она, но... Почему заболела я не знаю. — Может он сдох? — Хёнджин! — Ну, что?! — Он просто с кем-то, — Сынмин отрывается от своего мобильного, смотря на Хёнджина с немым сожалением. Вот не надо, пожалуйста. — С кем-то... В смысле... — Ага. — Да заебись! Это так работает? Типа сигналка? Лучше бы блять сдох... — Хёнджин! — Феликс! — У нас перекличка? — Заткнитесь все трое, — Чанбин снова осматривает его шею, заявляя, что это точно метка. И что, скорее всего, Сынмин прав. Хёнджину хочется ударится головой об косяк. Он настолько взбудоражен, зол и на эмоциях, что вокруг него искрит воздух. — И что делать? Это можно как-то свести? — Нет, к сожалению. — Нет?! — Нет. Хочется реально убиться. Теперь он ноет. Подтягивает к себе колени, полностью залезая на кресло и тяжело вздыхает. Это какой-то ситком с плохим режиссёром. У него метка. Метка блять. Этот... Этот... У него уже слов не осталось. Его укусил. Как он мог не заметить?! Хотя в последнюю ночь было сложно что-то замечать в принципе. Бьётся лбом о собственное колено и болезненно шипит, когда задевает губу. — Хёнджин, хватит страдать. Напиши ему, поговори. — Что написать? Ты меня тут укусил, откуси обратно? — Дай ему хотя бы шанс. — Сынмин, хоть ты не начинай. — Он же, правда, в тебе заинтересо... — Заинте... Что? — Не, ничего. — Ким Сынмин, ты врать нихуя не умеешь. Догадка озаряет Хёнджина вместе с тем, как Ким осторожно встаёт со своего места и двигается к выходу. А ещё с его взглядом "мне пизда". — Это ты ему мой номер дал, да? — блять, ну логично. Не наугад же. — Сынмин. — Я всё ещё альфа. — Ты сейчас будешь мёртвым альфой! А ну иди сюда! Когда они оба вылетают из гаража, то слышится только чанбиновское "Беги, Сынмин!". Он дружит с Сынмином со средней школы. Сынмин прекрасно знает, что Хван может отвесить пиздюлей, и что клал он там кто альфа, а кто омега. А ещё Сынмин чертовски быстро бегает. — А ну стой, мелкий говнюк! Хван перелетает через какой-то бетонный блок, выворачивает на всех скоростях на повороте и вписывается в кого-то так, что по инерции отлетает обратно. Благо, на ногах остаётся. Он ловит ошалевший взгляд Кима и только потом понимает, что тот за кем-то стоит. За кем-то... Да. Ебаной ёлкой несёт так, что у Хвана больно крутит под ребрами. Хочется перестать дышать, потому что запах настолько тягучий, что буквально стекает по глотке вниз. Чувствуется отвратно. Как какая-то тошнотворная микстура. Это не запах Чана. Не только его. Чан поворачивается на Кима, чтобы, видимо, выяснить, что вообще происходит, но сам Сынмин смотрит на Хвана и что-то такое видит, что делает шаг назад. У Хёнджина рык поднимается откуда-то изнутри, ложится некрасивым оскалом на губы. Он немного щурится, дёргает мышцами по одной стороне лица и морщится от того, что там фингал. На какие-то секунды Хёнджин вовсе забывает, что пробежал только что почти все гаражи, что хотел прибить мелкого и убиться сам. На какие-то секунды в фокусе его горящего взгляда есть только Чан. И он откровенно хочет откусить ему голову. — Ты... Ты меня пометил, — будто выплёвывает эти слова в сторону альфы, пока в глазах эмоции сменяются со скоростью света. Он не знает, зачем ему это говорит. Для общей информации. Чтоб ебался не так часто, ага. Хёнджин сам делает шаг назад, понимая, что сейчас может сделать что-то нехорошее. Ему страшно от того, как его начинает колотить. Дышать становится трудно. Чана тошнит. Буквально и физически. Внутри будто собирается огромный и адский горячий шар, который вот-вот грозит лопнуть в рёбрах и желудке. Чан прекрасно знает, что должен быть осторожен, но в какой-то момент эта осторожность просто испарилась. Он не понимает, как мог так сильно напиться с одного-то бокала. Блядский. Ещё запах какой-то мерзкий прилип к ладоням и губам. Что он делал? Да, точно поцеловал ту девчонку, что болтала с ним весь вечер у барной стойки. А зачем? Он же не хотел. Бан Чан глубоко вдыхает, подавляя рвотный позыв, будто бы даже его организм осуждал его за это, грозясь вывернуться наизнанку. Стаскивает с себя джинсовую куртку и завязывает её на поясе. Ожидаемо — холодный воздух хватается за кожу. Ладно, какая уже разница. Три минуты назад единственным желанием было дойти домой и отмыться от запаха и вкуса алкоголя на языке. Он даже шёл ровно. Выдавали только красные глаза и жар на коже, от которого три шага назад перестал спасать холодный воздух. Но уже где-то в нужном районе, где-то за пятым поворотом до дома, на него налетает Сынмин. Налетает буквально, а за ним следом в Чана врезается запах клубники и… бля. Ему действительно нравится Хван, с каждым миллиметром его кожи и его запахом. Но сейчас… В нос ударяет знакомый до удушья запах. Правда то, что происходит после похоже на миниатюрную «Хиросиму» в его грудной клетке и каждой извилистой точке вен. Голос Хёнджина настолько едкий, что кроме головы начинают ныть ещё и внутренности. Внутри все взъерошивается, остервенело быстро покрывается шипами, в горле сам по себе собирается рык. Тот сжимает, будто душит. Вытряхивает. Взгляд вдруг становится ясным, холодным и злым. Чан рычит так громко, что эхо против всех законов отскакивает от каждого металлического листа и зависает в воздухе. Что-то внутри ноет и жалуется, рычит и хочет укусить. Подстелить под себя и кусать, пока следы от зубов не станут шрамом. — Сынмин... Пошли... — ещё один шаг назад спиной. Хёнджину кажется, он сейчас лёгкие свои оставит на асфальте. Там этот мерзкий запах, что словно смола забивает все органы. Это всё ощущается как "очень больно". Ему не нравится. Он на это не подписывался. Альфа успевает только почувствовать, как поздно спохватившийся Ким что-то кричит другу и крепко, по его мнению, хватает Чана за плечо. Только Бан Чан дёргается так, что Сынмин лишь оставляет царапины на коже. Чан налетает на своего омегу и, схватив его за челюсть пальцами, почти впечатывает в железную дверь ближайшего гаража. Только чудом замирает в нескольких миллиметрах, не желая разжимать руки. Это единственный раз, когда Хёнджин жмурится, ожидая удара, а не упрямо смотрит со злостью в ответ. Чан держит сильно, сжимая пальцы, смиряя взглядом. Его глаза полностью красные, залитые от злости и раздражения будто кровью. И лицо исказилось так сильно, что было больше похоже на страдающего от боли без наркоза. — Никогда, — в слогах было больше рыка, — Больше. Не. Рычи. На меня. Так. Он, правда, был готов в следующую минуту прижать Хвана к металлической двери и вытряхнуть, но в помутнённом от рыка сознании что-то резко даёт трещину. Чана не сильно беспокоят удары по ногам и руке, но вот разодранные костяшки и следы на лице Хёнджина — возвращают обратно за пару секунд. Возвращается и жуткое чувство, будто он отравлен и умирает. Действительно умирает. Пальцы сами собой разжимаются. Он обхватывает лицо омеги мягче, но все равно крепко держит, заставляя смотреть на себя. Блеклый свет и мигрень делают только хуже. Ему физически больно смотреть на каждую из этих царапин. Внутри закипает что-то едкое. Взгляд, против его настроения, становится мягким, зрачок «бегает» от синяка до синяка. Чан будто чувствует себя потерянным и испуганным из-за того, что происходит. Из-за того, что он даже не в курсе, что произошло. Внутри воет голодным и умирающим. Хочется разметаться на миллион частиц воздуха и коснуться Хёнджина изнутри, обнимая. — Во что ты влез, — хрипит альфа. Получает, правда, лаконичное и безоговорочное «Не твоё дело» плевком в лицо. Борясь с желанием рухнуть и вырубиться прямо тут, Чан рычит ещё сильнее. Будто на его омегу это действует... Ему очень хочется сказать, что Хёнджин придурок. Что он не один потерян и не знает, что делать. Что, блять, плохо не только ему. Но все слова просто застревают внутри, цепляясь за шипы. И то, как Хван смотрит на него — будто кто-то стреляет прямо в лицо. Он чувствует. После очередного удара, Чан наконец-то даёт сбросить свою руку. Крик омеги смешивается в кошмарное красное марево перед глазами. Его выворачивает от боли морально, крутит физически. Единственное, чего теперь очень хочется — ударить. Разбить. Или самому уже разъебаться. Только бы не этот взгляд. Вряд ли бы, конечно, даже в самой глубокой фазе своего состояния — он бы смог ударить свою омегу. Но когда Хван ещё раз повторяет про метку, добавляя бонусом кучу вещей, которые, хотелось бы верить, говорить не хочет — Чана срывает. И хочется верить в чудо, Бога, Санту – во что угодно, но на практике это оказываются руки Минхо и Сынмина, которые оттаскивают его от самого края. Чан прекрасно видит, как удаляется фигура Хвана, которую кто-то чуть ли не уносит. Запах чужого альфы раздирает внутренности, будто у него отбирают право на последний вдох. Все внутри замирает, ноет и рушится. Чем дальше омега, тем меньше сил остается в руках и ногах. В голове наконец-то взрывается плотный шар из боли и тишины. Он чувствует чью-то руку на загривке и пальцы сжимающие плечи, но это всё. Больше он не чувствует ничего.

***

— Сиди и носа вообще не высовывай! У Чанбина есть три состояния по жизни: похуй, уебу и самый лучший альфа на свете (работает только с Феликсом). И вот когда Чанбин превращается в Со Чанбина, затыкается даже Хёнджин. Даже когда его буквально за шкирку вкидывают в гараж под отборный мат Ликса. У Хвана сердце бьётся так, что слышно будто в колонках играет бас. Глаза горят зелёным, а зрачки хаотично бегают с предмета на предмет в пространстве. Его буквально трясет от эмоций, а его нервная система пару минут назад вышла из чата. Порывается встать и уйти пару раз, крича, что вертел он это он всё. Огрызается и шлёт прям текстом Чанбина, который перестал обращать на него внимание, как только за ворот притащил сюда. Шлёт прямым текстом и тут же получает от Феликса. В прямом смысле. Щёку обжигает, а он от неожиданности замолкает, смотря ошарашенно на друга. — Сядь и заткнись. Ликс толкает его в кресло, устало зачесывает волосы назад, что-то судорожно пишет в телефоне. У Хёнджина гул в ушах и ноет позвоночник. А ещё челюсть... Ведёт ей из стороны в сторону, но ничего. Кроме того, что он до сих пор чувствует, как пальцы Чана сжимали её. Его "затишья" хватает ещё на десять минут, а после он без слов под маты Феликса уходит прочь. Так заебался, слов нет. Ноги сами на автомате доводят до дома, не то чтобы у него была цель сюда идти. Огрызается на отца ещё с порога, за что всё же получает "домашний арест". Да и похуй. Практика показывает, что лучше ему из дома не выходить. Целее будет. И не только он. У себя в комнате сразу заваливается на кровать прямо в одежде, и на этом батарейки садятся окончательно. Не хочется ни шевелиться, ни что-либо делать. Как идиот тупо смотрит в одну точку, пока в голове ничего. Ноль. Все его эмоции выкрутились на максимум, а потом выжали его словно лимон. — Что я творю вообще...

***

В какой-то по ощущениям короткий период времени начинают снова появляться звуки. Откуда-то из тишины и яркого света. Открывать глаза не хочется примерно с того момента, когда Чан закрыл их у гаражей. В голове пусто. Ему снилось, как он аккуратно держал Хёнджина под подбородком пальцами. Осторожно касался кожи губами, водил долго, вслушиваясь в дыхание. Ему снилось, как он укусил — мягко, прижав к своей груди, нежно рисуя пальцами по коже узоры. В ушах стоял тонкий вскрик и запах. Пахнет черной смородиной и чем-то тяжёлым. Это не тот запах. Это был просто сон в итоге. Где-то за спиной слышатся голоса, но он их не различает. Голова просто гудит от боли, как рождественская сломанная гирлянда. — И все же, — кто-то тихо выдыхает, — он не пьёт. Как можно улететь так сильно. — Некачественное бухло, — раздражённо откликается второй голос, где-то совсем близко, — или что-то в бухле. На минуту становится тихо. Смородиновый запах гоняет сквозняком где-то совсем рядом: — Ты думаешь… — Я думаю, что это Чан – мой друг. Он не пьёт и трахает только парней, но от него алкоголем и бабой несёт за версту, — Минхо. Это точно голос Минхо. — Нет, будь я бабой, которая хочет завалить этот дуб, я бы тоже попытался его… айщ! — Ли Минхо! — Да, блять. Чан слабо улыбается, пытаясь осознать себя в пространстве: — У него же на лице написано, что он гей. — Мин-хо, — это явно Джисон. Больше никто бы не додумался так говорить с Ли. Никто бы просто не стал рисковать жизнью. — Я же не сказал пид- — Боже помилуй, заткнись, прошу тебя. — Не кричите. Голос Чана будто не его, как и тело. Он вообще плохо понимает, как и где лежит, пока не открывает глаза. Окей, родные стены. Он дома. Они дома у него. Хорошо. А почему? В голове передёргивает резко и больно. Свет раздражает, запахи и звуки тоже. Однако, Чан всё равно резко садится и оглядывается. На постели рядом с ним сидит Минхо, прокручивая в руках влажную тряпку, с подоконника обеспокоенно смотрит Хан, а на стуле перед кроватью комкает рукава свой толстовки (уже так привычно) Сынмин. — Хёнджин, — первое что спрашивает Чан. Первое, что врезается в сознание. Минхо закатывает глаза чуть ли не по спирали, а Сынмин нервно улыбается: — Ну, не считая стресса и попытки убить все живое в радиусе досягаемости — в порядке. Взгляд альфы немного фокусируется. Лучше бы он ослеп. На щеке у Кима красуется красивый, почти растворившийся, но такой явный синяк. Чана сейчас контузит во второй раз: — Прости? — О, — Сынмин растеряно трёт пальцами щеку, — ничего. Мне потом сильнее влетело. А потом Чан смотри на Минхо. Ему не хотелось, правда не хотелось, но он проследил за взглядом младшего альфы. — Значит так, Ромео, — начинает обладатель самого прекрасного фингала на свете. — Я тебя не прибил только потому, что тебе было очень хуево, и мы боялись, что ты подохнешь. Но обещаю, как только встанешь на ноги, я тебя… На открытые руки сыпется шквал ударов мокрой тряпкой, Чан падает обратно и пытается закрыться. И вообще, лежачих ведь не бьют. — Хорошо-хорошо! Прости! — Прости?! Ты охерел?! Я твоё прости тебе сейчас последним апострофом на чашу с прахом закажу, Кристофер. Бан Чан стонет и укрывается с головой. Возможно, идея с прахом не такая уж и плохая. Через какое-то время Минхо затихает. Всё затихает. Чану все ещё плохо, но он все ещё не может понять из-за чего больше всего. Когда на улице темнеет, в квартире остаются только он и ворчащий на каждый шорох Минхо. Чан не может злиться на него за это. Вряд он должен злиться на кого-то кроме себя.

***

— Давно на меня не смотрели с такой ненавистью. Чан сидит на своём диване, наконец-то без жара и постоянно реакции на все в виде тошноты. Только все равно легче не становится. Он даже не знает в каком углу валяется его сдохший три дня назад телефон. Минхо ждал этого несколько дней, как и Джисон, как и Чонин. Все ждали, когда Чан хотя бы что-то скажет, а не будет лишь тенью передвигаться от одной стенки к другой. — От тебя разило чужим запахом. — Это не из-за запаха, — отрезает Чан. — С чего бы вдруг из-за него. Инстинкты? Ты можешь спать с кем хочешь, но я дам тебе за это по ебалу? — Звучит неплохо, — Хо приземляется рядом. Они долго смотрят в одну и ту же точку на стене. — Я надеялся, что ты заговоришь об этом с Джисоном, знаешь… Чан смеётся. Хрипло, как старая ворона, горло и связки будто песком засыпало. — Тащить тебя на себе домой – это одно. Сидеть рядом, пока тебя выворачивает три дня подряд тоже. Но смотреть, как тебя выворачивает всем вот этим… Я не знаю, что тебе сказать. — Прости. — Нет, погоди. Вот что, — Хо пару раз ударяет Чана по плечу, будто его чем-то резко озаряет, — ты же не оставишь его просто так, да? Чан мнётся, с секунду прикидывая: — Я не знаю. Минхо лишь качает головой. И хорошо, что это именно он. Кто-то другой бы пытался бы переубедить Чана, пристыдить его, ругался бы. Но они оба неудачники с Минхо. Неудачники, которым достаётся все или слишком легко, или ужасно трудно. В этот раз путь меньшего сопротивления достался Минхо. А Чану... Досталось то, что досталось. — Тебе стоит поговорить с ним про…, — Ли касается шеи пальцами, — хотя бы просто обозначь, что не имеешь на него видов. Пусть живёт. Иначе эта хрень не даст ему покоя. Да и тебе тоже. Бан Чан кивает, конечно, но, если честно, меньшее, что ему хотелось бы сейчас — снова провалиться в этот вулканический омут и сгореть там. Чувство, что его ненавидят — не новое, но почему-то применять это к Хвану — больно физически. Мигренью отдаёт. — Я что-нибудь придумаю.