Basic instinct

Не смотря на запрет, ключи у Хёнджина никто не забирал и дверь никто не запирал. Так что как только родители уходят на работу, он собирается следом. У него нет никакого желания даже из комнаты выходить, но есть парочка дел. Во-первых, извинится перед Чанбином. Во-вторых, перед Сынмином. Особенно, перед ним. И если с хёном всё прошло быстро, гладко и "я не злюсь, я переживаю", то с Сынмином... Хёнджин ему в глаза не мог посмотреть минут пятнадцать. Благо, из них двоих младший был сообразительнее. Потребовал покормить и погулять. Хёнджин был готов купить самую большую порцию мяса и провести весь день в парке аттракционов. Особенно, когда увидел синяк на полщеки. Сынмин, правда, отбрехивался, как мог. — Это из-за меня... Прости. — Ты уже десятый раз извиняешься, на тебя не похоже. — Я вообще сам не свой последнее время. Это не отмазка, если что. — Хёнджин, забей. Ладно? Я про себя. Я не сержусь. А это, — указывает на щёку. — Фигня. Ты вон вообще весь разукрашенный. — Бля, не напоминай, — у Хвана есть стойкое ощущение, что когда он вернётся на учёбу с началом следующей недели, есть очень малая вероятность, что он снова не врежет за "умные" высказывания кому-нибудь. — Хёнджин, можно спрошу кое-что? — Валяй. — Он тебе совсем не нравится? — Хван застывает с бутылкой у рта, судорожно делая маленький глоток. — Ты можешь не отвечать. — Я бы ответил, если бы знал ответ. Он... Не знаю. Я не знаю. — Тогда можно ещё кое-что скажу? — Хван кивает, обречённо опуская плечи. Эти вопросы его с ума сводят. — Он не спал ни с кем. И вообще, мне кажется, только о тебе думает. Не знаю, что тогда у него там произошло, но... — Хорошо, я понял, — не мучай меня, пожалуйста. Я не могу про него думать. Они, действительно, гуляют до самого позднего вечера, пока Хван не вспоминает, что он под домашним арестом. Влезать через окно не приходится, и он успевает ровно за пятнадцать минут до прихода родителей. На них он тоже не злится, но видеть ещё и эти обеспокоенные лица он уже не в состоянии. До конца недели, оставшиеся дни, честно сидит дома. Пару раз приходит Феликс, но в целом, Хёнджин не хочет ни с кем общаться. Его будто через мясорубку прокрутили. Таким подавленным он себя ещё не ощущал. Правда, с началом учебной недели мозг и организм активируются как-то сами. Первые два дня он так занят учёбой, что думать о чем-то ещё тупо нет времени. Единственное, телефон молчит намертво. Те несчастные двадцать две смс-ки он выучил наизусть. В среду он просыпает пару, которую проспать нельзя, и летит на неё так, что чуть не сносит преподавателя этой пары прямо на повороте. Благо, тот в хорошем настроении и шутит про "потрясающий интерес к его предмету". Ага. Потрясающе хочется закрыть сессию, если уж откровенно. Хван пытается отдышаться пару минут, пока Ликс не протягивает ему бутылку воды и не выдаёт: — Хорошо хоть штаны надел, — друг смеётся, а Хван давится той самой водой. Штаны-то он надел, потому что спит в белье, а вот футболку... Блять... Она уже постирана раз сто, и Чаном не пахнет даже отдалённо, но он-то знает, откуда она. Благо, Ликс не знает. После пар Хёнджин всё ещё сонный и мечтает о кровати. Посмотреть сезон за ночь было не самой лучшей его идеей. Бодрит огромная холодная капля, которая падает ему на нос. И ещё одна. И ещё. — Да ну нет. Дождь начинается внезапно, но очень быстро набирает обороты. Когда Хёнджин добегает до магазина, то мокрая футболка почти липнет к телу, а пелена воды застилает глаза. Он чуть не делает сальто на ступеньках, вписываясь в дверь. Которая закрыта. — Сука. Ругается, стряхивая воду с волос и лица, устало вздыхая. Зато проснулся. И тут хотя бы козырёк есть. Один шаг за него и попадаешь под стену ливня. Хёнджин прижимается ближе к двери, раз всё равно "закрыто", и только сейчас понимает, что не один здесь спасается от незапланированного душа. Как он не почувствовал... Хотя запах Чана прекрасно мешается с ароматом дождя. Хочется очень глубоко вдохнуть, будто лёгким не хватает этого кислорода. А ещё он смотреть на него не может. И до альфы всего-то три небольших шага. Мысль "а может под ливень" уже не кажется такой бредовой. Он не может на него смотреть, боясь столкнуться взглядом, но всё равно украдкой кидает взгляды, кусая губу. Чан стоит, не проронив ни слова, виртуозно делая вид, что они незнакомы. "Да я знать тебя не хочу!" Ну, прекрасно выполняет просьбу, да. Блять, да как можно быть таким спокойным! Самого Хёнджина сейчас просто разорвёт от торнадо внутри. Он нервничает, отчего не может стоять на месте и пару раз выходит за пределы "безопасной" зоны. — Айщ! — ругается, когда снова попадает под дождь, и резко поворачивает голову, когда слышит небольшой смешок. — Не смешно. Чан показывает жестом "нет-нет, ничего такого". Бесит аж. У Хёнджина на щеке уже еле заметный синяк, а у Чана какая-то царапина на руке. Видимо, на работе получил. Хёнджин цепляется за неё, как за спасательный круг. — Поранился? — спрашивает раньше, чем успевает дать себе мысленно подзатыльник. Чан удивлённо смотрит, так что приходится показать рукой на царапину. — Ерунда. Не заметил даже, — ну, да, конечно. — Прости, — он извиняется, но от ошарашенного вида альфы хочется засмеяться. — Я серьёзно. — За что? — Мне, правда, надо это говорить? — Я, правда, не понимаю, за что. — Наговорил тебе кучу того, что не должен был в прошлый раз. За это, — ты блять реально такой хороший или что. Хёнджин смутно помнит, что нёс там на эмоциях. Помнит, что орал очень громко и долго, и синяк у Сынмина помнит, и как Чанбина послал тоже. И разговор Сынмина и Чанбина, который подслушал на днях тоже помнит. "— Я так рад, что познакомился с вами, когда вы уже встречались... — Как там Чан? — Хреново, но не признается. Как и Хёнджин в общем-то. — Им бы поговорить хотя бы. Я его не знаю, но у меня сердце остановиться готово, как представлю, что Феликс бы... Даже думать не хочу". — То есть ты так не думаешь? Поднимает всё же взгляд и смотрит альфе в глаза. Боже... Лучше бы не смотрел. Хёнджину хочется свернуться до состояния молекулы и раствориться. По коже бежит холодок, и он сам себя обнимает руками. У него столько противоречивых чувств внутри, что он уже не выдерживает. — Я не... Да не знаю я! — заслонку срывает на раз. Рано или поздно это должно было случиться. Он даже с Феликсом не говорил. Не хотел, чтобы лезли. Не хотел слушать какие-то советы или что-то типа того. Слишком много держал в себе, делая вид, что всё у него прекрасно. — Я запутался, Чан. У него взгляд бегает, пока он нервно сжимает пальцы на рукавах футболки, пока ливень не заглушает всё вокруг. — Я ничего не понимаю. С момента, как мы встретились, я ничего не понимаю. Совсем. Мы блять сначала переспали, потому что ебанные инстинкты, а потом уже всё остальное. Какое остальное? Что вообще делать? Ты хоть в осознанном состоянии меня укусил? Я даже не помню этого! Понимаешь?! Ненавижу себя за это. Трахнулся с альфой, которого знаю в общей сложности пару часов, потому что какие-то ебучие феромоны. А все вокруг наперебой твердят, как мне повезло, ведь истинные это так прекрасно. Что прекрасно? Ты мне нравишься, потому что ты мне действительно нравишься, или потому что от тебя так пахнет?! Я не понимаю... Совсем. Я скучаю. Сынмин говорит, ты хороший. И ты ведь умудрялся даже заботиться как-то обо мне. А я даже не знаю, как реагировать, понимаешь? Ты у меня первый! У меня даже отношений толком не было! Я блять даже думать об этом не хотел. Мне это нахуй не упало. А тут ты и всё. Что мне вообще делать? Из меня истинная омега, как из единорога осьминог. Ещё все носятся вокруг с этой любовью ебучей... Я не понимаю! Не понимаю! Под конец его начинает откровенно трясти, а голос срывается. Он впервые чувствует себя настолько беспомощным. Как котёнка в непогоду выкинули. У него ком в горле и от того, чтобы заплакать, удерживает только то, что он больно кусает губы изнутри. Чан смотрит вперёд, чтобы не смотреть на Хёнджина. Тяжёлые капли бьют по металлу, асфальту, листве. В воздухе стоит холодный и влажный след ливня. Под ногами будто бы земля мягкая и засасывает его. Он закрывает глаза: по колено увяз, по пояс, по рёбра, под подбородком — сердце мягко «бухает» и бьётся, как ужаленное иглой с кислотой на кончике. Была ночь, а за ней были дни, когда в абсолютной тишине всё, что он мог делать — смотреть в разбитый экран телефона, считать движение секундной стрелки, придумывать сообщения, на которые ему никто не ответит, которые он никому не отправит. В абсолютной тишине тоска по Хёнджину была литром кислоты. Дождь забил сильнее, Чан поёжился и наконец-то «выплыл», чтобы посмотреть на омегу. У него болят рёбра и руки, физически болят от нехватки тепла. Хотелось просто обнять, прижимать к себе так близко, как возможно вообще. Но чужие границы сейчас казались чем-то очень хрупким: — Про осьминога — это ты хорошо сказал, — выдыхает Чан, улыбаясь. Он не может не шутить, иначе его просто перемолотит изнутри. — Прости. Хрипло смеётся, отводя взгляд: — Я не помню, как поставил метку, — боже пиздит, как же он пиздит. По коже сводит мурашками от того, как он «не» помнит и протяжный стон, и вкус кожи, и зудящее желание поддаться голосу омеги. — Не уверен, что вообще кто-то делает это в сознании. Но есть кое-что, что я помню очень хорошо. Просьба Минхо «сказать, что у него нет видов», если откровенно, не была рабочей даже секунды. Потому что виды у Чана были. Сейчас «виды» стоят перед ним. Воплощая всего одного человека с требовательным взглядом. — Думаю, если бы я не прислушался к своим инстинктам, то никогда бы не узнал, как ты улыбаешься, засыпая, продолжаешь говорить с закрытыми глазами сонный, как мельтешишь на кухне, пытаясь проснуться до того, как начнёшь готовить, напеваешь себе что-то под носом довольный, краснеешь и кусаешь губы, когда ты растерян. Я скучаю. Не по сексу или от «истинности», а по этим незначительным вещам. Тысячи маленьких деталей, сложенных в огромный пазл в его голове. Он заметил все: родинки, блеклые старые шрамы, ранки на губах от постоянных укусов, тонкие сплетения еле заметных вен. — У меня, к сожалению, на твои вопросы ответов нет, — на свои-то пока не ответил, — но, если бы я не слушал эти «дурацкие инстинкты», ты бы просто прошёл мимо, и я никогда бы не узнал, как сильно ты можешь мне нравится… когда не выебываешься во все стороны света. Чан глотает нервный смешок, вздыхая. Он явно слишком спокоен, его потом разорвёт на части. Это спокойствие пришло, когда он осознал, что ему все равно КАК это случилось: в стычке у гаражей, из-за феромонов, в день весеннего солнце стояния — похуй. Ему нравится Хёнджин. Даже, когда выебывается на все стороны света. Только омеге он этого не скажет. И уже после принятия этого факта, он понял, что был не совсем прав, когда отнекивался и плевался. Да, к черту все эти якорные привязки к инстинктам — они сработали круто, здорово. Дальше-то работал только он сам, его решения, его поступки. — Если у тебя нет ничего такого — я не хочу настаивать. Он стягивает с себя джинсовую куртку, нервно выпутываясь из рукавов, которые до этого закатил слишком сильно. Все-таки разносит личные границы Хвана на кусочки. Медленно подходит и накидывает лёгкую куртку сверху на его плечи. Всего несколько секунд. Возможно семь или девять. Его ладони сжимают чужие плечи, фиксируя ткань. Пальцы пробираются выше, убирая волосы из под ворота. Он касается мягко шеи и загорается фейерверк. Бан Чан улыбается, чуть наклонив голову, а потом мрачнеет и осторожно касается исчезающего следа на щеке Хвана. — Будь осторожен, пожалуйста. Тысячи маленьких искр разбегаются под кожей, растекаются теплом, когда Чан тянет к себе и целует в висок. Дождь не стихает, но если он останется стоять под навесом с Хёнджином так близко, то станет ещё хуже. И черт знает кому из них больше. Шаг — в сырую землю его будто засасывает. Конечно, это из-за страха. Ведь он убегает, как самый настоящий трус, который боится услышать ответ, на вопрос, который так и не задал. Не оглядываясь, движется к трём поворотам вперёд. Стоило обнять крепче или не стоило целовать. Нужно было злиться, ругаться, мягко поговорить. Блять, столько вариантов, которые никогда не станут реальными. Альфа нащупывает разбитый телефон в кармане, кое-как достаёт его. Ткань промокла насквозь, это почти нереально. Он справляется. Холодные капли бьют по костям, пока Чан набирает сообщение, раздражённо смахивая капли с царапин на экране: «Но если что-то есть, то тебе все-таки стоит сходить со мной в кино». Он будет проклинать себя за то, что не может оставить этого парня в покое. Он будет ненавидеть себя, но станет достаточно хорошим для него.

***

Этот вечер тянется не то, чтобы бесконечно… дохуя он тянется. Время будто огромной массой застряло в его глотке. Одно маленькое сообщение без ответа — апокалипсис. Бан Чан разглядывает свечи зажигания в своей руке. Нахуя вытащил? — Ты зачем свечи вытащил, они же в порядке? — откликается с его здравым смыслом Минхо. — Теперь нет, — парирует Чан, раздражённо. — Да, они ведь у тебя в руках, а не там, где должны быть. — Слушай… — Клубникой пахнет, — неожиданно тянет полусонный Джисон со своего насеста, где мирно дремал. Маленький Иуда. Бан Чан разворачивается вместе с дикими желанием кинуть одну свечу в его сторону. А может сразу две. А может его выкинуть уже. — Ты виделся с этим психом? — Минхо! — хором осаждают Чан и Джисон. Ли только закатывает глаза и отмахивается — разбирайтесь сами. Хан елозит на месте, выпутываясь из своего кокона, неожиданно наступает на ногу Чонина. Поднимается шум, все оживает. Чану даже кажется, что над головой лампочка мигает ярче, чем нужно. Чонин раздражённо ворчит, пытаясь нетерпеливо спихнуть с себя Джисона, Джисон смеётся, делая эту миссию комично невыполнимой. — Чужую омегу он учуял, а тот факт, что лежит на Лисёнке упустил, — Хо вздыхает где-то за спиной. Его голос звучит одновременно тепло и немного устало. — Ненавижу то, как он понимает всё лучше меня. Чан улыбается и откладывает детали на пол. Кажется его друг переполнен гадкими вещами, которые ненавидит — эмоциями. — О чём ты? — Ты ведь не сказал ему, что он может жить спокойно, да? — Сказал. Правда потом пригласил на свидание… — Боже, Чан… — Можешь не переживать, он как обычно не ответил- Последний слог теряется в коротком звуке. На телефон пришло новое сообщение. Минхо улыбнулся, во взгляде читалось что-то вроде беспокойства. — Читать будешь? Альфа отрицательно мотнул головой. — В смысле? Бан повторяет своё отрицательное действие, прижимая ладони к карману комбинезона. Стоп. — А где мой телефон? Когда он разворачивается, растрёпанный и заспанный, испачканный в машинном масле Ян Чонин довольно улыбается, сжимая смартфон Чана в руке. На заднем плане пританцовывает ещё более довольный Джисон. — Я так понимаю, ты уходишь на свидание. Голос Минхо звучал вердиктом.