Обман / Smoke and Mirrors

      Атсуму POV       

***

      Шум душил его.       Он давно перестал прислушиваться к окружающему вокруг, отвлекаясь на звон в ушах и негодование, зреющее в груди. Остальная часть интервью прошла как в тумане. Смутно он помнил, как объяснял, что ни он, ни Киёми не хотели рисковать своей карьерой, отсюда и решение остаться друзьями и товарищами по команде. В остальном Атсуму лишь постоянно улыбался, кивая или качая головой, говоря «да», «нет», «может быть», когда это было необходимо.       Автобус трясло на обратном пути в дом. Когда здание, в котором они давали интервью, уже давно скрылось из виду, он напряженно прислушался к шуму.       – …чем ты думал? Это не было частью плана! – голос Юмы был таким пронзительным, что Атсуму почти поморщился.       Но он решил стоять на своем.       Кипя от злости, он ответил:       – Может быть, если бы вы попытались выслушать меня, мне не пришлось бы впадать в крайности. Я больше не хочу это продолжать.       – Твоя репутация…       – К черту мою репутацию! – он закричал, заставив всех замолчать.       Его репутация всегда была такой, какая она есть. Киёми был прав насчет того, что он сказал в том дурацком океанариуме.       – Меня так тошнит от этого пустого вранья. Если все, что я делаю, все равно будет демонизировано, я не понимаю, почему я все еще пытаюсь что-то изменить.       По-видимому, поняв, что это была не просто очередная вспышка гнева Атсуму, Юма изменила свой тон на умиротворяющий:       – Я понимаю, что это может быть изматывающе…       – Изматывающе? Это, блять, отвратительно! – выплюнул Атсуму, его самообладание фактически лопнуло, – раньше я был просто ребенком, который влюблен в волейбол, а теперь я долбоеб и мошенник, и бог знает, как еще меня называют сейчас. И знаете что? Мне глубоко похуй на это! Я больше не собираюсь участвовать ни в каких чертовых шарадах. Я все еще, блять, лучший связующий в мире, и ничто другое не должно иметь значения. Они могут подавиться этим.       Его тирада была встречена широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, и он с ненавистью посмотрел на них всех. Он не собирался брать свои слова назад, потому что каждое из них было правдой. Это была уродливая реальность, с которой ему пришлось столкнуться с тех пор, как он принял решение стать профессиональным спортсменом, и он решил справляться с ней так же, как справлялся со всем остальным: вооруженный толстой кожей и целеустремленной решимостью. Но он, блять, не был пуленепробиваемым.       Эта жизнь изменила его достаточно, подумал он. Годы научили его изгибаться, приспосабливаться и откровенно притворяться, просто чтобы быть более приемлемым для общества – это было тягостно, но он знал, что это необходимо, поэтому повиновался почти без жалоб. Он любил свою работу, и он любил свою команду. Он был готов пойти на многое, чтобы сохранить это.       Но вновь отдавать свое сердце для того, чтобы его еще раз разбили, было слишком большой платой, чтобы требовать от него.       Часть его понимала, что сейчас он ведет себя как мальчишка, но он полагал, что время от времени имеет право на срыв. Впервые за долгое время он был доведен до предела.       Фостер наконец встал и кивнул Юме:       – Хорошо. Ты услышала его.       Юма в нерешительности уставилась на их тренера.       – Свяжитесь со всеми представителями СМИ, которых мы планируем посетить на этой неделе, и запретите задавать какие-либо вопросы о личной жизни команды, особенно об их отношениях. Скажи им, что если будет хоть один вопрос о «СакуАтсе», мы уйдем. Если они откажутся сотрудничать, отменяйте встречу.       Атсуму был немного озадачен уступкой Фостера. Его тренер и товарищи по команде были за, чтобы поддерживать видимость отношений. Но сейчас он понял, что это был человек, который знал его и наблюдал за ним с восемнадцати лет.       Хорошо ли я вырос, Тренер? Учитывая то, как развивались события в последнее время, Атсуму сомневался, что получит приятный для него ответ на этот вопрос.       Несмотря на это, облегчение и признательность растеклись в груди, успокаивая его.       – Хорошо, –Юма не выглядела довольной этим, но уже доставала свой телефон, чтобы исполнить поручение.       – Вы двое, – тон Фостера стал суровым, когда он взглянул на Атсуму, а затем на Киёми, который привалился к противоположному окну, делая вид, что ничего не слышит, – я хочу, чтобы вы исправили это, чем бы то ни было. Вам повезло, что у нас сезон закончился, иначе вы оба были бы на скамейке запасных.       С этими словами он снова сел, а они старались избежать взгляда друг друга.       Какой ужас, подумал Атсуму, наблюдая, как за окном расплывается город. Рациональность возвращалась к нему по мере того, как его гнев утихал. Как они с Киёми смогли создать такой беспорядок? Черт возьми, он просто хотел потрахаться в ту ночь, когда впервые поцеловал Киёми, а теперь он изо всех сил пытается не утонуть. Неприятностей, в которые он попал после того рождественского благотворительного бала, было больше, чем тех, которые он учинил за всю свою профессиональную волейбольную карьеру.       Не говоря уже о всей боли, которую он испытывал за пределами этих сцен.       И он знал, что это еще далеко не конец. К тому времени, как они вернулись домой, Атсуму был готов к войне.       Он направился прямо на кухню, зная, что это Киёми следует за ним по пятам. Их сокомандники, казалось, поняли намек, потому что сразу же разбежались по своим комнатам.       Атсуму знал, что получит от них нагоняй позже.       Он схватил бутылку Gatorade Zero и выпил ее залпом. Сделав глубокий вдох, он повернулся лицом к Киёми, который наблюдал за ним с непроницаемым выражением лица. На долю секунды его разум вернулся к прошлой ночи, когда лицо Киёми было уязвимым, открытым и потным, но ради сохранения рассудка он похоронил навязчивое воспоминание. Это была чертова ошибка.       – Что? – бросил ему вызов Атсуму, – Собираешься сказать мне, что я облажался?       – Ты уже прекрасно знаешь, что ты сделал, – спокойно сказал Киёми, – и я бы согласился с этим планом, но просто хотелось бы, чтобы ты сначала предупредил меня как-нибудь, чтобы я не выглядел глупо в прямом эфире.       – Ох, мне так жаль, я не совсем думал о тебе, когда принимал это решение, – фыркнул Атсуму.       Киёми кивнул:       – И теперь ты счастлив?       Это застало его врасплох.       – Что?       – Ты доволен? Тем, что ты получил то, что хотел, и при этом умудрился поставить меня в неловкое положение?       – Я же сказал тебе, что не думал о тебе, – защищаясь, сказал Атсуму, начиная неловко ерзать.       – Нет? Тогда скажи мне, что ни одна даже крохотная частичка тебя не была счастлива, что меня раздавили в процессе.       Он не смог ответить. Потому что он действительно испытал прилив ничтожного удовольствия, разыгрывая эту часть мести. Я люблю тебя, сказал Киёми прошлой ночью. И Атсуму хотел ранить его так же, как Киёми ранил его. Хотя большая часть его просто хотела знать, действительно ли он это имел в виду.       – Так и думал, – покачав головой, невесело рассмеялся Киёми, – знаешь, в чем твоя проблема, Атсуму? Вся слава, должно быть, ударила тебе в голову, потому что, похоже, у тебя сложилось впечатление, что мир вращается вокруг тебя. На случай, если ты этого не знал, это не так.       Эти слова задели в нем что-то, разжигая огонь.       – Ох, а ты такой самоотверженный?       – Я далек от самоотверженности, но, по меньшей мере, я не легкомысленный. Знаешь, все твои действия имеют последствия. И не только ты страдаешь от них.       – Знаешь что, – опасно произнес Атсуму, – ты такой, блять, лицемерный, что меня тошнит. Ты хочешь поговорить о последствиях, Оми? Ты начал это!       – Да, и я расплачиваюсь за это, не так ли? – голос Киёми был тихим, – Разве это не то, чего ты хотел? Причинить мне боль? Что ж, поздравляю. Ты добился своего.       – Ты не можешь, блять, изображать меня плохим парнем, когда ты тот, кто поставил меня в такое положение, – выплюнул Атсуму, – Я не понимаю тебя, Оми. Ты ведешь себя так, как будто любишь меня, а потом отстраняешься. В один момент ты открыт мне, в следующий – холоден. Затем ты позволил своей высокомерной семье унижать меня – а я просто хотел, чтобы ты позволил мне, черт возьми, любить тебя, но ты ушел!       Киёми опустил глаза.       – Я знаю. Я сожалею об этом.       – И ты был вынужден воткнуть нож еще глубже со всей этой историей с Ушиджимой, не так ли? – прорвало Атсуму, – сколько еще я должен терпеть это, Оми? Ты так жесток, что у меня буквально нет слов. Ты хоть понимаешь, что ты, блять, натворил? Ты превратил мое сердце в пыль и плюнул на него, вот на что это было похоже.       – Я не хотел этого делать.       Атсуму недоверчиво уставился на него:       – Что ж, хотел ты этого или нет, ты причинил мне боль, Оми.       – Мне жаль.       – И это все, что тебе есть сказать?       Киёми улыбнулся, и это зрелище было чуть ли не печальным.       – Ты спрашиваешь так, как будто действительно готов выслушать.       – Что это, черт побери, должно означать? Боже… в этом нет никакого смысла! – Атсуму взволнованно провел рукой по волосам, удивляясь, как Киёми мог просто стоять настолько неподвижно, что его можно было принять за статую, – ты самый сложный человек из всех, что я когда-либо встречал. Лучше бы я никогда тебя не знал. Лучше бы я, блять, никогда не целовал тебя той ночью. Ты был худшей ошибкой.       Тишина. Это не понравилось Атсуму.       – Что? Ничего? – потребовал он, – Ты действительно не собираешься ничего говорить? Как мы добьемся чего-либо, если даже не можем говорить?       – Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, – впервые с их знакомства Киёми выглядел хрупким.       Атсуму ненавидел то, что он тоже не знал, чего хочет. Обычно в этот момент кто-нибудь говорил ему, чтобы он, черт возьми, успокоился.       – Пошел ты, Оми, – нескладно закончил он. Его ярость иссякала, бак опустошался, – просто убирайся отсюда к черту.       Киёми кивнул. Он повернулся к двери, но остановился и оглянулся на Атсуму.       – Я все еще хочу сказать тебе – я знаю, что это была моя вина, Атсуму, и мне действительно жаль. За мою семью, за Вакатоши и за то, что я сказал в переулке – я приношу извинения за все это. И я хотел бы объяснить, но... становится все более очевидным, что это потребует больше терпения и времени, чем ты мог бы дать.       Атсуму в замешательстве уставился на него. Почему, черт возьми, Киёми так сбивает с толку? Никто и никогда еще не добивался того, чтобы у него голова шла кругом.       Я люблю тебя, сказал Киёми прошлой ночью. Должен ли Атсуму поверить, что он говорил серьезно? Это звучало невозможным, когда Атсуму впервые услышал это, будучи под кайфом от алкоголя, боли и ярости. Это звучало так, словно Киёми произнес это лишь бы заставить Атсуму остановиться.       Как может кто-то, кто утверждает, что любит тебя, проглотить все насмешливые замечания и плевки своей семьи и сказать «это того не стоило»? Это не может быть любовью, не так ли?       Осталась лишь последнее, что он хотел узнать сейчас.       – Ты действительно имел это в виду? То, что ты сказал прошлой ночью.       Еле слышно Киёми спросил:       – Ты не будешь удовлетворен, пока не разрушишь меня полностью, не так ли?       Что-то в нем дрогнуло, уклоняясь от обвинения.       – Просто ответь на вопрос.       – Я влюблен в тебя, – признание прозвучало как поражение, – счастлив? Сейчас это уже ничего не меняет.       Нет, это не так, потому что Атсуму не получил никакого удовлетворения в том, что наконец-то услышал эти чертовы слова от Киёми, свежие и ясные, как зимнее утро. Какой в этом был прок теперь, когда они стояли среди обломков тех разрушений, что они причинили? Он был чертовски уверен, что не хотел подписываться на это снова. Киёми был риском, на который Атсуму неосторожно пошел один раз, но не был уверен, что хотел рисковать еще раз.       Верно?       Атсуму был чертовски уставшим для этого.       – Да, – смиренно сказал он.       Он успокаивался, гнев уступал место воспоминаниям о боли, на этот раз приправленной сожалением и чувством вины. Ему стало ясно, что он снова поступил опрометчиво. Ему уже надоело сходить с ума из-за какого-то парня:       – Да, ничего. В любом случае, это плохая идея.       Киёми просто смотрел на него влажными глазами, как будто ожидая, что нож гильотины сейчас упадет.       И Атсуму привел механизм в действие. Он жестом указал между ними:       – Ты и я равняемся катастрофе, Оми. На самом деле я не собираюсь разрушать то, ради чего упорно работал, я уже и так поставил все на карту, –из-за тебя, не произнес он. В этом не было необходимости, – это просто… ты просто не стоишь этого.       Атсуму отвернулся, медленно вышел из кухни и направился в свою комнату, игнорируя мучительное сомнение, засевшее в глубине его сердца.       Это верное решение, настаивал он про себя. Он знал это. Все стало слишком запутанным, слишком рискованным.       Но Атсуму всегда знал, когда совершал ошибки, потому что, вопреки распространенному мнению, он не был глуп.       Это ошибка, подумал он. Я был прав раньше, он действительно любит меня.       Но ноги отказывались поворачивать назад. Он продолжал идти до тех пор, пока момент не был упущен. До тех пор, когда уже нельзя было вернуть все назад.

***

      Следующие несколько дней напомнили Атсуму о том, что любят делать в боевиках – замедленный хаос после взрыва, оглушительная тишина, в которой слышно только замедленное сердцебиение.       И явное неверие в то, что произошло.       Команде все еще приходилось продолжать свои походы на интервью, словно за кулисами всего этого не произошло ничего важного. Предполагалось, что все станет проще – игра окончена, шоу записали, режиссер крикнул «Снято!» – но давление в груди только усилилось.       Что я наделал?       Чувствуя себя каким-то преступником, он продолжал украдкой поглядывать на Киёми, и тот выглядел... прекрасно. Он был спокоен и держал дистанцию.       Это тоже не удовлетворило Атсуму.       Мог ли Киёми действительно так быстро восстановиться? Понял ли он, что Атсуму – мерзкое подобие человеческого существа, и ухватился за возможность смыть его со своего тела?       Атсуму едва ли мог винить его за это. Он не был достаточно зрелым, чтобы вовремя умерить свой гнев, но чтобы понять, когда он переступил черту, был.       Но это не мешало ему чувствовать, что он страдает от своего впервые разбитого сердца. У него не было никаких отношений до их опрометчивого соглашения на «приятелей по траху», и это действительно был его первый раз.       Как жалко, мрачно подумал он. Мое впервые разбитое сердце от фальшивых отношений – слэш – друзья с привилегиями.       И хуже всего было то, что, хоть он так отчаянно хотел увидеть Киёми в муках, он также и скучал по нему. Он был паршивым человеком.       Их появления в качестве гостей прошли без сучка и задоринки; интервьюеры сдержали свое обещание и избегали личных вопросов, что Атсуму оценил.       Но ночи... ночи были совсем другой историей.       Он скучал по Киёми. Последняя ночь, которую они провели вместе, и потасовка, которую они устроили на кухне, преследовали его. Он продолжал возвращаться к мучительным воспоминаниям, как к ране, которой отказывался позволить зажить.       И чем дольше он думал об этом, тем больнее становилось.       Когда должно было начаться исцеление? Он высказался, Киёми, казалось, понял смысл – но почему ему не стало лучше?       Он продолжал думать о том, как оставил Киёми в постели, разбитого и отчаявшегося. Вспомнил слезы, которые были на глазах Киёми, когда он покончил с ними раз и навсегда, и подумал:       Я сделал это. Я заставил его плакать.       И он не знал, как проглотить это. Он позаботился о том, чтобы Киёми заплатил за причиненную ему боль, но все, о чем он мог думать, это то, что Оми, вероятно, теперь ненавидит его, и на то у него есть веские причины.       Эта мысль грозила разбить его на части.       Прошло четыре, затем пять, затем шесть дней. В новостях о них уже забыли. Их фанаты скорбели. Их сокомандники пристально следили за ними, изображая, что ничего подобного не делают, но, к их чести, они не сказали ни слова. Не то чтобы это было разумно, поскольку это было довольно активное время – они посещали пресс-конференции, вечеринки в честь дня благодарения и другие различные мероприятия направо и налево.       До сих пор он никогда не чувствовал, что так много притворяется.       Но в этом хаосе были моменты, когда все замедлялось и становилось спокойным, и он обнаруживал, что вновь изучает путь к Киёми, страстно желая проследить* его резкие черты и видимые родинки на его коже.       И именно в эти моменты он начал думать, что, возможно, Киёми не остался равнодушным.       Атсуму начал замечать трещины в его маске: странный ритм, который он отбивал ногой, когда Атсуму был где-то рядом с ним; то, как он покусывал нижнюю губу всякий раз, когда ему приходилось открывать инстаграм, где все еще оставались их фотографии в качестве «пары»; быстрые взгляды, которые он бросал на него из-под ресниц.       Что это значит? Атсуму с бешено колотящимся сердцем задавался вопросом про себя. Что означает это чувство?       Его гордость не позволяла ему думать об этом. Он покончил с этим, не так ли? Поэтому он решил сосредоточиться на работе – раздавал автографы, притворялся, что любит детей, позировал для селфи. Лицо Атсуму уже давно онемело от чрезмерной улыбки. Иногда им с Киёми приходилось вместе позировать для фотографий, и Атсуму обнимал его за талию, чтобы доказать, что они остаются в хороших отношениях.       «Хороших» было откровенной ложью. Искры, которые все еще вспыхивали между ними, были ужасающими.       Ему это не показалось, не так ли?       Как могло его тело до сих пор не получить от него сообщение? Почему ему так хотелось забыть о том, что только что пережило его сердце? Боже, он действительно был как гребаная шлюха.       И когда они с Киёми случайно столкнулись в коридоре их общежития, у Атсуму закружилась голова от того, как моментально его охватило желание. Он помчался обратно в свою комнату, даже не оглянувшись.       Это было плохо. Он мог бы справиться с этим, если бы это были просто странные искры – он мог бы извинить их как затяжные чувства, — но были и... моменты. Когда Атсуму не мог не посмотреть на Киёми, только чтобы увидеть, что Киёми смотрит на него в ответ. Независимо от того, как быстро они отводили взгляд, осознание этого всегда поднимало напряжение на ступеньку выше – скоро оно достигнет максимума. И он хорошо знал, что произойдет после этого.       Ничего хорошего в этом не было.       Естественно он позвонил Осаму.       – Ты хочешь сказать мне, – сказал Осаму, когда закончил смеяться над его страданиями, – ты расстроен, потому что все еще хочешь его?       – Это именно то, что я сказал тебе, – проворчал Атсуму, пытаясь найти удобное место на своей кровати, – мне необходимо изгнать его из моего существования, как вчерашний день.       – Но почему?       – Потому…! Ты знаешь почему!       – Да, да, он разбил тебе сердце. Но, если честно, Тсуму, что беспокоит тебя больше – твое сердце или эго?       Атсуму почувствовал себя так, словно ему дали пощечину:       – Ты…       – Я имею в виду, что еще ты от него хочешь? Он извинился, он сказал, что готов все объяснить, если ты дашь ему время, он сказал, что любит тебя в ответ, – скучающим тоном перечислил Осаму, – ты усложняешь. Вы двое не можете просто прийти в себя? Что, ему нужно умолять? Танго танцуют вдвоем, ты знаешь это. Напомни-ка мне, как ты появился на свет?       Он действительно ненавидел, когда его близнец говорил что-то разумное. Стиснув зубы, он выдавил:       – Мне не нужно, чтобы он умолял.       – Что тогда?       – Я не знаю! – Атсуму взъерошил волосы и с раздражением плюхнулся на подушки, – Мои чувства не имеют смысла! И его тоже!       – Хорошо, тогда я ничем не могу тебе помочь, – вздохнул Осаму, – но серьезно, Тсуму. Это ведь не должно быть так сложно. Что хочешь ты?       – Все то же самое, что и всегда, – играть в волейбол, пока это не станет физически невозможно, и по пути стать лучшим игроком, которого когда-либо видел этот мир.       – Знаешь, ты можешь иметь больше, чем одно желание, – подсказал Осаму. А затем пробормотал, – чертовы волейбольные фрики.       – Раньше и ты был волейбольным фриком.       – Я все еще им являюсь, но еще у меня есть свой магазин, и однажды – ну знаешь, когда я, наконец, приглашу его на свидание — у меня будет Кейджи. Ну разве это не удивительно?       Атсуму закатил глаза. Его близнец любил притворяться, что у него все в порядке, но он всегда лишался дара речи в присутствии своего постоянного клиента и старого сокомандника Бокуто, Акааши Кейджи, который сейчас жил в Осаке.       – Может, если бы ты смог найти баланс, ты бы не был так измотан, – продолжил Осаму, – но как бы то ни было, Икар. Делай то, что ты хочешь.       – Что, черт возьми, такое Икар?       – О боги, – в голосе Осаму звучала боль, – Неважно. Я вешаю трубку.       – Мне больше нравилось, когда ты злился на него, – пробормотал Атсуму. Он прибежал к Осаму после того кошмарного ужина, и его близнец чуть не взорвался, услышав всю историю. Но он всегда лучше разбирался во всей этой дипломатии в сравнении с Атсуму – он просто сказал что-то вроде: «Расскажи ему, что он причинил тебе боль, выслушай его доводы. У монеты две стороны».       У Атсуму закралось подозрение, что он не преуспел в этом.       – Веришь ты или нет, но я не твоя нянька, – сказал Осаму, – вы двое – взрослые люди. Взрослые люди с проблемами, конечно, но ключевое здесь «взрослые». Понял? Поговорите.       – Но я не хочу, – заскулил Атсуму. Если он снова заговорит с Киёми, то может сказать то, о чем потом пожалеет. Снова.       – Тогда перестань делать это и моей проблемой, – огрызнулся Осаму, – прощай, – и он отключился.       Недовольный, Атсуму небрежно бросил свой телефон на матрас. Свернувшись калачиком под одеялом, он позволил своим мыслям улетучиться. Не прошло и минуты, как он начал думать о проблеме, которой был Сакуса Киёми.       Атсуму вздохнул, бормоча:       – Что мне делать с тобой, Оми-кун? Куда же мне деть* тебя?       Потому что в этом и была проблема, не так ли? Он любил Киёми, но ненавидел бури, которые тот приносил в его жизнь; он хотел его, но не мог быть с ним; тот сводил его с ума, но, очевидно, Атсуму был лишен душевного равновесия без него.       Почему эту болезнь было так трудно убить? Они даже больше не разговаривали. Искрам не было никакого дела до того, что витало в воздухе между ними.        Это его вина, яростно подумал он, вспомнив не такие уж и скрытные взгляды Киёми. Как он мог все еще так смотреть на меня?        Будто он все еще хочет Атсуму, даже после всего случившегося.       К сожалению, в ту ночь потолок не дал никаких ответов.

***

      Кисточка щекотала его лицо, когда визажист подкрашивал его пудрой.       – Пять минут, – произнесла Юма, и команда возбужденно зашепталась.       Их взволновало не столько интервью – хотя оно имело большое значение, потому что транслировалось в прямом эфире на популярном канале, – сколько тот факт, что оно было их последним выходом на данном этапе, а это ознаменовало начало свободы. После этого они все смогут ненадолго съездить домой. Все с нетерпением ждали отдых.       Атсуму сказал себе, что тяжесть в груди была вызвана тем, что он скучал по своим родителям.       Юма собрала их всех вместе, чтобы дать последние наставления и освежить в памяти советы по интервью, сурово посмотрев на Киёми и Хинату, двух новичков.       Он не заметил, что Бокуто подошел и встал рядом с ним, пока тот не спросил:       – Ты в порядке, Тсум-Тсум?       Это было ближе всего к тому, что кто-либо в команде спрашивал о том, что не так. Вздохнув, Атсуму уткнулся лбом в плечо Бокуто.       – Чудненько.       – Эй, что не так? – Бокуто, вероятно, уже имел представление об ответе на этот вопрос. Атсуму все еще был благодарен ему за то, что он спросил.       – Я скучаю по нему, – пробормотал Атсуму, достаточно тихо, чтобы никто по близости не услышал.       И затем Юма подала им сигнал: шоу продолжалось.       Мгновение, и они оказались на сцене; еще одно, и они расположились на диванах. На этот раз Атсуму сел напротив Киёми, и он не знал, что лучше – сидеть рядом с ним или быть вынужденным видеть его лицо.       Он искренне надеялся, что сможет оставаться сконцентрированным. Если он провалит это интервью, будет совсем нелегко исправить это.       Ведущая, Фумико, начала с достаточно легких вопросов. СМИ редко задавали новые вопросы, потому что были вопросы, которые они должны были задать, даже если ответ уже был известен, и вопросы, которые они должны были задать, потому что им нужно было, чтобы ответы были записаны. А поскольку личная жизнь команды, как правило, была под запретом, интервьюеру действительно было не о чем расспрашивать. Позже их заставят делать какие-нибудь показательные трюки, может быть, играть в какие-то игры, но на самом деле это было довольно весело. Атсуму не возражал против этого.       Он переключил свое внимание обратно на интервью, когда Фумико обратилась к Киёми.       – Сакуса-сеншу, как прошел ваш первый год в качестве профессионального волейболиста? Вы играли в основном составе с самого начала, это впечатляет!       – Спасибо, – вежливо ответил Киёми, – мне очень повезло, что мне дали такую возможность. Я рад, что смог проявить себя перед своей командой и всеми людьми, которые возлагали на меня большие надежды.       – И каково это, быть в окружении «Черных Шакалов»? Как вам ваши товарищи по команде?       – С ними все в порядке. Они… хороши, – Киёми поколебался, а затем, к их большому удивлению, продолжил, – Они мне нравятся. Я не очень хорошо лажу с людьми, но они принимают это. И некоторые из них... действительно старались изо всех сил, чтобы помочь мне стать частью команды. Я очень ценю это. Хотя и никогда этого не говорил.       – Есть ли кто-то конкретный, кого вы имеете в виду…? – в ее глазах появился блеск, который подсказал Атсуму, что она собирается сделать то, что любят делать ведущие, чтобы обойти цензурные темы.       – Я… ну, это, конечно, Атсуму, – после его заявления в зале воцарилась тишина, а сам Атсуму потерял дар речи.       – Не хотели бы вы рассказать об этом поподробнее? – спросила Фумико.       Киёми сплел пальцы в замок и сжал их так, что костяшки пальцев побелели.       – Как я уже сказал, я не очень хорошо лажу с людьми. Но, думаю, он смог пробраться внутрь. Он так раздражает, что ты не можешь не полюбить его.       Фумико рассмеялась:       – Я не уверена, что так работает с другими людьми, но я нахожу это довольно очаровательным. Тогда вы бы сказали, что вы двое – лучшие друзья?       – Он… он самый близкий к лучшему другу человек, который у меня есть, да, – сказал Киёми после почти незаметного колебания, и сердце Атмуму бешено застучало в груди, – более того. Он… особенный.       Это была очень тонкая грань. Кто-то должен запихать носок в рот Киёми, прежде чем он затащит их всех в горячую воду. Но все, казалось, застыли, а Атсуму мог лишь смотреть.       А Киёми продолжил:       – Я бы не сказал, что знаю его вдоль и поперек, но в нем есть много вещей, которые мне нравятся. Например... то, как он притворяется, что любит острое, но на самом деле не может с ним справиться. И он как пугливый кот, когда дело доходит до фильмов ужасов. Каждое утро он тратит целых пятнадцать минут на укладку волос, но ленится, когда дело доходит до всякой предсонной рутины. И он всегда ведет себя так, как будто ненавидит своего близнеца, но будет плакать, если Осаму как–нибудь забудет позвонить ему хотя бы один раз – он, вероятно, будет хандрить, потому что его «младший брат» перерос его.       Атсуму не мог вспомнить, когда он чувствовал себя таким изученным до малейших деталей.       – Вау, – Фумико неуверенно посмотрела на Атсуму, затем на Киёми. Но журналистка в ней победила, – Вы говорите так, словно очень сильно любите его.       – Так и есть, – пожал плечами Киёми, – но порой что-то просто не получается. Я начинаю учиться мириться с этим. Иногда вы не добиваетесь тех результатов, к которым стремились и ради которых упорно трудились, и вам просто приходится с этим жить.       Тревожные звоночки зазвенели в голове Атсуму, но их быстро заглушил грохот его сердца. Что за чертовщина тут происходит? Их товарищи по команде беспокойно ерзали рядом с ним, но он не мог уделить им даже малейшего внимания. Он внимательно прислушивался к разговору.       – Похоже, за этим стоит история, – сказала Фумико.       – Это… я был в отношениях кое с кем за несколько лет до Атсуму. Очевидно, из них ничего не вышло. Это причинило мне много боли, и я не понимал, что все еще исцеляюсь от этого. Это, я, – Киёми запнулся, – это не просто для меня… привыкнуть к чему-то, а затем привыкать к тому, что ты остался без этого.       Теперь Фумико наклонилась вперед, повернувшись исключительно к Киёми.       – Можем ли мы узнать кто это?       Киёми решительно покачал головой:       – Я предпочту не говорить. Сейчас мы в хороших отношениях, я предпочел оставить все в прошлом.       – Я понимаю.       Обжегшись молоком, будешь дуть на воду? – размышлял Атсуму. То, что он увидел во время вечеринки, выглядело иначе в этом новом свете. Киёми выглядел иначе.       Атсуму подумал, что, возможно, он на самом деле совсем его не знает.       Но теперь Киёми позволил миру узнать его.       – Наверное, с тех пор мне было трудно впускать в свою жизнь людей. Так легко привыкнуть к любви к кому-то, но так трудно вернуть ее. Я подумал… это всегда просто боль, оно того не стоит. Но потом ты встречаешь кого-то, и вдруг, это... это. Оказывается того стоило.       Взгляд Фумико на мгновение метнулся к Атсуму, прежде чем вернуться к Киёми.       – Так что случилось? – Ей не нужно было уточнять, что или кого она имела в виду. В студии воцарилась тишина, как будто все затаили дыхание, ожидая ответа.       Киёми изучал пол, широко раскрыв глаза и беспокойно постукивая ногой. Теперь он колебался, а это было плохо, когда он находился в центре всеобщего внимания.       – Я наделал ошибок.       – Например?       – Я не очень хорош в общении, – произнес он мягким, нежным голосом, – это привело к трудностям и большому напряжению, прежде всего у меня самого. И я склонен закрываться, когда дела идут плохо, и отталкивать людей, вместо того чтобы пытаться решить проблемы. Мне легче уклоняться, чем смотреть правде в глаза. И я догадываюсь... что должен был сказать ему, как много он для меня значит. Даже если я не могу выразить это словами, я должен был... попытаться. Потому что он заслуживает того, чтобы услышать это сотни раз.       В горле Атсуму словно торчал нож, из-за которого ему было трудно глотать. У него чесался нос, из-за чего он начал шмыгать носом.       Но Киёми еще не закончил:       – Потому что он вкладывает себя в то, что любит, и мне повезло, что я был одним из таких людей. Потому что он такой невероятно яркий, что даже на мгновение прогнал все тени. И самое худшее – когда все кончено, ты не можешь ненавидеть его, ты просто ненавидишь себя. Как будто ты сдался, или оставил что-то незаконченным, или потерпел неудачу.       – Было ли это различие в характерах или...?       – Не совсем различие... Это забавно, потому что на самом деле мы очень похожи, и я думаю, что мы очень хорошие друзья. Но как возлюбленные мы столкнулись самым худшим образом. У нас обоих слишком много гордости, мы оба довольно плохо умеем выражать свои мысли… и слушать, если уж на то пошло… и мы оба упрямы. Это была просто... катастрофа.       Это было то же самое слово, которое употребил Атсуму. И хотя тогда он имел в виду именно это, сейчас оно ранило, как нож. Атсуму знал, что у него не было права расстраиваться. Что с ним было не так?        – На самом деле мне просто «повезло» из всех людей влюбиться именно в него, – пробормотал Киёми, – потому что со всем хорошим приходит и плохое, и... было много плохого. Он... сложный. Наши трехмесячные отношения причинили мне в геометрической прогрессии больше боли, чем мои прошлые трехлетние отношения, так что, я думаю, это говорит о многом.       – Не хотите ли вы сказать, что эти отношения были ошибкой? – надавила Фумико.       После короткого колебания, во время которого Атсуму затаил дыхание, Киёми ответил:       – Нет. Я думаю, что просто рад, что испытал это, как бы быстро оно не закончилось. Это стало моим горьким лекарством. Не то чтобы я думал, что мне от этого лучше... На самом деле, до недавнего времени я так отчаянно хотел вернуть его, но теперь я думаю, что это действительно должно было закончиться именно так. Мы не подходим друг другу. Я не думаю, что отношения должны быть такими изнурительными. До сих пор я чувствую изнурение от них.       Фумико на самом деле выглядела немного грустной:       – Значит, нет никаких шансов, что все это возобновится?       – Я бы не сказал «нет», – эти слова произнес не Киёми, а Атсуму. Киёми вздернул голову и посмотрел на него, – никогда не говори «никогда», как я люблю говорить.       Атсуму почувствовал, как все головы в зале повернулись в его сторону. Краем глаза он заметил, как его товарищи по команде обменялись взглядами.       Но он смотрел только на Киёми, который выглядел комично от того, насколько был шокирован. Сердце Атсуму отчаянно колотилось в груди, как будто знало, что он пытается соревноваться с кем-то сейчас. И это ничуть не помогало.       Фумико повернулась к нему, ее глаза горели от возбуждения:       – Почему вы сказали это, Мия-сеншу?       – Я говорю, что, ну, – он запнулся на своих словах, – концовки не обязательно должны быть неизменными.       – Сказал человек, который закончил все это, – беспечно сказал Киёми.       Среди зрителей и даже среди команды послышались вздохи.       – Люди могут менять свое мнение, – выпалил в ответ Атсуму, – особенно в свете новой информации, которую другой человек так и не удосужился сообщить.       – Может быть, потому что другой человек знал, что это плохо кончится и пытался защитить себя.       – Нет, – медленно произнес Атсуму, – ты просто всегда слишком быстро сдавался, вот в чем твоя проблема.       – А ты всегда слишком упертым.       Инунаки пробормотал:       – Началось.       Атсуму уже собирался возразить, но твердая рука схватила его за плечо. Это был Мейан, и у него было суровое выражение лица, которое обещало неприятности, если он продолжит. Он закрыл рот.       Фумико ухватилась за возможность задать вопрос, когда назревающая ссора прекратилась.       – Как думаете, Мия-сан, а какие ошибки совершили вы?       Блядство, он не думал, что ему придется признаваться в своих грехах. Их было чертовски много.       Но признание Киёми все еще звучало в его голове, и он чувствовал, что тоже должен быть честен с ним и со всем миром. Даже несмотря на то, что он едва ли мог быть честен с самим собой.       – Наверное, я был слишком эмоционален, – пробормотал он, – я был так сосредоточен на своих собственных чувствах, что не подумал, что и он ведет свои сражения. Сражения, которые не имели ко мне никакого отношения. Возможно… возможно, я мог бы научиться слушать.       И я хотел бы объяснить, но... становится все более очевидным, что это потребует больше терпения и времени, чем ты мог бы дать, сказал Киёми. Учитывая то, как обстояли дела во время их разговора, он не мог винить Киёми за такое предположение. Атсуму был достаточно самосознателен, чтобы знать, что его невозможно остановить, когда он зол и обижен – он мог и набросился бы, потому что имел право на эти чувства. А Киёми – всегда осторожный, всегда оберегающий себя Киёми – что ж, должно быть, потребовалось немало усилий, чтобы сказать хоть что-то во время приступа гнева Атсуму. Ночь, когда они в последний раз переспали, снова промелькнула у него в голове, как сбой у компьютера.        – Мне стоило попробовать открыться, а не пихать это все глубоко в себя, – сказал Киёми уже мягче.       – Может быть, я поторопился, – ответил Атсуму, – заканчивая это.       Киёми не мог смотреть на него.       – Может быть, так и было. Ты всегда был слишком… импульсивным.       – А ты недостаточно рисковый, – резко произнес Атсуму. Он хотел сказать «ты не боролся за меня», но это было бы несправедливо. Не тогда, когда он сам слишком легко сдался.       – Это вам не семейная консультация, – прошипел Инунаки, – боже, это так неловко.       – Не, не, дай им поговорить, – в глазах Бокуто появился блеск, – Тсум-Тсум, не ты ли мне перед программой сказал, что скучаешь по Оми-куну?       Ах, Боккун, я люблю тебя, но я задушу тебя, как только доберусь до твоей шеи. Где-то Осаму, вероятно, смотрел это интервью и хихикал.       Киёми наконец-то посмотрел на него:       – Ты сказал это?       Атсуму поджал губы.       – Конечно я скучаю. Я не знаю, как еще объяснить тебе, что я серьезно относился к нашим отношениям.       – Так и было?       – Какого хрена? – Атсуму впился в него взглядом, – Как ты думаешь, из-за чего была вся эта гребаная драма? – неужели Киёми всерьез сомневается в нем прямо сейчас?       – Ну, ты же этого не говорил, – заметил Киёми, – пока не…       Пока они не посетили ужин, который так сильно ударил по ним обоим, что они не могли не выместить злость друг на друге. Его поспешное и несвоевременное признание стало спичкой, которая подожгла обломки. Тогда он сделал это от отчаяния, но теперь он понимал, как это, должно быть, ошеломило Киёми.       Может быть... может быть, Атсуму не следовало так резко давить на газ, не подготовив Киёми. Может быть, он перевернул все с ног на голову.       – Я знаю, – признался он, – но, честно говоря, Оми… какого хрена, по-твоему, мы делали все это время?       – Я не хотел думать об этом, – пробормотал Киёми. Он снова принялся внимательно разглядывать пол, – ты застал меня врасплох, и я плохо отреагировал. Я никогда не говорил, что я идеален, ясно?       – Я никогда и не просил тебя быть таким.       – Но мне показалось, ты ожидал, что я буду таким. Как будто мне не позволено совершать ошибки. Я сказал что-то не то, ты перестал слушать. Я сделал что-то, чего ты не понял или что тебе не понравилось, и ты решил, что ненавидишь меня. И ты никогда не даешь мне вставить ни слова, потому что предпочитаешь сначала причинить мне боль, а потом задавать вопросы, – Киёми пригвоздил его взглядом, – и ты никогда не извинишься, потому что виноват лишь я. Верно?       И это были его прегрешения. Конечно, именно Киёми был тем, кто должен был разоблачить их; Атсуму полагал, что заслужил это. Он заслужил быть раскритикованным.       Но он мог, по крайней мере, доказать, что Киёми ошибался насчет последнего.       – Я упрямый идиот, и мне очень жаль. Мне просто было больно. Ты был первым, кто причинил боль.       – Я знаю. Но я не знаю, сколько раз ты хочешь, чтобы я извинился за это, или как долго ты хочешь меня наказывать.       Чувство вины схватило его за горло. Ему казалось, что он уже столько раз слышал, как Киёми говорит «мне жаль» и «я прошу прощения», а он никогда не утруждал себя тем, чтобы выслушать. До тех пор, пока Киёми не перестал преследовать его, и Атсуму не понял, что не хочет, чтобы он исчез.       Это было нечестно со стороны Атсуму.       Он смог лишь снова сказать:       – Мне очень жаль.       – Мне тоже, – пожал плечами Киёми.       Напряженная и неловкая тишина, воцарившаяся в студии, была худшим, что Атсуму когда-либо испытывал в своей жизни. Но это было ничто по сравнению с болью, которая все еще оставалась в его сердце.       Мы наконец сделали это, подумал он.       Но он действительно имел в виду то, что сказал. Это не должно было быть концом. Его голова была яснее, чем когда-либо, и он был готов перевернуть каждый камень, чтобы выяснить, что пошло не так. С обеих сторон.       Может быть, они все еще смогут все наладить. Может быть, Атсуму не нужно было упускать его. Теперь он был готов попробовать еще раз, и он мог только надеяться, что Киёми тоже.       – Ну, – наконец произнесла Фумико, – ребята, нам нужна передышка. Возвращайтесь к нам после перерыва.       – Это было хуже некуда, – сказал Инунаки.