Обман / Smoke and Mirrors

      Оми POV       

***

      Киёми не стоило приезжать домой.       Напряжение охватило его тело в тот момент, как только он вошел, хотя он знал, что в доме никого нет. Его брат и сестра здесь больше не жили, практически даже не навещали его, но он знал, что его родители скоро позовут их обоих на семейный ужин. Тем более, что Киёми пробудет здесь месяц.       Он не хотел быть здесь. Это был первый раз, когда он вернулся домой после переезда в Осаку; до этого он жил сам по себе, так как учился в Васэде. За исключением редких случаев он обычно избегал визитов домой.       Его отношения с семьей не всегда были такими сложными. Не то чтобы он сильно страдал – он рос в суровых условиях, механически подчиняясь прихотям своих родителей, всегда покорно подгоняя себя под их стандарты. В конце концов, это было все, что он знал. Конечно, он ловил себя на мысли, что не хочет вырасти таким, как его родители, но это было нормально, не так ли?       И тогда он и не думал, что они были такими уж чрезмерными. Они отнеслись к нему с холодным безмолвием, когда он впервые сказал им, что гей. Они бросили несколько комментариев, которые были на грани нетерпимости, но Киёми принял это. В то время он просто хотел их принятия, а не одобрения; на это ушли месяцы, но, в конце концов, они смягчились. Он научился сражаться с ними с умом, чтобы получать то, что хотел, – встречаться с парнями вместо девушек, заниматься волейболом вместо медицины, – и ему это удалось, хотя от игр разума у него кружилась голова.       Только когда он начал жить самостоятельно во время учебы в университете, телефонные звонки от них начали казаться пугающими, а ежемесячные ужины стали казаться распятием. И только когда он присоединился к «Черным Шакалам», он подумал, что, возможно, семья не должна быть такой трудной и изматывающей.       И только после того ужина с Атсуму он понял, насколько жестокими могут быть их слова. Это были знакомые слова, сказанные знакомым тоном, и он не был готов к той реакции, которую они вызвали в нем. Он просто отключился.       В это время он мог лишь думать, и я пережил это?       Киёми не знал, как он должен был сейчас смотреть своим родителям в лицо, после того, что они натворили. Но он уже давно пообещал навестить их в межсезонье, а неповиновение им никогда не шло ему на пользу. Это было меньшим злом, так что… он был здесь.       Ему просто нужно было приготовиться к надвигающемуся удару. Он знал, что что-то произойдет – его мать позвонила ему в ликовании, когда услышала, что он и Атсуму «расстались», но после того интервью в прямом эфире было лишь молчание. Порицание было очевидным. Так что в ближайшем будущем его ожидал еще один напряженный семейный ужин.       Оповещение напугало его, и он достал свой телефон, чтобы увидеть сообщение от сестры, в котором говорилось, что они с братом придут на ужин через пару недель.       Две недели. Он справится.       Вздохнув, он потащил свой чемодан вверх по лестнице и направился в свою старую детскую спальню. Только в ней он чувствовал подобие дома, хотя там и было пусто. Он никогда не имел сильной привязанности к материальному, поэтому большая часть его вещей уютно разместилась в его комнате в Осаке. Единственным, что здесь осталось, были пара старых свернутых плакатов, несколько научно-фантастических романов YA*, одежда и обувь, которые ему больше не подходили, и несколько случайных безделушек, которые затесались в его карманы.       Поставив свой чемодан в угол комнаты, Киёми позволил себе рухнуть на свой жесткий матрас.       Когда его телефон снова звякнул, он ожидал увидеть сообщение от своей сестры, но он ошибался.       Это был Атсуму.       Рефлекторно сжав пальцами телефон, он уставился на «привет» в своих уведомлениях, сердце бешено колотилось.       Но это было не от положительных эмоций. Чувство, которое скрутилось у него в животе, было смесью беспокойства, настороженности, страха - это было нехорошее чувство, поэтому он положил телефон лицевой стороной вниз на кровать и уставился в потолок.       Все, что было связано с Атсуму, до сих пор еще казалось таким болезненным. Киёми все еще сгорал от стыда, вспоминая интервью, но понял, что не жалеет об нем. Он не планировал это – такой уровень импульсивности был нехарактерен для него, – но обнаружил, что хочет, чтобы мир узнал его правду*, и он хотел, чтобы Атсуму выслушал. Потому что он заслуживал знать.       Но Киёми не обременял себя никакой другой целью, кроме как быть честным в своих чувствах. Он не собирался снова начинать что-либо с Атсуму, не после того, как они разбили друг другу сердца. И уж точно не после того, как ему четко сказали, что он этого не стоит – его собственные слова вонзились ему в живот. Месть лучше всего подавать холодной, а Атсуму был ледником.       Я наделал ошибок, и он позаботился о том, чтобы я заплатил за них, но это не значит, что я должен продолжать страдать, решил Киёми. Он не был идеален, и независимо от того, заслуживал он этого или нет, он не собирался позволять себе быть чьей-то боксерской грушей.       И было неизбежно, что он снова причинит боль Атсуму, даже если он изо всех сил постарается этого не делать. Именно так и работают отношения. И если они так легко расходились, даже не будучи вместе, то у Киёми не было никакой надежды на то, что хоть какие-то нормальные отношения между ними сложатся хорошо.       Он усвоил этот урок.       Быть с Атсуму было бы только больно.       

***

      Самой невыносимой частью пребывания дома было полное отсутствие каких-либо дел. Не было Хинаты и Бокуто, бегающих по коридору; не было Инунаки, кричащего им, чтобы они заткнулись; не было никаких сплочающих команду игр; и не было Атсуму, с которым можно было бы проводить ночи.       Его родители работали в разные смены, и их расписание постоянно менялось, так что он не знал, когда их ожидать. Когда он услышал, что кто-то пришел ранним утром, он притворился спящим.       На следующее утро его отец был на кухне, одетый для работы и упаковывающий бенто.       – О, ты дома, – сказал он, увидев Киёми, – мне уже нужно идти, но с возвращением.       – Спасибо, – неловко ответил Киёми.       Они не разговаривали, пока его отец не начал выходить из кухни. Остановившись в проходе, он сказал:       – Твоя мать скоро захочет поговорить с тобой. О твоем последнем... проступке на телевидении.       Проступке? Он подавил желание закатить глаза.       – Да, отец.       Кивнув, его отец ушел.       Киёми хотел бы, чтобы ему не говорили, что его мать ждет, чтобы разорвать его на части, потому что после этого он был в напряжении весь день.       Когда он получил еще одно сообщение от Атсуму, он подпрыгнул. Киёми пытался сопротивляться, но ничего не мог с собой поделать; боль поселилась в его груди, когда он прочитал «скучаю по тебе. извини».       Его уже тошнило от извинений, но он обнаружил, что тоже скучает по Атсуму. Однако это не означало, что он был готов поговорить с ним.       Его мать приехала поздно ночью. По привычке он встал, услышав, как закрылась входная дверь, и направился в гостиную, чтобы поприветствовать ее.       – Киёми, – коротко поздоровалась она. Волнистые черные волосы были собраны в тугой конский хвост, отчего острые углы ее лица казались более суровыми. Единственными признаками усталости были ее глаза, под которыми были темные круги, которые не мог скрыть даже макияж, – я только приму душ и мы сможем поужинать. Нам нужно кое-что обсудить. Закажешь доставку, хорошо?       – Да, мама.       Он позвонил в ресторан, который, как он знал, нравился его матери, и стал ждать, выпрямив спину и расправив плечи. Его мать не спускалась вниз до тех пор, пока не принесли еду, и Киёми не занялся сервировкой стола.       И только в середине ужина она сказала:       – Это интервью было позорищем.       Сделав глубокий вдох, он отложил палочки для еды и сказал:       – Я допустил ошибку, – он мог бы признать это.       – Ясно. Это навсегда запятнает тебя, – неодобрительно сказала она, – ты профессиональный спортсмен…       – Запятнает? – это слово необдуманно сорвалось с его губ. Но оно заставило что-то в нем напрячься в защите.       Она смерила его суровым взглядом.       – Да, запятнает. И снова ты стал посмешищем для всей страны, и снова это произошло из-за того мальчика. Это нелепое интервью было увековечено, и ты можешь быть уверен, что оно будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь. Что ты можешь сказать в свое оправдание?       Киёми изучал свои куриные котлеты.       – Все было не так уж плохо.       – Не так уж плохо? Ты практически умолял в прямом эфире. И ссорился с ним? Я едва смогла закончить интервью...       – Ну, тебе необязательно было его смотреть.       Пауза. Киёми охватила паника, когда он понял, что сказал.       – Как я могла не смотреть это? – голос его матери был обманчиво небрежным, – я не смогла бы избежать этого, даже если бы попыталась. Это было единственным, о чем мои коллеги могли поговорить со мной. Ты хоть понимаешь, как мне было стыдно?       Ты хоть понимаешь, как мне было больно? На этот раз ему удалось удержать язык за зубами. Он выдавил из себя:       – Прости.       – Тебе должно быть, – она поджала губы, – Ну? Вы двое возобновили свои отношения?       Он хотел было сказать «да» назло ей, но это только задело бы его за живое.       – Нет.       Она покачала головой.       – Я не знаю, лучше это или хуже. Но, полагаю, что испытала облегчение. Этот мальчик...       – Его зовут Атсуму.       Его мать сделала паузу.       – Этот мальчик явно не подходил тебе, Киёми. Я рада, что он исчез из поля зрения. Похоже, он выставил тебя дураком – согласись, это к лучшему.       И это были те же самые мысли, которые проносились в голове Киёми, но теперь они раздражали его, потому что исходили от его матери. Потому что она не знала всей истории и даже не хотела выяснять. Она понятия не имела об эмоциональном потрясении, в котором он был последние недели – черт возьми, она понятия не имела об эмоциональном потрясении, в котором он был годами. Ее не волновало, делал ли Атсуму его счастливым или нет, или что было много факторов, которые привели к тому, что он открылся в том интервью.       И ее, черт возьми, совершенно не волновало, что одной из главных причин, из-за которой он оказался в таком положении, была она.       Нет, все, что ее волновало – это репутация их семьи.       Но Киёми не мог ничего сказать – не тогда, когда он находился под крышей ее дома. Для его же душевного равновесия было лучше, чтобы он просто не затевал ссор. Он усвоил это очень давно, еще в детстве. И ничего не изменилось, не так ли?       Он доедал ужин в сердитом молчании.       Позже тем же вечером он получил еще несколько сообщений от Атсуму – что-то о клубничном дайфуку и что Киёми был таким же сладким.       Он улыбнулся, успокоившись.             

***

      Атсуму продолжал писать сообщения. Киёми не открывал их, но и не отключал оповещения.       Дни текли медленно и были наполнены неловкими встречами с отцом и еще более неловкими обедами с матерью. Иногда они ели втроем, и Киёми смог пережить эти обеды только потому, что они, похоже, решили забыть об истории с Атсуму.       Сам того не желая, он обнаружил, что с нетерпением ждет новых сообщений. В конце концов, делать было нечего. Он должен был встретиться с Комори, но его двоюродный брат безостановочно посылал ему сообщения, спрашивая об интервью, а он не хотел снова объясняться.               Атсуму: мне реально нужно перестать смотреть фильмы ужасов, я их ненавижу оми       Атсуму: но если ты хочешь я буду смотреть их вместе с тобой но это все клянусь              Атсуму:  разве это странно что я уже планирую свидание на которое ты возможно даже не согласишься       Атсуму: извини пжлст проигнорируй это       Атсуму: мне жаль               Атсуму: я знаю ты сейчас дома и ты говорил что у тебя не очень хорошие отношения с семьей так что надеюсь ты в порядке оми-кун!              Атсуму: омииии посмотри на этого щенка!!! [вложение]              Его пальцы так и чесались открыть сообщение, желая увидеть фотографию. Но он сопротивлялся. Он уже чувствовал себя виноватым при мысли о том, что Атсуму будет дуться на «прочитано», которое появится под сообщениями, а Киёми пытался наладить ситуацию, а не усугублять ее.       Он задавался вопросом, как долго Атсуму будет продолжать в том же духе. Удивлялся, как он мог вот так просто – двигаться дальше. Атсуму был так зол, и Киёми причинил ему такую боль. Как он мог быть так готов попробовать еще раз?       Но, может быть, Киёми не стоит так удивляться. Атсуму глубоко переживал эмоции, но делал это со скоростью света. И он был убедительным и непоколебимым – щелчок пальцами, и он уже был на верном пути к намеченному плану действий; взмах руки, и все было улажено. Он был человеком, который получал то, что хотел, потому что никогда не колебался для достижения своих целей.       Киёми был не менее трудолюбив, но он был из тех, кто делает все медленно, размеренно и последовательно. Раньше у него никогда не было с этим проблем, потому что он все еще добивался результатов, но сможет ли он когда-нибудь угнаться за Атсуму? Сможет ли он совершить этот прыжок еще раз?              Атсуму:  я наверное раздражаю тебя всеми этими сообщениями поэтому я просто хочу сказать что ты не должен отвечать мне оми-кун. я подожду пока ты не будешь готов              Может, это было плохой идеей, но у Атсуму получилось убедить его захотеть попробовать.             

***

      Кацудон был безвкусным.       Осаму готовит лучше, подумал он.       Не то чтобы это было домашнее блюдо – Киёми знал, что его родители просто заказали еду из какого-то дорогого ресторана.       Напряжение за столом можно было резать ножом, но он сказал себе, что не будет тем, кто сломается первым. Он сосредоточился на еде, изо всех сил стараясь наслаждаться ею, даже если ни за что на свете не мог расслабиться. Или, может быть, сейчас он чувствовал все острее, потому что привык быть вдали от них.       Наконец Акио сказала:       – Мы поговорим об этом? Я чувствую, что все хотят поговорить об этом. Киё, боже мой, что это было?       Было похоже, что Киёми хочет поговорить об этом? Его охватило негодование, но он постарался не показать этого. Его кошмар наяву был не чем иным как развлечением для сестры.       Кано вздохнул.       – Только не это снова, – он посмотрел на Киёми, – это было единственным, почему она беспокоила меня несколько дней.       – Но у меня столько вопросов, – сказала Акио, – вы двое снова вместе?       – Нет, – пробормотал Киёми.       – Честно говоря, я чуть ли не болела за вас двоих, когда смотрела это интервью, – почти мечтательно вздохнула она, – ну, только бы если я не кринжевала, пока смотрела на это ваше унижение.       – Акио, – резко произнесла их мать, и его сестра почтительно склонила голову, – не поощряй его. Они расстались, давай оставим все как есть.       На мгновение его тело напряглось от ее тона, как это было тогда за ужином с Атсуму. Но затем к нему пришло понимание, за которым последовала волна горького гнева.       Так вот почему его мать больше не поднимала эту тему. Она не хотела, чтобы у Киёми появились подобные идеи.       Это казалось таким манипулятивным.       – Да, будет лучше, если Киёми сосредоточится на своей карьере, – вставил его отец, – ты только начал, сынок, сейчас не время для интрижек.       Интрижек, заметил он в раздражении. Затем, Ах, так они говорили об этом.       Его еще больше раздражала мысль о том, что родители обсуждали его за закрытыми дверями, пытаясь придумать лучший способ заставить его вести себя прилично.       – Я знаю, как соблюсти баланс, – сухо сказал Киёми.       – И все же это плохая идея, – произнес его отец.       – Ох, так значит, если это Вакатоши, то все в порядке, а если Атсуму, то это плохая идея?       Все взгляды обратились к нему, и он знал, что это потому, что раньше он редко говорил что-то против родителям. Он знал, что должен обуздать свой гнев, но его руки дрожали, в груди кипела давно похороненная ярость.       – Вакатоши ответственный, мне никогда не приходилось беспокоиться, – мягко сказала его мать, – у него уже блестящая карьера в волейболе, боже мой, он участвовал в Олимпийских играх! Это многое говорило о его дисциплине…       – Ты имеешь в виду дисциплину, которой, по твоему мнению, у Атсуму нет? – это было то, на что она намекала, не так ли? – Потому что, да будет вам известно, он очень дисциплинированный. И я уверен, что он примет участие в следующей Олимпиаде.       Его брат и сестра обменялись взглядами.       – Этот мальчик дикий..., – его мать теперь не пыталась скрыть свое отвращение, и Киёми захотелось усмехнуться и сказать: «Ты и понятия не имеешь».       Вместо этого он сказал:       – В этом нет ничего плохого.       – Почему ты говоришь так, как будто…       – Что, как будто он нравится мне? – Киёми так сильно сжал палочки, что чувствовал, как дерево впивается в костяшки пальцев, – Потому что так и есть. Я люблю его. И мне не нравится, что ты говоришь о нем свысока, потому что я о нем самого высокого мнения.       – Киёми, – его мать вздохнула, как будто ему снова было восемь, и он просился в аквапарк. Это был тон, который предшествовал чему-то вроде: «Итак, зачем тебе это нужно?», – этот мальчик не подходит тебе…       – И откуда ты знаешь, что для меня хорошо?       – Я твоя мать…       – И что, черт возьми, с того.       Звенящая тишина. Киёми едва мог поверить в то, что он только что сказал, но на этот раз он не хотел брать свои слова назад.       Теперь его мать начала медленно подниматься, чтобы нависнуть над столом.       – Ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне. Мы не так воспитывали тебя, Киёми. Я так и знал, ты изменился из-за этого мальчика…       – Его имя Атсуму! – Киёми тоже вскочил на ноги, стул за его спиной проехался по деревянному полу, – и ты не должна так обращаться со мной, не снова, не теперь, когда я взрослый...       – Взрослый? – она презрительно рассмеялась, – Взрослые не ведут себя подобным образом. Тебе всего лишь 23…       – И эти 23 года я терпел все твое дерьмо, – огрызнулся он, вызывая ахание за столом, – мне так надоело подстраиваться под твои стандарты. Раньше, когда я чувствовал, что должен быть лучше, все было хорошо, но теперь... но теперь ты просто душишь меня, и я отказываюсь подчиняться, мама.       Глаза его матери были широко раскрыты, но он не знал – от шока или от ярости.       – Я не делаю ничего подобного…       – Но ты делаешь это! – его голос теперь звучал истерично, но ему было все равно, – ты всегда заставляешь меня чувствовать, что я никогда не бываю прав, что я никогда не буду достаточно хорош! И я принимал это, потому что... потому что ты моя мать, и я не знал ничего лучшего. Но теперь я знаю.       – Киё, – Кано посмотрел на него в неверии, – сядь.       Что означало «заткнись».       Акио неловко откашлялась.       – Мама, это явно деликатный вопрос для Киё, я уверена, что он не это имел в виду...       – Я имел в виду каждое слово, – холодно сказал Киёми.       Он свирепо посмотрел на брата и сестру, а затем значительно на своего отца. Он никогда в жизни не был так зол, но его разум был ясен, и на этот раз он нашел правильные слова.       – И я мог бы с таким же успехом сказать вам – вы все самые дерьмовые люди, которые когда-либо ходили по этой планете. Вы думаете, что намного лучше большинства людей, но я хочу, чтобы вы знали, что никому не нравитесь. Никому не нравятся заносчивые, чванливые люди вроде вас. То, что вы наговорили Атсуму тем вечером – я должен был хоть что-то сказать, но вы были намеренно жестоки, и ради чего? Что вы получаете от такого рода вещей? Мне стыдно даже быть связанным с вами. И я не знаю, в чем ваша проблема с Атсуму – или из-за того, что он родился и вырос в маленьком городке; или из-за того, что его жизнь была не такой, как у нас; или потому, что он совсем не похож на то, с чем вы сталкивались раньше, но я бы предпочел быть в его компании, чем в вашей. В любое время.       Они уставились на него в ошеломленном неверии. Палочки Акио выскользнули из ее пальцев и с грохотом упали на обеденный стол.       Он предполагал, что никто не думал, что ужин обернется таким образом. Но Киёми думал, что это, что давно было пора сделать.       Тихим голосом его мать произнесла:       – Либо ты научишься уважать людей в этом доме, либо уходи, – ее взгляд был холодным и непреклонным, давая понять, что она говорит серьезно.       В этот момент он неожиданно осознал, что она никогда не изменится. Эта сторона его жизни никогда не изменится. И он мог либо остаться связанным этим навсегда, либо просто... уйти.       Зачем он вообще оставался? Из долга? Они больше не поддерживали его финансово, он не шел по их стопам, жил сам по себе в другом городе. Между ним и его семьей практически не было любви. Так что он не думал, что это принесет ему какой-то непоправимый ущерб. Проклятье, он даже не будет скучать по ним. Он был бы чертовски рад освободиться от них, от этой тошнотворной тревоги, которая всегда приходила даже при одной мысли о них.       И где-то далеко отсюда его ждало кое-что получше. Его телефон, казалось, прожег дыру в кармане.       – Тогда я ухожу, – сказал он также спокойно. Нет места сомнениям.       Должно быть, это было самое простое решение, которое он когда-либо принимал.       Игнорируя крики своей семьи, он развернулся и помчался вверх по лестнице, чтобы забрать свои вещи.       Он выбрался из этого проклятого дома за считанные минуты.             

***

      Атсуму:  я помню тот день, когда я влюбился в тебя. это был день святого валентина, поэтично, да? теперь я никогда этого не забуду.       Атсуму: помнишь тот день? я купил тебе конфеты, а ты съел их прямо в постели, улыбнулся мне, и я ушел. или, может быть, я ушел раньше, кто знает. это был как раз тот день, когда я все понял.              Атсуму: я увидел черную кошку на улице и вспомнил о тебе       Атсуму: ничего нового, в эти дни все напоминает мне о тебе       Атсуму: ты будешь преследовать меня вечно, не так ли?              Атсуму: снова думал о тебе сегодня.       Атсуму: интересно как ты держишься       Атсуму: знаешь что, если я тебе понадоблюсь, ты можешь позвонить?       Атсуму: например, в любое время       Атсуму: я знаю что с тобой все будет в порядке хотя              Киёми не терпелось позвонить Атсуму прямо сейчас, но были моменты, которые он никогда не хотел, чтобы тот исправлял. И, конечно же, он не хотел бы слушать, как Киёми говорит о тех же людях, от которых он не смог защитить его раньше.       Зима давно закончилась, и весна была в полном разгаре, но ночи все еще были холодными. Он плотнее закутался в пальто, стоя со своим чемоданом на вокзале и раздумывая, куда ему идти. Он подумывал позвонить Комори, но они были двоюродными братьями; он не хотел, чтобы это превратилось в полномасштабную семейную драму, когда члены их семьи начнут выбирать на чью-то сторону.       Он мог бы вернуться в Осаку, но даже мысль о долгой поездке на поезде, еще и так поздно, заставила его обессилеть. Просто стоять, когда ему некуда было пойти после такого эмоционального всплеска, вызывало в нем желание разрыдаться. Он никогда не чувствовал себя таким одиноким.       Был еще один человек, которому он мог позвонить, и он долго и упорно думал, хорошая ли это идея. После целых десяти минут размышлений он решил, что это лучшая идея.       Он вытащил свой телефон и набрал номер, который знал так же хорошо, как и свой собственный.       – Вакатоши?             

***

      Тендо Сатори открыл дверь.       – О боже, пожалуйста, заходи.       – Прошу прощения, что вот так вот врываюсь, – искренне сказал Киёми.       – Не беспокойся об этом! Я как раз готовил ужин.       – Прости за вторжение, – бормоча, Киёми затащил свой чемодан внутрь. Он бросил его у стены и повернулся лицом к человеку, которого ненавидел большую часть двух лет.       Тендо выглядел… нормально. Теперь он щеголял короткой стрижкой – по сравнению с длинными волосами, которые торчали у него на голове в старших классах. Он был таким же тощим и высоким, как и раньше, но вместо насмешливой улыбки, которую он обычно натягивал на площадке, на его лице не было ничего, кроме искренности.       И Киёми не почувствовал ни капли ненависти, только смутную неловкость.       – Вакатоши скоро спустится, – сказал Тендо, – он сказал, что пошел принять быстрый душ, чтобы он мог обнять тебя.        Киёми издал короткий смешок в ответ на это, тяжесть настойчиво давила ему на грудь. Вакатоши всегда был таким чертовски внимательным, и Киёми тронуло, что даже спустя столько времени он все еще был здесь, предвосхищая его потребности.       Проблема прекращения долгосрочных отношений заключалась в том, что ты не знаешь, что делать со всем тем, что узнал о человеке, с которым разошелся. Как продолжать жить, зная, что был кто-то, кто знал тебя как свои пять пальцев и решил, что больше не хочет в этом участвовать? Куда прятать все знания о любимой еде, фильме, стороне кровати?       Теперь он начинал думать, что, возможно, ему не нужно было забывать ничего из этого; ведь Вакатоши не забыл. Может быть, не все нужно было хоронить.       – Океей, ты меня беспокоишь, – сказал Тендо, держась на расстоянии, – потому что несколько секунд назад ты смеялся, а теперь плачешь. Я не должен прикасаться к тебе, верно? Я думаю, он сказал не прикасаться к тебе. Ух… Вакатоши, поторапливайся!       Тендо выбежал из комнаты прежде, чем Киёми успел заверить его, что с ним все в порядке. Но, вероятно, он был не в порядке. С ним действительно было что-то не так, потому что его мозгу всегда требовалось некоторое время, чтобы догнать свое сердце.       Он сел на диван и шмыгнул носом, не стараясь сдерживать слезы. По чему он вообще плакал? Это было правильным решением – покинуть дом. Он не собирался брать свои слова назад.        Так почему же он чувствовал себя не в своей тарелке? Обычно он не был таким эмоциональным. Но сейчас он чувствовал себя так, словно его пропустили через мясорубку. Что он неделями был в ней.       Одеяло окутало его, знакомые руки легли на его плечи. Диван прогнулся, когда Вакатоши сел рядом с ним. Он смог только произнести его имя, прежде чем Киёми бросился в его объятия, давая волю рыданиям.       Он не плакал так много годами; конечно, за исключением того времени, когда они расстались с Вакатоши, и того, когда отношения с Атсуму превратились в ад. Вакатоши обнял его и начал гладить по спине, но Киёми чувствовал его беспокойство по напряженным линиям его тела.       Наконец, он взял себя в руки и отстранился:       – Прости.       – Не извиняйся, – нахмурившись, Вакатоши посмотрел на него, – что случилось? Что не так? Ты сказал, что поссорился со своими родителями…?       Это напоминание снова заставило его разрыдаться.       – Я даже не знаю, с чего начать.       – Желательно с самого начала. Киёми, я мог сказать даже во время вечеринки, что ты что-то скрываешь от меня.       – С самого начала, – повторил он. Если он хотел начать с того, с чего все пошло не так, то ему придется начать с того дурацкого благотворительного бала в декабре, – это долгая история.       – К счастью, я приготовил горячий шоколад для всех, – пропел Тендо, неторопливо входя в комнату, – и у меня есть для тебя несколько салфеток… без обид, чувак, но они тебе вроде как нужны.       Киёми взял напиток и пачку салфеток и задумался, какую часть истории ему следует рассказать. А затем решил, что с него хватит лжи.       Сделав глубокий вдох, он начал рассказывать. И он рассказал им всё.       К концу истории Вакатоши дрожал от гнева, его глаза полыхали.       – Я собираюсь убить его.       Киёми моргнул, услышав это. Он завершил свой рассказ ужином с семьей.       – Кого?       – Мию, – выпалил Вакатоши, – он… он…       Ах, он застрял на этом.       – У него было основание гневаться, – отметил Киёми, – все в порядке. Это... у нас есть проблемы, над которыми нужно работать, но сейчас проблема не в нем.       Но Вакатоши, казалось, не мог оставить это в покое.       – Он причинил тебе боль? Физически?       Ну, он не собирался рассказывать ему, что чуть не упал, пытаясь ходить на следующее утро после той последней ночи. Несмотря на то, что это причиняло боль, он отчетливо помнил, что хотел этого.       – Нет, он просто много кричал.       Вакатоши уставился на него.       – Ты врешь, – он подскочил, его руки сжимались и разжимались, – я говорил тебе, Киёми, я сказал, что изобью его…       Киёми прервал его, фыркнув. Но не мог сдержать волну нежности. Это значительно улучшило его настроение.       – Вакатоши, сядь, – сказал Тендо. Он сцепил пальцы и изучал Киёми, как будто тот был особо интересным видом насекомого, – здесь во многом нужно разобраться. Для начала – фальшивые отношения? Кто, черт возьми, додумался до этого?       Застонав, Киёми потер мокрое от слез лицо.       – Наш пиар-менеджер. Ну, это сработало. И так бы и было, если бы мы оставались профессионалами, но… мы этого не сделали. И именно поэтому теперь все обстоит так… ужасно.       – Не могу поверить, что ты соврал мне на вечеринке, – ворча, сел Вакатоши.       – Я не должен был говорить тебе правду, – упрямо произнес Киёми, – кроме того, в то время я подразумевал большую часть того, что сказал. У меня уже были чувства к нему.       – А потом твои родители потребовали встречи с ним, поэтому состоялся ужин…, – Тендо, казалось, все обдумывал, – мужик, это было подло с их стороны. На самом деле они просто хотели напугать его, и это сработало. Я имею в виду, что не стал бы знакомить Вакатоши со своими родителями, если бы не случилось что-то супер серьезное, например, мы бы решили пожениться, понимаешь? Но, наверное, мы слишком придерживаемся традиций, я не знаю. Я бы сказал, что твои родители хотели пресечь это еще в зародыше.       – Они знали что делали, – согласился Вакатоши, – поначалу они не одобряли и наши с Киёми отношения.       – Им не понравилось, что я был с парнем, – объяснил Киёми, – но в итоге ты им понравился, потому что, давай будем честны, ты подходишь по всем параметрам. Это единственная причина. И меня просто тошнит от всего этого дерьма, я больше не хочу в этом участвовать.       – Потому что ты любишь Мию? – Вакатоши посмотрел на него понимающим взглядом.       Киёми отвел глаза.       – Думаю, он – одна из причин. Может быть, катализатор. Но это не имеет значения. Между нами ничего нет.       – И ты принял верное решение, – заверил его Вакатоши, – тебе нужно было какое-то время побыть вдали от него, это нормально. И если ты решишь, что не хочешь иметь с ним ничего общего, это тоже будет оправдано...       – Тоши, – вздохнул Тендо.       – И ты принял верное решение, покинув дом, – упрямо продолжил Вакатоши, – я рад, что сейчас ты выбираешь себя. Ты слишком долго придавал большое значение тому, что твоя семья думает о тебе.       Киёми медленно кивнул.       – Может быть завтра я действительно буду чувствовать себя хорошо из-за этого, – утром все всегда выглядело лучше, верно? Усталость навалилась на него, и он ничего так не хотел, как найти короткую передышку во сне.       – Должно быть ты измотан, – Вакатоши поднялся на ноги, вызвав у Киёми волну облегчения, – идем, мы подготовили для тебя гостевую комнату. Я поменял простыни и все такое.       Киёми встал и взял свой чемодан.       Он двинулся за ним, вежливо кивнув Тендо, который с энтузиазмом помахал ему рукой.       Какой странный человек.       – Я бы сначала хотел принять душ, Тоши, – зевнул Киёми.       – Конечно.       Они отнесли его багаж в комнату, и Вакатоши подождал, пока Киёми достанет свежую одежду. Затем он проводил его в ванную.       – Я приготовил для тебя новое полотенце, оно уже там, – сказал Вакатоши.       – Спасибо, – Киёми не мог выразить всей той благодарности, что чувствовал, – за то, что приютил меня.       – Оставайся столько, сколько нужно, – сказал Вакатоши, потому что он действительно был щедрым.       Но Киёми не мог быть столь эгоистичным.       – Только сегодня. Я знаю, Тендо, вероятно, редко бывает здесь. Я не хочу отнимать много вашего совместного времени.       – Он пробудет здесь еще три недели. Все в порядке. Я серьезно, ты не будешь нам мешать.       Испытывая противоречивые чувства, Киёми просто сказал:       – Я подумаю об этом.       Коротко кивнув, Вакатоши повернулся, чтобы уйти. Затем он остановился и обернулся с печальным выражением лица.       – Киёми. За ту роль, которую я невольно сыграл... за ту боль, которую я причинил тебе, прости меня. Я не понимал до сих пор, до интервью, что мои действия причинили тебе столько страданий.       Черт, конечно он смотрел интервью. У Киёми снова засвербило в горле.       – Я не хотел говорить тебе именно по этой причине. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым, Вакатоши. Все это в прошлом.       – Но это все равно так долго причиняло тебе боль.       – Это мое бремя, не твое, – твердо сказал Киёми –, я никогда не винил тебя*. То, как я справляюсь со своей болью - это моя проблема. И если я причинил людям боль из-за этого, это все еще моя проблема.       Вакатоши кивнул, в нерешительности стоя в дверях:       – Если тебе что-то потребуется…       – Я дам тебе знать, – Киёми знал, что Вакатоши сейчас не просто проявляет гостеприимство. Он подразумевал «Все, что тебе нужно, чтобы почувствовать себя лучше». Но теперь для него не существовало ничего, кроме пространства и времени, – сейчас я в порядке.       Кивнув в последний раз и пожелав спокойной ночи, Вакатоши откланялся.       Когда Киёми нырнул под душ, он позволил себе расслабиться, облегчение согрело его больше, чем горячая вода. Он не понимал, как сильно ему был нужен кто-то, кто твердо стоял бы на его стороне, кто-то, кто сказал бы: «Мне все равно, если ты был неправ, я все равно расстроен, что тебе больно». Одной из причин, по которой он избегал Комори, было то, что он знал, что тот снова начнет выпытывать у него об Атсуму, но это было не то, что Киёми хотел бы услышать прямо сейчас.       Это было хорошее решение - поговорить с Вакатоши. Потому что он был единственным человеком, который знал о его проблемах с семьей. И если это еще больше наладит их отношения, то он не видел в этом ничего плохого.       Ему казалось, что мир медленно смещается, земля болезненно скрежещет сама о себя, выправляясь. И это было правильно.        Однако был еще один человек, с которым он все еще хотел поговорить, и он подумал, что время пришло.       К счастью, после душа на его телефоне было еще несколько сообщений от Атсуму. Конечно они были. Киёми улыбнулся; этот идиот действительно продолжал в том же духе. Атсуму был неутомим, когда дело касалось вещей, которые он любил, он уже знал это. Но на мгновение он испугался, что перестал быть одним из этого списка.       Но, по-видимому, нет. Может быть, для них еще оставалась надежда. Может быть, в них как раз и было то количество упрямства, которое нужно, чтобы все получилось, как бы это ни было больно.              Атсуму: мне нравится что ты такой ребенок когда дело касается твоей кожи       Атсуму: мне нравится покупать для тебя средства по уходу за кожей. такое чувство что ты доверяешь мне что-то важное       Атсуму: мне нравится повязка которую ты носишь когда ухаживаешь за кожей <3       Атсуму: вроде как хочу вникнуть в это но у нас здесь на самом деле нет ничего такого... мыло подойдет, верно?              Атсуму: хочу еще раз сказать ты мне нравишься. мне нравится так много всего в тебе. твой смех. твои странные запястья. твои родинки. я назвал лишь немногое из списка, знаешь. однажды я тебе расскажу. и все что мне в тебе нравится тоже. спокойной ночи оми       [просмотрено в 23:18]              Киёми: Спокойной ночи, Атсуму.       Киёми: Мыло – это НЕ хорошо.               Положив телефон на тумбу, Киёми забрался под чистое одеяло, все еще улыбаясь.       Он не мог дождаться завтрашнего утра.