Чёрные ремни и дымка

В ту ночь Жан запрещает себе думать о произошедшем: его мама всегда говорит, что с какими-то мыслями лучше «переспать», чтобы утром принять какое-то решение. Поэтому, вернувшись из особняка, он первым делом идёт в душ, надевает широкие пижамные штаны и задумчиво смотрит в сторону бутылки вина. Однако в конечном счёте рука сама тянется к виски, и он на глаз наливает треть стакана, а затем залпом выпивает содержимое. Очень хочется курить, а он совсем недавно бросил, поэтому пытается держаться. Хотя можно было бы постучаться к соседу — у него, судя по дымку и лёгкому запаху с балкона, сигареты имеются. Но Кирштейн не позволяет себе поддаться минутной слабости, к тому же на часах уже половина второго, и будет как минимум невежливо беспокоить соседа в такое время. Как максимум — Жану совершенно не хочется ни с кем сейчас говорить. Он старается не думать ни о чём, отгоняет мысли и образы, однако те оказываются сильнее. Парень откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и отпускает себя. Бархатная кожа, перетянутая ремнями. Чёрный пеньюар, стекающий по плечам. Подтянутая задница с ямочками по бокам. Влажный и горячий рот. Проворный язык. Нежные пальцы. И веснушки. Россыпь веснушек на груди, щеках и бёдрах. От этого воспоминания внизу скручивается узел, Жан выдыхает. Он и не подозревал, что у него может быть фетиш на веснушки. Хотя, возможно, дело не в них, а в самой обстановке. Член в штанах предательски дёргается, когда в голове мелькает образ Незнакомца, седлающего его. Вот теперь возвращаются с новой силой мысли о том, насколько потрясающе растянутым он был, и Жан судорожно сглатывает, представляя, что и как парень проделывал с собой перед вечеринкой. Должно быть, это выглядело просто умопомрачительно. Рука сама по себе проскальзывает под резинку, привычно и ловко проводит по стволу, распределяет появившуюся на головке смазку и начинает плавно двигаться. Кирштейн не открывает глаза и полностью погружается в свои фантазии, снова оказываясь в тёмной комнате особняка. Он даже не знает, что именно он хотел бы сделать с Незнакомцем, но останавливается на варианте «всё». «Для начала — отсосал бы ему», — с лёгкой ухмылкой думает Жан, и его дыхание сбивается. Достаточно всего нескольких минут, как его накрывает в третий раз за вечер. Такого оргазма от простой дрочки у него никогда не было за всю жизнь. Отдышавшись, Жан тихо матерится и рассматривает пятно на штанах. — Придётся снова в душ, — бормочет он сам себе. После душа он подливает себе виски, делает один большой глоток и выключает свет во всей квартире. «Спать. Просто иди спать», — думает парень, но в итоге всё равно достаёт телефон и, устроившись поудобнее на кровати, лезет в закрытую группу секс-вечеринок. Надежды у него мало: во-первых, Незнакомец старательно шифровался и скрывался, а значит, вряд ли будет состоять в группе, тем более под своим именем и с реальными фото… Во-вторых, даже если он не особо последователен в своих действиях или это просто была такая игра, Жан не видел его лица и не может быть уверенным в том, что узнает его. И всё же, несмотря на все доводы разума, он просматривает всех участников группы, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Безуспешно. Он пролистывает весь список, открывает больше сорока личных страниц — у некоторых веснушки (а ещё — солнечно-рыжие волосы), кто-то брюнет (но с отчаянно выглядывающим из-под футболки пивным животом), кто-то длинноволосый, кто-то низкий, кто-то слишком смуглый… Жан чувствует себя влюблённой школьницей, которая пытается вычислить понравившегося ей парня из старшей школы. Со вздохом, полным разочарования — в себе и в этом мире, — он ставит телефон на беспроводную зарядку, проверяет будильники и блокирует экран. «К чёрту всё», — думает он, но перед тем, как провалиться в сон, снова вспоминает изящную фигуру в чёрных ремнях и дымке тонкой ткани. Утро встречает его яркими лучами солнца, бьющими прямо в лицо: он опять забыл задёрнуть шторы. В съёмной квартире окна спальни выходили на север, поэтому не было необходимости закрывать их на ночь — утром ничего не беспокоило. Но здесь восточная сторона, и Жан никак не может к этому привыкнуть, хотя переехал полгода назад. До будильника ещё почти час, поэтому мужчина расслабленно потягивается, зарывается в подушки и наслаждается теплом, как самый настоящий кот. Он чувствует себя отдохнувшим и каким-то абсолютно довольным. Провалявшись так какое-то время, он берёт с тумбочки смартфон и отправляется сёрфить по просторам интернета. Когда замечает сообщение от Томаса, без задней мысли открывает его: «Ну ты как? Не видел тебя ваще, ты в отрыв ушел?» И в этот момент на Кирштейна сваливаются воспоминания о прошлой ночи. Они ударяют по голове пыльным мешком, и Жан с тихим стоном закрывает глаза ладонью. «Бля-ять», — проносился в мыслях. Все прикосновения и ощущения возвращаются к нему, и теперь, при свете дня, ему даже немного неловко. Кровь приливает к щекам, Жан прячет лицо в подушках, как будто его кто-то может увидеть. Он собирается с духом, садится на кровати, поправляет волосы и вздыхает. «Это было охуенно. Так что успокойся», — говорит он самому себе и набирает ответ приятелю. «Привет. Я ушёл довольно быстро, но всё прошло хорошо» Томас реагирует почти мгновенно: «Уу, у меня тоже! Обсудим завтра за ланчем; -)» Кирштейн вздыхает. Не то чтобы он скрывал свою ориентацию, но с Томасом откровенничать на эту тему точно не хотелось: когда у них был клиент — открытый гей, — тот несколько недель плевался на этот счёт. Всякие фразочки по типу «Как же это мерзко» и «Да фу блять, это не по-мужски» напрочь отбили у Жана любое желание говорить о своей личной жизни больше, чем нужно. Так что теперь ему придётся в своих рассказах менять таинственного Незнакомца на Незнакомку, описывать женское тело вместо мужского и не забывать использовать правильные местоимения. И это всё вряд ли поспособствует поискам, потому что Томас будет искать несуществующую (во всяком случае для Жана) грациозную веснушчатую брюнетку. Но попытка не пытка. Поэтому на следующий день они действительно вместе обедают, обмениваясь впечатлениями. Выслушав восторги Томаса, Кирштейн довольно сухо и коротко рассказывает о том, как провёл время, и делится проблемой. — Хм, значит, хочешь найти кого-то с вечеринки? — задумчиво чешет подбородок Томас, отрывая взгляд от меню. Жан молча кивает и пытается не показывать своё волнение. — Знаешь, если бы я не знал наверняка, что там все проверяются, я бы подумал, что тебя чем-то заразили, — парень посмеивается. — Что, настолько хороша чертовка? «Настолько и даже лучше», — про себя отвечает Кирштейн, но вслух говорит следующее: — Так что, есть варианты? — Даже не знаю, чувак… Я всего один раз нашёл одну девчонку с тусовки, но это случайно было. Да и не стоило оно того. — Почему? — Ну, она, конечно, была богиней секса, но на лицо так себе. Маски, понимаешь? — он машет рукой перед своим лицом. — Плюс характер оказался мразотным, она искала себе богатого мужа, когда узнала, что я не миллионер, сразу спрыгнула. Короче, может, и не нужно никого искать. А там, глядишь, ещё пересечётесь… Ты, кстати, собираешься идти? — Нет. Точно нет. Было прикольно, хороший опыт, но больше я туда ни ногой. Поэтому и хочу найти… — Жан делает паузу, не решаясь произнести ни «его», ни «её». — Ладно, может, ты и прав. Дальше они обедают в тишине: Томас с кем-то активно чатится, а Кирштейн задумчиво жуёт, поглядывая в окно. Настроение после этого разговора на нуле, потому что он буквально чувствует необходимость найти Незнакомца. Он прекрасно понимает, насколько это бредовое желание и что реальность вполне может оказаться совершенно не такой, как его фантазии, но это превращается в какую-то зависимость. Каждую ночь он засыпает с мыслями о той вечеринке и почти каждую ночь не может удержаться, чтобы не подрочить. Все эти воспоминания и образы слишком… просто слишком. В конце концов, проходит полтора месяца безуспешных поисков (он толком ничего не знает о Незнакомце, он может вообще жить на другом конце страны), и Жан отчаивается. Строить свою жизнь вокруг патологически сильного желания найти парня, с которым он всего раз переспал на секс-вечеринке (даже если это было настолько хорошо) и чьего лица даже не видел, — не в стиле Кирштейна. А вот жить дальше, тайно лелея мечту повторить всё и даже больше, периодически уходя в свои фантазии, — вполне. Но его полностью затягивает обычная жизнь, в которой секс-вечеринки — это просто слова, всплывающие в разговоре. Остаются только яркие воспоминания и образы, врезавшиеся в сознание, ощущения и… Запах. Мята и что-то сладкое. Жан обошёл все знакомые магазины косметики и обнюхал все полки с парфюмом — женским, мужским, унисекс, — но так и не нашёл подходящее сочетание. В конечном счёте та волшебная ночь кажется просто невероятным сном и устойчивой сексуальной фантазией, с помощью которой он периодически сбрасывает напряжение. А ещё это становится каким-то отвратительным пунктиком: знакомясь с кем-то в баре, Кирштейн неизбежно сравнивает этого человека с Незнакомцем, и тот неизбежно выигрывает. Так что дрочка, ежедневные пробежки и периодические тренировки под чутким контролем Конни стали единственными вариантами физической активности. А работа, переезд матери к новому бойфренду, посиделки с друзьями, мелкие бытовые проблемы — всё это каруселью уносит Кирштейна дальше от той ночи. — Блять! — в сотый раз ругается Жан, пытаясь включить телефон. Это похоже на дурацкий фильм: он проспал, вчера не проверил телефон, в итоге он съехал с зарядки и отрубился ещё утром в машине. А подходящего провода ни у него, ни у ребят из офиса не было — он единственный из семи человек оказался обладателем айфона, а не андроида. С горем пополам он подзарядился во время ланча в кафе, и примерно в это же время ему позвонили из службы доставки и сообщили, что посылку с подарком маме привезут именно в этот вечер. И вот теперь, оказавшись наконец-то дома после сорокаминутного путешествия по пробкам, он обнаружил, что у них перебои с электричеством. — Да сука! — со всей злости он кидает мёртвый смартфон на диван. Судя по недовольному гулу жильцов, света нет во всём жилом комплексе. Очевидно, проблемы с местной подстанцией, и теперь неизвестно, когда они решатся. И чёрт с этим электричеством — курьер будет звонить ему, а он вне доступа. Было бы хоть десять процентов, он бы сам позвонил и попросил перенести доставку, доплатил бы за изменения условий, но это куда проще, чем потом мучиться с возвратами и прочим. Измерив гостиную шагами несколько десятков раз, Жан вздыхает и идёт к входной двери. Затем возвращается, хватает телефон и выходит из квартиры. Он ненавидит кого-то о чём-то просить: помочь всегда рад, но быть обязанным — нет. Однако ситуация исключительная, поэтому Кирштейн стучится к соседу, припоминая его имя. Марко. Точно Марко. Достаточно всего пары ударов, чтобы из мрака прихожей вынырнула высокая фигура со свечкой в руке. В тусклом оранжевом свете лицо выглядит немного зловеще, но парень удивлённо улыбается: — Э-э, привет… Жан, да? — Ага. Марко, привет! Слушай, можно у тебя одолжить телефон позвонить? Мой сдох, — в качестве доказательства он машет не реагирующим смартфоном с чёрным экраном. У Жана Кирштейна есть настоящий дар, благодаря которому он неплохо продвинулся по карьерной лестнице: он умеет общаться с людьми так, будто они хорошие приятели, даже если познакомились пару минут назад. И сейчас он изо всех сил применяет эту способность. — Оу, да, конечно… Но, может, проще одолжить тебе пауэрбанк? — лицо Марко озаряет более уверенная улыбка, и он скрывается в темноте на несколько минут. Возвращается уже с зарядным устройством в руке и протягивает Жану. — Блять, это же гениально… — изумлённо выдыхает тот, — я свой где-то проебал и новый так и не купил, — берёт пауэрбанк и добавляет, — спасибо. Я верну минут через тридцать, ладно? — Да, без проблем! У меня всегда два заряжено, мало ли что… — Ты к зомби-апокалипсису готовишься, что ли? — Да нет, просто были всякие ситуации, когда приходилось что-то выдумывать, — Марко снова смущённо улыбается. — Типа этой, — Кирштейн кивает, — ладно, я пошёл, надеюсь, что свет скоро дадут! Ещё раз спасибо! Ты правда очень выручил! — Удачи, — сосед машет рукой и вновь исчезает в квартире, ставшей похожей на чёрную дыру. Жан ныряет в свою, на ощупь находит провод и подключает телефон к зарядному устройству. Десять минут спустя он уже набирает номер службы доставки, приготовившись отстаивать свои права. В этом Жан Кирштейн тоже хорош — всё-таки он юрист. Однако, к его удивлению, когда он представляется и называет номер заказа, оператор сбивчиво начинает извиняться. — К сожалению, из-за сбоев на местной подстанции вышли из строя некоторые светофоры, поэтому наш курьер оказался в пробке и никак не успевает к вам в заданный интервал, — очевидно волнуясь, тараторит девушка. — Мистер Кирштейн, на какой день мы можем перенести вашу доставку? Наша компания приносит извинения за вынужденную отмену и готова осуществить доставку в любой удобный вам день и в любое удобное время. — Хм… Клара, — Жан надеется, что не перепутал имя, — всё в полном порядке. Я звоню как раз для того, чтобы перенести доставку. Из-за аварии на подстанции у меня тоже нет электричества, поэтому могут возникнуть проблемы, — мягко сказано, потому что он живёт на тринадцатом этаже. — Давайте в субботу после полудня, это возможно? — Да-да, конечно, мистер Кирштейн! Фиксирую перенос: двадцать второе мая, суббота, интервал с двенадцати до трёх. — Отлично, спасибо. — Вам спасибо за понимание! У вас остались какие-то вопросы? — Нет, спасибо. До свидания. — Всего доброго, — бодро говорит девушка, и Жан нажимает «отбой». Одной проблемой меньше. Индикатор на телефоне показывает уже 30%, а это значит, что есть вероятность услышать утром будильник и не проспать на работу. Он включает режим энергосбережения, понижает яркость до минимума и решает подождать ещё немного — до 50%, чтобы точно дожить до приезда на работу (в этот раз он не забудет взять с собой зарядку). Наконец, он снова стоит перед соседской дверью и тихонько стучит. — Вот, спасибо огромное! Очень выручил, — Кирштейн искренне улыбается и протягивает вышедшему Марко пауэрбанк. — О, уже всё? Быстро ты. — Ну я же сказал, что через полчаса верну… — Всё удалось уладить? — сосед опирается плечом на косяк и скрещивает руки на груди. — Ага, выяснилось, что и проблемы нет… Но ладно, главное, что всё теперь в порядке. — Супер, был рад помочь. Он улыбается и собирается вернуться к себе, но Жана вдруг посещает хорошая идея, которую он не может держать при себе: — Не хочешь зайти ко мне? Свеч нет, но есть виски и французское вино. Должен же я тебя как-то отблагодарить. — Оу… — кажется, Марко удивлён таким поворотом событий. — Ну, свет нам вряд ли дадут в ближайшее время, — задумчиво говорит он, — так что почему бы и нет? Я через пару минут приду, ладно? Марко оказывается классным парнем. Первое время он сильно смущается, но белое полусладкое расслабляет его и успокаивает Жана, поэтому они располагаются в гостиной с бокалами и болтают о всякой ерунде. В свете принесённых соседом свеч квартира кажется незнакомой и совершенно чужой, но всё равно какой-то уютной. Возможно, даже более уютной, чем в обычное время. У них оказалось немало общего: они оба любят научную фантастику и всё, что связано с роботами, киборгами и искусственным интеллектом, творчество Гильермо дель Торо (и оба были разочарованы, что вторую часть «Тихоокеанского рубежа» снял не он, хоть она и получилась довольно годной); у них одна любимая игра — «Детройт», и поэтому Жан предлагает поиграть как-нибудь, потому что на недавний день рождения купил новую приставку. — А чем ты занимаешься? — спрашивает Марко, делая очередной глоток вина. — Ничего интересного, решаю различные юридические вопросы в одной компании… Но мне нравится, люблю, когда торжествует справедливость и всё по закону. — А-а, — протягивает парень. — Теперь понятно, — на немой вопрос он отвечает с улыбкой, — сколько тебя ни видел, ты вечно в костюме. — О да, чёртов дресс-код. Терпеть не могу… Но что поделаешь, — Жан разводит руками. — Да ладно, тебе идёт, — Марко осекается, однако Кирштейн этого даже не замечает и посмеивается. — Спасибо, моей маме тоже нравится. А ты кем работаешь? — Архитектором, в небольшой конторе. Занимаемся проектированием жилых комплексов типа этого, — он рукой указывает вокруг себя. — Тоже мало весёлого, но платят нормально, в сравнении с Конкордом — точно. — С одной стороны, звучит максимально херово, а с другой, понимаю. Если бы можно было выбирать профессию не по зарплате… — мечтательно прикрывает глаза Жан. — Что бы ты делал? — Не знаю, может, играл бы в рок-группе, а может, был бы художником… В школе и тем, и другим увлекался, но потом всё отошло на задний план. А ты бы что выбрал? — Путешествовал бы, наверное… — Марко задумчиво смотрит в сторону окна, за которым мигают многочисленные огоньки огромного города. — Поехал бы в Индию или на Тибет просветляться, — он смеётся. Жан удивлённо поворачивается к нему, но не успевает ничего сказать, потому что парень, заметив его реакцию, начинает смеяться ещё громче и поясняет: — Шучу! Нет, я, конечно, интересуюсь йогой, буддизмом и всякими практиками, но это так, просто хобби. — Йогой, значит? — Ага, каждый вечер на балконе занимаюсь. Сейчас вообще кайф — тепло и так атмосферно… — А я бегаю по утрам, — хмыкает Кирштейн. — Ну и тренировки в зале, но это только потому, что мой лучший друг — тренер. Вот заставил меня недавно бросить курить, — он морщится. — Тебе, кстати, тоже не помешало бы, а то не достичь просветления. На лице Марко вырисовывается искреннее непонимание. — Э-эм… Не уверен, что правильно тебя понял… Но я не курю. — Ага, а дым с балкона — это…? Но вместо ответа Жан слышит снова заливистый смех и невольно улыбается тоже, хоть ещё и не знает, что сказал не так. — Это благовония! Я каждый вечер жгу специальные палочки! — сосед едва успокаивается и с усмешкой добавляет, — но если хочешь, можешь попробовать их скурить… Возможно, просветление наступит. Гостиная заполняется смехом, и обстановка окончательно разряжается. Жану не приходится вести себя так, словно они давние приятели, потому что ему действительно кажется, что они с Марко знакомы как минимум несколько лет. Он с удивлением узнаёт, что семья Боттов — итальяно-еврейского происхождения и у бабушки его соседа в Италии крохотная винодельня, которой сейчас управляет её старший сын — дядя Марко. В свою очередь, Жан рассказывает, что его мама — француженка, а у отца вроде как немецкие корни (если судить по фамилии), но он не вдавался в подробности, потому что семьи со стороны «моего папаши-ублюдка» для него не существует. — Он мать изводил, вечно всё не так, ревновал к каждому столбу… В итоге мама просто забрала вещи и меня, уехала от него, через суд добилась развода и запрета на приближение. А я после всей этой истории решил, что стану юристом. — Жесть… Сколько тебе тогда было? — Десять или около того. С тех пор я отца видел один раз — когда он судебный запрет нарушил. Ну и больше встречаться с ним не жажду. Он удивляется, что так легко рассказывает эту историю, по сути, незнакомому человеку, и ещё больше удивляется тому, что они с Марко прежде не общались, хоть и живут в соседних квартирах. Впрочем, мгновение спустя он вспоминает, что обычно он не шибко расположен к общению с соседями. Его максимум — не глядя поздороваться. Они сидят так довольно долго: Жану даже не хочется смотреть на часы. Но Ботт делает это за него — скользит взглядом по тусклому экрану смартфона и встаёт с дивана. — Уже почти два… Если сейчас не лягу спать, то завтра на работу заявлюсь только к полудню, — он виновато улыбается. — Так что спасибо за вечер, но я пойду, окей? — Да, конечно, мне тоже надо бы ложиться. А то никакой пробежки утром. — Ну, я не думаю, что ты сильно от этого пострадаешь… Марко хмыкает, поднимает несколько свечек, но одну оставляет на журнальном столике: — Путь будет, а то ещё врежешься в стену. — О, а я могу, спасибо! Они оба коротко смеются, и Жан чувствует, как непринуждённая атмосфера испаряется, заменяясь неловкой тишиной. Как прощаются соседи? Нужно пожать друг другу руки? Похлопать по плечу? Просто помахать? Но он не успевает решить эту дилемму, потому что Марко направляется к входной двери и выжидающе смотрит на него. Выпуская соседа, Кирштейн спрашивает: — Эй, увидимся же ещё? — Да, конечно, мы живём в паре метров друг от друга, — улыбается Марко, но в его улыбке сквозит что-то печальное. Когда он уходит, Жан на автомате моет бокалы (это какое-то проклятье, когда ты привык к посудомоечной машине) и умывается в темноте, погружённый в свои мысли. Он решает, что надо будет обязательно позвать Марко куда-нибудь, ну или просто поиграть вместе в приставку, и даже записывает это в заметки на телефоне, прежде чем лечь спать. На утро всё возвращается на круги своя: электричество снова дарит свет и энергию, и Кирштейн просыпается в потрясающем настроении. Завтракает, собирается на работу, где его ждёт очередной внезапной мозгодробительный проект, а пометка «Встретиться с Марко!» так и остаётся забытой.