Про двойки, весну и хороших одноклассников

Это странно не переставая воскрешать в голове образ того, о ком ещё пару недель назад даже не думал. Непривычно глупо улыбаться, залипая на чужие фотки в инсте, вновь и вновь прокручивая про себя так и не сказанное «я скучаю». Потому что Ваня правда скучает. За неделю Серёжа успел забраться в сознание слишком глубоко, так, что ничем не изгнать его, да и не хочется, если честно. Бессмертных сам себя не узнаёт, когда вместо сна по ночам печатает Серёже очередное сообщение с совершенно бессмысленным текстом, он смеётся над новыми селфи, переслушивает голосовые по несколько раз, вспоминает неловкие касания и улыбку такую тёплую и уже, кажется, родную. То ли весна так действует, то ли желание запрыгнуть в последний вагон и влюбиться так по-глупому, по-детски, почти с первого взгляда. И Ване нравится это чувство окрылённости, нравится замечать бабочек в животе и прятать смущённую улыбку и розовые щёки в подушку от очередной Серёжиной шутки. — Что, Ванечка, с девочкой переписываешься? — постоянно спрашивает бабушка, ставя на стол новую тарелку безумно вкусных пирожков. А Ванечке и ответить нечего. Ванечка сам как девочка влюбился. И сейчас, находясь уже долгую неделю в нескольких сотнях километров от Серёжи, он наконец осознаёт это. Это не страстная пылкая любовь до гроба, как в книжках или русских мелодрамах, это не что-то слишком взрослое, полное обязательств и правил, это совсем наивно и ещё пока не до конца понятно, так мимолётно, быстро и просто, как будто Ваня все семнадцать лет жил ради того, чтобы заметить прекрасного кудрявого одноклассника и за две недели беспрерывного общения влюбиться по уши, совершенно не жалея ни о чём. Обещанные Ваней три дня затягиваются в несколько раз, и Серёжа бешено скучает, потому что рядом нет зелёных глаз, в которых хочется утонуть, рядом нет самой чудесной улыбки на свете — рядом нет Вани. Пешков даже на уроках литературы перестаёт руку поднимать, желая ответить, он лишь сидит, грустно склонив голову над книгой, и прожигает взглядом пустующий стул рядом с собой. На самом деле Серёже до сих пор не верится, что это Ваня у него сейчас в закреплённых в Телеграме, не верится, что сам Бессмертных ему беспрерывно настрачивает сообщения, пытаясь развлечь во время скучных уроков. Если Ванечка ещё только пытается осознать свою симпатию, то Пешков уже давно с этим смирился и принимает свои бабочки в животе от одного взгляда как данность. Ваня запал в душу ещё классе в десятом на уроке физкультуры, который для Серёжи, совершенно далёкого от спорта и физической нагрузки, теперь кажется даже приятным. Пешков тогда решил понтануться перед новыми одноклассниками и пробежать стометровку, обогнав остальных, правда он совсем не учёл, что асфальт слишком сырой для бега, а шорты и камни на беговой дорожке — объективно плохое сочетание. Пара секунд ветра в ушах от быстрого старта, а потом дурацкий булыжник, коленки в крови и обеспокоенный взгляд одноклассниц. Но среди отворачивающихся девочек Серёжа вдруг заметил зелёные глаза, которые смотрели так трогательно и участливо. Ванечка тогда и до медпункта довёл, и о самочувствии каждые тридцать секунд спрашивал, придерживая совершенно забывшего о боли Серёжу сильными руками. Пешкову в тот момент было абсолютно плевать и на перекись водорода, которая шипела и пенилась на открытых ранах, и на порванную майку, и на ворчащую медсестру — он неотрывно смотрел на Ваню, который подбадривал и улыбался постоянно, говоря, что всё будет хорошо. Несколько дней Серёжа собирался с мыслями, чтобы подойти к новому однокласснику, потому что былая смелость и абсолютная уверенность в себе вдруг испарились куда-то, стоило только Ване оказаться рядом. И через неделю долгих раздумий и взвешиваний за и против Пешков всё же решился задать банальный до безумия вопрос про то, где Ванечка новые кроссовки купил — ничего оригинальнее влюблённый подростковый мозг придумать не смог. Но только Серёжа коснулся чужого плеча, как его почти грубо одёрнул вечно трущийся рядом с Ваней Ярослав: — Серый, погоди, тут смотри какое дефиле, — указывая на одинадцатиклассниц в коротких юбках, воскликнул восхищённый Ярик. Пешков пару секунд постоял, наблюдая за Ваниным взглядом, устремлённым всё на тех же девочек, и ушёл восвояси, губы поджимая и ногтями до боли впиваясь в ладони. Тогда стало больно и неприятно, маленькое, впервые влюблённое сердечко разбили на части. В те времена хотелось всё утрировать и гиперболизировать, вот Серёжа и начал курить свой вишнёвый чапман, «подходит под жизненный вайб», — говорил он, отмахиваясь, пытался найти утешение в алкоголе и других красивых мальчиках. Но вовремя понял, что с этим пубертатным безумием стоит заканчивать — всё же глупо впадать в депрессию из-за какого-то красивого одноклассника, который совершенно неожиданно оказался натуралом. Но Ваня от этого менее привлекательным не стал, и Серёжа всё ещё продолжал наблюдать за ним со своей последней парты, в скетчбуке наброски Ваниного портрета тонкими линиями выводил и начал много читать, спасаясь от такой ужасной первой невзаимной любви. А тут, когда уже страсти в душе поутихли, Ваня вдруг сам подошёл ещё и сесть рядом захотел. Внутри всё вспыхнуло с новой силой, и на этот раз Пешков решил не сдаваться просто так, всё же спустя полтора года можно эту влюблённость воспринимать адекватнее, да и сам Ваня, кажется, уже не так сильно интересуется девочками в коротких юбках. — Серёж, я завтра прилетаю в обед, прикинь, — говорит довольный Ваня, прижимая к уху телефон посильнее и закидывая в рюкзак раскиданные по квартире вещи. — Офигеть! Круто, очень круто, Вань. Хочешь встречу? — скорее риторически спрашивает Серёжа — он сам уверен, что плюнет на всё и поедет встречать Ваню хоть на вокзал, хоть в аэропорт, да на другой конец света. — Да не заморачивайся, после уроков встретимся, — отнекивается Ваня — слишком не хочется лишний раз напрягать Серёжу. — Ты охуел или что? Я скучал типа, встретиться хочу, — и замолкает неловко, поняв, что взболтнул лишнего, — ой, ну в смысле… — Я тоже скучал, Серёж, — на лице улыбка глупая, и наконец сказанные слова звучат самой лучшей мелодией на свете. А потом у Вани всё как в тумане: бабушкины крепкие объятия и напутствия на прощание, рюкзак, заполненный домашней стряпнёй, вид из самолёта, несколько часов в небе, и наконец взгляд цепляется за копну пушистых кудрей в зале ожидания, и Ваня невольно переходит на бег. Руки почему-то сами раскрываются для объятий, и он утыкается носом в тёплое плечо, вдыхая уже такой знакомый аромат табака и одеколона. — Ты это… — нехотя выпуская из своих объятий, пытается собрать слова в предложения Серёжа. — Как долетел? — Да чё там лететь-то, трёх часов не было. В общем, круто всё. — А, ну супер, — Пешков как-то смущённо смотрит на Ваню, как будто всё ещё не веря в его реальность. — Я, кстати, пока там у бабушки зависал начал этих твоих «Отцов и детей» читать. — Серьёзно? Вау, Вань. — Пока знания свежи, не хочешь позаниматься? —он улыбается неловко и ждёт ответа. — Да, конечно. Тебе же, наверное, сначала домой надо? — Я заскочу на полчасика, а потом весь твой, — Ваня подмигивает игриво, цитируя недавнюю Серёжину фразу. — Ну раз весь… — Весь, Серёж, весь, — и он позволяет себе коснуться чужих кудрей, таких мягких-мягких, немножко спутанных от ветра. Заходя домой, Ваня скидывает рюкзак, даже не пытаясь начать его разбирать, бросает маме короткое «привет» и снова собирается в спешке. — Ванюш, ну куда ты сейчас пойдёшь? Давай пообедаем, я там твой любимый куриный суп сварила, — заботливо хлопочет мама, всеми силами пытаясь уговорить сына отдохнуть. — Не, мам, вечером, всё вечером. Мне щас к Серёже надо, литературу делать, ты же сама мне вечно мозги со своим красным аттестатом промываешь. — А Серёжа в литературе разбирается? — Ты не представляешь, как он в ней разбирается. Я никого умнее не видел, — восхищённо тараторит Ваня уже на пороге. — Здорово как, ну ты приводи его, хоть чаем твоего нового репетитора напою. — Обязательно, мам, когда-нибудь приведу. И с довольной улыбкой на лице Ваня вылетает на улицу, подставляя лицо весенним солнечным лучам. В наушниках играет что-то преувеличено весёлое, а где-то за спиной, кажется, крылья появляются — настолько хочется поскорее вновь увидеть знакомое лицо и совершенно случайно коснуться чужой руки. — Вот это ты быстрый, — удивлённо говорит Серёжа, открывая входную дверь. — Так это… Стремлюсь к знаниям. — А, ну раз к знаниям, — Пешков улыбается понимающе и снова приглашает жестом в свою комнату. — Давай сразу, если ты поспать пришёл, то добро пожаловать на кровать — на диване я тебе больше мучиться не дам. — Никаких спать, Сергей, у нас между прочим ответственная задача — подготовить доклад по творчеству Сергея Ивановича Тургенева, — с гордостью заявляет Ваня, плюхаясь на маленький диванчик. — Вань, он Иван Сергеевич. — Тёзка значит, запомню. О-о-о, так это типа как ты и я. Иван и Сергей, прикольно, да? Серёжа смех сдержать не может, глядя на наивного Ваню, только что совершившего гениальнейшее открытие. Он подходит к стеллажу и аккуратно пробегается кончиками пальцев по ровному ряду корешков, захватывая нужную книгу. — Сколько ты уже успел прочитать? — Ой, ну… — тянет Ваня, почёсывая затылок, — страниц десять, может двадцать. — Ясно всё с тобой, — присаживаясь рядом, говорит Серёжа. — Смотри, у меня тут есть закладочки всякие, тут цитаты самые запоминающиеся, моменты важные и всё такое. Давай щас быстро по ним пробежимся, ну я тебе и перескажу всё заодно, ты же сам дочитать этих несчастных «Отцов и детей» только к следующему году сможешь. — Сергей, вы просто самый лучший, знали? Серёжа усмехается и раскрывает книжку на первой странице, бегло пробегаясь взглядом по тексту. Он вкрадчивым голосом, который Ваню так успокаивает и даже завораживает, начинает рассказывать про главных героев, про их проблемы, про Базарова и нигилизм, про конфликты и разногласия. Бессмертных слушает внимательно и даже проникается, никогда ещё литература не была такой интересной. Ваня не замечает, как его голова случайно оказывается на чужом плече, и он чувствует, как совсем близко бьётся Серёжино сердце, как смешные кудряшки щекотят шею и как внутри разливается желание продлить этот момент навсегда. — Ну вот, а в конце Базаров умирает от тифа, но в этом тоже есть определённая задумка Тургенева, — заканчивает Пешков, осторожно подбирая ноги под себя, чтобы не спугнуть Ваню, который так уютно устроился на его плече. — Ты ещё там что-то про цитаты говорил, давай их почитаем, — шепчет куда-то в шею, вызывая кучу мурашек, которые безостановочно бегают по Серёжиному телу. — Тут их много, давай наугад любую открывай, — он протягивает закрытую книгу Ване, специально касаясь чужой руки своей. — Вот эту розовую хочу, — Ваня останавливается пальцем на закладочке и аккуратно раскрывает книжку на нужном развороте. Он щурится, выискивая подчёркнутые строки, и читает едва слышно: — Нечего мешкать; мешкают одни дураки да умники. — А мы с тобой похожи на дураков? — Из нас что дураки отвратительные, что умники. Ваня поднимается с чужого плеча и заглядывает в карие глаза, как будто желая прочитать там ответ на вопрос, который слишком давно сидит на подкорке. Серёжа улыбается краешками губ и смело встречает затуманенный взгляд напротив. — Тогда не будем мешкать? — согласный кивок в ответ и глубокий вдох. Мир замирает вместе с сердцем, которое перестаёт отсчитывать удары, всё вокруг теряет очертания, расплываясь в мечтательной дымке. Есть только Ваня, который смотрит неуверенно из-под полуопущенных ресниц и корпусом подаётся вперёд, скорее на уровне инстинктов, чем осознанно. Серёжа голову вбок наклоняет, последний раз заглядывая в чужое лицо, — вместо зелени в глазах лишь чернота расширенных зрачков, смешанная с полным согласием и лёгким смущением. Пешков ещё раз набирает в лёгкие побольше воздуха и легонько касается чужих губ своими, робко так, со всей нежностью и влюблённостью, которая слишком долго томилась в сердце. Спустя мгновение Ваня чуть смелее на поцелуй отвечает, ближе двигается и руками зарывается в непослушные кудряшки, перебирает их, пропуская между пальцев и полностью теряясь в ощущениях. Серёжины руки на собственных плечах так хорошо ощущаются, его губы на вкус всё та же вишня и ещё леденящая мята — взрывной коктейль, который ударяет в голову и остаётся внутри невесомым ощущением абсолютного умиротворения. Распадаться на молекулы от одного касания — так только с Серёжей можно. Затмевать разум собой, не давая шансов на отступление, — в этом весь Ваня с его холодными пальцами, скользящими по шее, и улыбкой сквозь пелену поцелуя. Теперь «я скучал» красной строкой пробегает и без слов, потому что всё как-то само собой понятно становится. Для того, чтобы до конца убедиться в том, что это не шутки собственного сознания, Ване потребовалась неделя раздумий и одно слишком смело сказанное «Тогда не будем мешкать?». А Серёже достаточно было чужой головы на своём плече и лёгкого румянца на щеках. Для того, кто знает сотни произведений, не составит труда прочитать ещё одну открытую книгу под названием Ваня. Потому что Бессмертных совершенно не умеет прятать свои переживания, у него на лице и симпатия, и сомнения, и абсолютно точное «да» на все Серёжины действия. — Знаешь, — возвращая свою голову обратно на чужое плечо, говорит Ваня, — что-то в этом твоём Тургеневе есть, не зря же он Иван Сергеевич. — Ну раз что-то есть, значит, ты с двойным энтузиазмом сейчас сядешь и под моим чутким наблюдением напишешь пару страничек докладика, а послезавтра с ещё большим воодушевлением расскажешь его Светлане Михайловне. Ваня даже возражать не собирается, а лишь принимает из Серёжиных рук ноутбук и, открывая ворд, пишет заголовок. Пешков надиктовывает текст, пока Ваня с умным видом печатает и иногда задаёт вопросы, периодически забывая то фамилии героев, то их имена. — Вот скажи мне, почему тут трое Кирсановых, мне зачем столько? — возмущается Бессмертных, в третий раз путая сына с отцом и дядю с братом. А Серёжа опять разжёвывает, кто есть кто и почему их должно быть трое. Пешкову смешно наблюдать за Ваней, который к вечеру уже перестаёт совсем что-то понимать и лишь бездумно пишет то, что Сергей сочтёт нужным. Его ещё пару раз заставляют этот доклад перечитать, чтобы до конца убедиться в том, что все усилия были потрачены не зря и послезавтра Бессмертных исправит свою списанную двойку на почти заслуженную пятёрку. И послезавтра Ваня на самом деле выходит из кабинета литературы до ужаса довольный, тряся смятыми листками доклада. — Ты прикинь, она меня ещё и похвалила, — воодушевлённо восклицает Бессмертных, почти наскакивая на Серёжу в порывах радости. — Ну ещё бы, не зря же мы два часа с этим докладом ебались. — Мы с ним не ебались, а целовались, выражайтесь, пожалуйста, правильно, а то нас не так поймут, — слишком довольный Ваня, даже не следит за тем, что слетает у него с языка, он почти подпрыгивает на месте и снова по привычке треплет Серёжины кудряшки. Но эйфория от первой в полугодии пятёрки по литературе и неожиданного поцелуя как-то быстро проходит. Розовые очки начинают спадать с Ваниных глаз, когда он, случайно проходя мимо мальчиков из параллели, слышит до жути мерзкие шутки про геев, которых эти несмышлёные предпочитают называть пидорами. Ване неприятно и обидно, а ещё страшно, ведь мысленный гей-радар, оказывается, у него совершенно отсутствует, раз сам Ванечка с таким энтузиазмом целовал Серёжу ещё несколько дней назад. Он не хочет слышать такое в свой адрес, не хочет, чтобы ему вслед кричали «пидор» и смеялись за спиной. Ваня просто хочет утонуть в чужих тёплых объятиях и сбежать из этого жестокого мира, но как сложно, когда именно эти тёплые объятия и становятся причиной жестокости окружающих. Ваня возвращается в кабинет слишком потерянный и благодарит вселенную за то, что у Серёжи сегодня пробник и на уроках его не будет. Невозможно смотреть в чужие глаза с таким испугом, это низко бояться своих чувств, думает Ваня, но от этого не перестаёт воспринимать всё так утрировано пугающе. — Вань, с тобой всё ок? Чё грустный такой? — спрашивает Саша, который слишком хорошо умеет различать все эмоции друга. — Да не, нормально всё, устал просто. — А врёшь зачем, ты меня за придурка не держи, ладно? Я тебя как облупленного знаю, говори, что случилось. — Я… Да не могу я, блять, ничего сказать, — Ваня жмётся к стенке, озираясь по сторонам. — Ты нормальный вообще? Я тебе кто, может чел с улицы или просто знакомый какой-то? Вань, мы собой сколько общаемся, сколько всего вместе прошли, и ты сейчас думаешь, что я просто так оставлю тебя с проблемами? — Саша друга за плечи хватает и трясёт, пытаясь привести его в чувства. — Хочешь, свалим с этой истории и пойдём всё нормально обсудим? Можно к Ярику залететь. Ваня кивает обречённо и медленно складывает вещи в рюкзак, готовясь к исповеди перед друзьями. — А в честь чего пир, а? Вы ж, отличники ебаные, с уроков под страхом смертной казни не свалите, а тут, глядите, чудо свершилось, — усмехается Ярослав, пробегаясь взглядом по полкам в КБ. — Вань, покрепче что-нибудь? — игнорируя саркастические вопросы Ярика, интересуется Саша. — Не надо крепче, я нормально соображать хочу. Они выходят из магазина с пакетом, в котором постукивают шесть бутылок сидра, и направляются к дому Ярослава. Саша пытается шутить, разбавляя атмосферу, Ярик ржёт как бешеный, изображая клоуна, — в общем, они делают всё, чтобы Ваня дальше в свой тильт не уходил и сохранял нормальное расположение духа. Сидеть за кухонным столом с друзьями, с которыми ты знаком вечность, и собираться им признаваться в том, что тебе нравится мальчик, странно и страшно, но по-другому видимо никак. — Ты долго будешь эту несчастную бутылку крутить? Давай рассказывай уже, — торопит Саша, сгорая от любопытства и нетерпения. — Да ну как я должен это вам рассказать? — Как есть, Вань. Руби с плеча и всё, как нехуй делать, — говорит Ярик, осушая свою бутылку. — Как нехуй делать значит… Ну мне типа… Как сказать, вроде Серёжа нравится и мы целовались и… — Ваня запинается на каждом слове и снова краснеет, совсем как провинившаяся девочка перед родителями. — Ну я ж тебе говорил, что до выпускного пососутся, с тебя желание, Санёк, — Ярослав откровенно смеётся, радуясь своей победе в споре, о котором Ваня даже не догадывался. — Вы чё? Вы… — Ага, Вань, тут к гадалке не ходи, всё ясно. На вас с Пешковым посмотри, прям Ромео и Джульетта, но Джульетта, кстати, ты, — отвечает Саша, — поэтому я думал, что вы до лета дальше держаний за ручки не зайдёте. — Какие нахуй Ромео и Джульетта? Они оба сдохли в конце. — С кем поведёшься… Смотрите, Ярослав, он уже в литературе разбирается не хуже своего бойфренда. Нам тоже надо кого-нибудь подыскать — у меня вот с химией проблемы, кто у нас в ней шарит? — Абсолютно солидарен с вами, Александр. Мне кажется, они нашли друг друга, и теперь литературу мы списывать будем у нашего многоуважаемого Ивана. — Вы цирк свой закончите разводить, нет? — возмущается Ваня, наблюдая за очередной сценкой в стиле КВН от любимых друзей. — А грустный-то ты чё был? — вновь принимая серьёзный вид, спрашивает Саша. Ваня в стул вжимается от смущения, ему не хочется говорить, что он просто боится быть обсмеяным, боится осуждения общества, которое на самом деле не должно вообще иметь никакого влияния на его личную жизнь. — Быть пидором как-то не очень весело, — грустно усмехаясь, шепчет Ваня и глаза отводит в сторону. — Стопэ, Ванёк, пидор это не про ориентацию. Для того, чтобы стать геем не обязательно быть пидором, уяснил? — иногда Ярик говорит исключительно умные вещи, что даже Саша на эту реплику бросает взгляд полный уважения. — Давай с начала. Тебе нравится Серёжа, так? — Так. — Ты нравишься Серёже, так? — Ну, наверное, так. — Тебя беспокоит только то, что подумают об этом окружающие? — продолжает допрос Саша. — Да я сам ещё не успел всё осознать. Это так резко, непривычно, я же типа никогда даже не думал, что мне могут не только девочки нравиться, а с Серёжей всё быстро закрутилось… — под конец фразы Ваня расплывается в мечтательно улыбке, рисуя в голове образ чудесного Серёженьки. — Да почему ты всё пытаешься подогнать под какие-то рамки? Вань, тебе семнадцать, ты молод и глуп, так живи, блин, на полную. Радуйся, что вы нашли друг друга, что у вас всё так быстро и просто. Не ищи проблем там, где их нет. — Серьзно, Ванёк, Саня супер умные вещи говорит, — даже вечно смеющийся Ярик сейчас выглядит слишком серьёзно. — У нас же типа последний год детства к концу подходит, поэтому не будь ебланом и не проеби сейчас всё из-за выдуманной хуйни. Ване после этого разговора становится как-то легче. Саша с Яриком смогли убедить в том, что все его сомнения — это просто выдумка влюблённого мозга, который предпочитает отключаться в самые неподходящие моменты. Ване комфортно просто находится рядом с Серёжей, переплетать свои холодные пальцы с его тёплыми под партой, прячась от внимательного взгляда учителей; ему нравится вновь и вновь слушать про интересные книги и делать вместе доклады, всё ещё исправляя двойки в электронном дневнике; Ване нравится запах вишнёвого чапмана и Серёжиных ванильных свечек; нравится засыпать на маленьком диванчике под мягкие поглаживания по голове. Гулять под майским солнцем, получая дозу витамина Д, стало привычкой, точно так же, как сидеть после уроков в Серёжиной квартире, нарешивая варианты ЕГЭ. — Серёж, ну пожалуйста, давай хоть немного отдохнём, а? — привычно капризничает Ваня в один из вечеров и голову свою на чужое плечо кладёт, глазками щенячьими смотря умоляюще. — Так ты ж вообще ничего не решил, какой тебе отдых? — Я не понимаю тут нихуя, никогда не любил эту стереометрию. Всё вроде слишком просто, а я всё равно додумать не могу. — Дай посмотрю, — Серёжа двигает к себе листок с вариантом и внимательно разглядывает нарисованный Ваней чертёж. — Ты чё тупишь, дорогой? Тут же треугольники равнобедренные, типа углы накрестлежащие, а эти прямые параллельные, — абсолютно уверено говорит Пешков. — Пиздец, это ж, блять, элементарно, я просто хуею с себя сегодня… Стоп, а ты-то как? Ты же геометрию вообще терпеть не можешь, даже теоремы с восьмого класса просил объяснять… — Серёжа на это умозаключение лишь улыбается глупо и плечами пожимает, принимая самый невинный вид. — Хочешь сказать, ты всегда всё понимал и пиздел мне, а я, как идиот, уже полтора месяца тебе сижу объясняю, кто такая секущая и биссектриса. — Ну, может быть, я чуть-чуть приврал, кто такая биссектриса и почему она крыса, я помню. Просто ты такой воодушевлённый, когда про свою эту математику рассказываешь, я не мог себе отказать в удовольствии. — Сергей, да вы просто… У меня слов нет, — Ваня показушно губки надувает и отодвигается подальше. — Ну, Ванюш, только не обижайся. Я согласен на перерыв, если хочешь, вообще можем фильм посмотреть, а не это вот всё, — он обводит взглядом стол, заполненный разбросанными вариантами ЕГЭ, раскрытыми сборниками и кучей канцелярии. — Так уж и быть, я сегодня добрый, — довольно говорит Ваня себе под нос, радуясь, что всё-таки добился своего. Серёжа включает на ноутбуке какую-то заезженную подростковую мелодраму от Нетфликс и удобно устраивается у Вани на груди, аккуратно теребя пальцами край футболки. — Блять, какие же они глупые, я в ахуе, — переодически восклицает Бессмертных, отрывая взгляд от экрана. Он эти фильмы смотрит только ради Серёжи, который почему-то умещает в себе любовь к классической литературе и наитупейшим достижениям мирового кинематографа. — Она просто влюбилась, почему сразу глупая? — Блять, какое тут «влюбилась», они же знакомы два дня, и она уже готова ему дать, ну сюр какой-то. — Мне кажется, если реально чувствуешь, то не важно два дня или год, тут же дело в доверии, да? — Серёжа замирает вдруг, совершенно не замечая, как ушёл от темы фильма и рассуждает уже не о главной героине, а о себе самом. Ваня абсолютно точно понимает, к чему клонит Пешков, понимает, что вроде как тоже должен этого хотеть, но внутренний трус, который выползает в самые неподходящие моменты, вечно всё портит. Ему просто нужно время на то, чтобы до конца привыкнуть к этому новому чувству внутри, которое рождается каждый раз от одного взгляда на Серёжу. — Серёж, — он накрывает чужую ладонь своей, пристально вглядываясь в карие глаза, — дело не в доверии, а в… Ну типа в готовности ко всему этому и… — Я понимаю, Вань, всё хорошо. Ты не подумай я не давлю, вообще случайно вырвалось, прости, — он виновато смотрит, крепче сжимая Ванину руку в своей. В суматохе последних школьных будней Ваня даже забывает об этом разговоре. Он помогает Серёже выбрать бабочку, подходящую к костюму, разучивает стишки на последний звонок, вечно успокаивает маму, готовую разреветься от одного взгляда на так быстро повзрослевшего сына. В небо улетают разноцветные воздушные шарики, на рубашке ярким пятном выделяется красная ленточка с гордой надписью «выпускник», а где-то в сердце немного щемит от осознания, что этот этап жизни пройден. Больше не будет школьных звонков, не будет столовских пицц и двоек, которые, кстати, Бессмертных за несколько дней до последнего звонка успел исправить. Теперь на странице дневника красуется ровный ряд пятёрок, и счастливый Ваня просто радуется тёплому майскому дню, улыбаясь краешком губ Серёже, который болтает с учительницей по литературе. — Хочешь, мы сбежим отсюда и пойдём… — задумывается Пешков, — ну допустим, на крышу. Пить шампанское и провожать детство отдельно от всех, как тебе идея? — Щас с Саньком и Яриком попрощаюсь и хоть на край света, — довольно отвечает Ваня, стягивая с себя надоевший галстук. Это, оказывается, так просто смотреть на мир с высоты птичьего полёта и прижиматься плечом к Серёже, который задумчиво разглядывает многоэтажки. Абсолютно плевать на ЕГЭ, которое через несколько дней, плевать на начинающийся дождь и сильный ветер — есть только тепло чужого тела и ощущение полной влюблённости, которое с каждым днём всё усиливается. Ваня не скажет три заветных слова и не будет что-то обещать, он просто покрепче обнимет и уткнётся носом в тёплую Серёжину шею, на грани слышимости шепча «так хорошо». А потом долгий июнь, полный нервов, исписанных чёрных гелиевых ручек и наконец сданного ЕГЭ. Ваня не верит, потому что восемьдесят баллов по каждому предмету это ну очень хорошо, а Серёжа обнимает крепко-крепко, когда Бессмертных последний раз вводит код региона и номер паспорта для того, чтобы посмотреть результаты. — Знаешь, это всё так странно и, наверное, глупо, — рассуждает Ваня, застёгивая рубашку на последнюю пуговицу. — Вот типа я сдал это ЕГЭ, хорошо сдал, между прочим, — самодовольно добавляет он, — через полчаса у нас выпускной, а потом что? Я же совершенно не представляю, что делать дальше. — Вань, а дальше жить и продолжать радоваться каждому дню. Там впереди много всего интересного… — пока Серёжа говорит о чём-то высоком, убеждая Ваню, что всё будет хорошо, Бессмертных непроизвольно залипает на Пешкова, который стягивает с себя футболку, чтобы переодеться. — Ты меня слушаешь вообще, нет? А Ванечка слушает, но не слышит, потому что в голове всплывает сказанное когда-то Серёжей «Тогда не будем мешкать». Совсем скоро начнётся взрослая жизнь, полная сложностей и кучи всего непонятного, но сейчас прямо перед Ваней стоит такой родной Серёжа, который почему-то совершенно не торопится надевать рубашку, а лишь следит с ухмылкой за жадным взглядом зелёных глаз. Мешкать не хочется, хочется спрятать все страхи подальше и больше не бояться. Потому что с каждым новым днём, проведённым рядом с Серёжей, Ваня всё больше убеждается, что не просто готов, а хочет стать чуть ближе. Когда ещё, если не сейчас, перед самым долгожданным и ответственным моментом за все одиннадцать школьных лет? — Слушай, а получается Базаров с Одинцовой так и не поебались? — говорит Ваня с издёвкой, понимая, что его откровенное любование чужим торсом спалили. — А ты предлагаешь исправить их ошибку? — в голосе сомнение, а в глазах уже дикое, ничем не прикрытое желание. — Именно это и предлагаю, — Ваня щурится, подходя чуть ближе, и пальцем цепляет кудряшку, крутит её и смотрит так дерзко, с вызовом, как будто пытаясь доказать не только Серёже, но и самому себе, что реально больше не боится и готов на всё. — Вань, ты уверен? — Я же говорил, что здесь дело не в доверии, я тебе всегда доверял. Тут просто нужно почувствовать, что ты реально хочешь. — Ты хочешь? — Ты передо мной щеголяешь полуголый, как я должен не хотеть? Серёжа улыбается и перехватывает Ванину ладонь, притягивая его ближе к себе. — Я может специально, — шепчет едва слышно в поцелуй и хватает за тонкую талию. Ванечка жмётся всем телом к Серёжиной оголённой коже и языком почти смело чужой рот исследует, пока пальцы невесомо чертят узоры на спине. Мурашки от этих касаний безостановочно бегают, и Серёже это всё так нравится. Потому что он всегда мечтал зайти чуть дальше, чем просто поцелуи. Хотелось на чужой шее засосы оставлять в порывах страсти, прижимать к себе ближе, чем дозволено, и влюбляться ещё сильнее, потому что такой Ваня, податливый и нежный, просто с ума сводит. Возбуждать Серёжа умеет лучше всех, это Ванечка сейчас на практике усваивает, потому что тёплые руки под тонкую ткань футболки забираются и по линии живота опускаются чуть ниже. Это неожиданно и от этого ещё более приятно, поэтому Ваня едва уловимый стон в чужие губы издаёт и льнёт ближе, хотя ближе уже некуда. — Вань, последний раз, ты точно готов? — Пешков, боже, будь человеком и стяни уже с меня эту одежду, — Ваня недовольно мочку Серёжиного уха кусает и зализывает тут же, оставляя дорожку поцелуев вниз по шее и дальше к ключицам. Сергею второй раз повторять не надо, он цепляет кончиками пальцев футболку и одним движением оставляет Ваню без верха. Вздох восхищённый сдержать не получается, когда взгляд падает на подтянутый живот с кубиками пресса и часто-часто вздымающуюся грудь. Раньше Пешков себя всегда одёргивал, когда Ваня при нём переодевался, понимал, что просто сдержаться не сможет, если увидит то, что пока сам Бессмертных показывать открыто не готов. У Серёжи вся комната вокруг расплывается в дымке возбуждения, есть только Ваня с зрачками до невозможности расширенными, его дыхание прерывистое и всеобъемлющая нежность. Потому что Пешков любит так, как никогда и никого не любил, убеждаясь в реальности этого с каждым днём, проведённым с Ваней рядом. И сейчас в своих касаниях робких он всю нежность и влюблённость передать пытается, потому что Ванечка достоин только лучшего. Серёжа носом холодным по плечу чужому ведёт, вдыхая любимый запах, а руками аккуратно так, почти не касаясь, шнурок на спортивных штанах развязывает, то и дело поглядывая на Ваню, чтобы в случае чего остановиться. Но Бессмертных останавливаться не планирует, у него эйфория и желание, гормоны счастья заполнили весь кровоток и безостановочно разгоняют красную жидкость по телу, отдаваясь внутри нескончаемым удовольствием. От этой испепеляющей нежности Ваня рассыпается на мелкие частички, совершенно не боясь ничего, потому что Серёжа обязательно потом соберёт его обратно по кусочкам своей заботой и любовью. А серые спортивки ненароком отлетают в сторону окна, но до них уже никому нет дела, потому что Серёжа всё ещё не верит в реальность происходящего, Ваня слишком волшебный для того, чтобы быть настоящим. А когда он глазами своими прямо в душу заглядывает, Пешков окончательно забывает обо всём. Потому что в зелёных омутах явно читается не только желание и страсть, смешанная с возбуждением, но и доверие полное, и, кажется, что-то похожее на первую настоящую любовь. Серёжа Ванины боксеры вниз стягивает, даже не дразнит совсем, хотя так и тянет сквозь взмокшую ткань пальцами провести, почти не касаясь. Потому что доверие предавать совершенно не хочется, потому что с таким Ваней Пешков просто обязан быть самым нежным. И он разворачивает Ванечку к себе спиной, крепко держа за талию, потому что сам Ванечка на ватных ногах уже еле стоит и целиком и полностью отдаётся во власть сильных рук. Серёжа какие-то милости на ушко шепчет, параллельно выцеловывая бледную кожу на тонкой шее, а рукой, чуть сдавливая, вверх-вниз по вставшему члену скользит. Ваня дышит рвано и стоны уже даже не пытается сдерживать, потому что Серёжа, кажется, только этого и добивается. Но Пешков останавливается и, как бы извиняясь, Ваню медленно в губы целует, растягивая удовольствие, и начинает копошиться, суетливо ища что-то на полках огромного шифоньера. Тюбик со смазкой и маленький шуршащий пакетик летят на диван, а Серёжа Ваню за руку крепко хватает и сам на мягкий диванчик плюхается, усаживая Бессмертных к себе на колени. Иванушка не как в сказке, не дурачок совсем, он ноги свои длинные разводит пошире, упираясь коленями поудобнее, и всем весом на Серёжу опирается. Ванины холодные руки с ноготками длинными слишком ощутимо сжимают плечи, пока Пешков один палец ко входу подставляет а второй ладонью спину оглаживает, снова шепча на ушко все существующие комплименты на свете. Ванечка их как никто другой заслужил, он ойкает чуть слышно, но просит продолжать, когда внутри себя чувствует что-то постороннее. Серёжа нежно-нежно всё делает и свободной рукой опять на член чужой опускается, пытаясь сгладить неприятные ощущения. У Серёжи у самого член уже болезненно в ширинку джинс упирается, потому что Ваня ёрзает на коленках и всё чаще дышит, иногда разбавляя тишину комнаты стонами приглушёнными. Пешков нужный угол находит и после второго пальца третий вводит, чуть резче толкаясь внутрь, Ванечка от таких движений глаза до белков закатывает и в спине прогибается, ближе к Серёже прижимаясь. — Веришь или нет, но я готов кончить от одного твоего вида, — совершенно искренне говорит Сергей, останавливаясь взглядом на раскрасневшемся личике напротив. — Верю, Серёж, я тоже, — сдавленным голосом хрипит Ваня, вновь утягивая Серёжу в поцелуй. Губы чужие для Бессмертных — спасительный кислород, лучшее, что случалось с ним. Он ни с кем так не целовался, на грани всепоглощающей нежности и трепещущего внутри возбуждения, так, что пресловутые бабочки оживают в животе. Серёжа одним движением перекладывает разомлевшего Ванечку спиной на диван, чтобы любоваться его щёчками краснеющими и глазками, которые бегают из стороны в сторону от смущения. Пешков джинсы с себя быстро стягивает вместе с боксерами, кидая их куда-то на пол, и переплетает Ванины пальцы со своими, улыбаясь счастливо. Ваня кивает, давая зелёный свет на всё, и Серёжа головку ко входу подставляет, входит медленно-медленно, сильнее сжимая вечно холодные Ванины руки. Ваня пальцы на ногах поджимает, но расслабляется тут же, когда Пешков губами касается щёк алеющих, оставляя невесомые поцелуи на прелестном лице. — Ты… Ты можешь быстрее, — задыхаясь на каждом слове, произносит Ваня и в спинке так изящно прогибается, ещё шире разводя ноги. Серёжу от надрывистого голоса и зашкаливающего стука сердца в ушах просто уносит. Он руками чужую талию обхватывает и толкается глубже, откидывая голову назад от подступающего удовольствия. Ваня смотрит, как тёмные кудри спадают на широкие плечи, и мысленно восхищается таким Серёжей, он готов плавиться от умелых касаний и сдавленного шёпота из полуоткрытых губ. Ваня лучше, чем пожизненная подписка на Порнхабе, он нежнее только распустившегося цветка, прекраснее всех натурщиц для художников эпохи Возрождения. Встречаясь с затуманенным взглядом зелёных глаз, Серёжа умирает и тут же воскресает, не переставая делать размеренные толчки и срывать с чужих губ откровенные стоны. Глубокий вдох и Ваня замирает, прикрывая глаза и крепко-крепко сжимая Серёжины ладони в своих. На его лице чистейшая невинность и благодарность, он абсолютно не жалеет ни о чём и улыбается краешками губ, пребывая в полной эйфории. Пешков от одного Ваниного вида готов визжать, хочется навсегда в памяти запечатлеть такого Ванечку, довольного и целиком и полностью Серёжиного. — Ты лучшее, что случилось в моей жизни, Вань, — последний размашистый толчок и Пешков выдыхает, наклоняясь к Ваниным губам. Целоваться всё ещё хочется до невозможности, хочется любить и верить в то, что всё в жизни обязательно сложится так, как хочется. Ване в Серёжиных объятиях теплее, чем рядом с батареей, раскалённой до предела, совсем не важно, что минут десять назад их одноклассникам начали вручать аттестаты в актовом зале школы, можно наплевать на весь мир и утопать в любимых глазах, улыбаясь по привычке глупо и уже точно влюблённо.