Мои записи

      «В связи с последними событиями, я решил вести эти записи… В силу того, что я разберусь в себе и покончу с этим… А затем, я сожгу эти записи. И мне не составит труда избавиться от остатков возгорающегося пепла, и мы навсегда покончим с этой историей. Ну начнем с того самого дня — когда все это произошло. Когда я перестал нормально спать и в целом вдыхать свою жизнь сполна, повседневными летними днями в пригородном доме своих родителей…»

***

      — Антон! — послышался голос снизу. — Мне требуется твоя помощь. Спускайся! Мальчишка — которого уже сложно так назвать, скорее подросток — потянулся к телефону и взглянул на время. 9:45. В его семье это не столь ранний подъем. Отец с максимальной строгостью следил за режимом в этом доме. Ранний подъем по утрам, затем горький, бодрящий кофе из турки, в кофейной чашечке. Только эта утренняя трапеза, могла подождать любые светские занятия. Стоит заметить, что Антон живет в большом пригородном домишке. Я посмею предположить, что этот участок — недурно идентичен любому поместью на рублевке, если это так можно назвать. Все стены расписаны лепниной, а полы мраморной плитой. Двери и мебель — настоящее дерево, покрытое лаком, да так, что поблескивают при попадании на них луча света. А люстры в этом доме были сделаны, словно из яхонта. Однако, весь этот снобизм его отца, Антону не мешал быть обычным 17-летним подростком со своими беспечными увлечениями, и жить обычно-повседневной жизнью как и все. Быть может, он вовсе не ценил всего того, что имел, но стоит заметить, что его жизнь за пределами этого дома: бурлила и кипела. У него было много друзей, он учился в престижной школе. Он был недурен, но никак не пользовался этой привилегией. Он часто позволял себе пропадать из виду родителей, бывало и на недели и месяца. Но по наступлению лета, все его друзья разъезжались, и ему приходилось тухнуть одному, в своем огромном замке. Его Антон называл, — "заключение в Азкабане». Живя в этом доме, ему приходилось жить по приказам родителей, на что были способны их полномочия. Как я уже говорила, проживая в этом доме, есть свои правила. Однако, со временем, Антон стал привыкать ко всем прихотям родителей, но этим летом появилась новая проблема, пути отстранения которой, были невозможны, но по крайней мере, ему так казалось…       Антон сдвинул одеяло с белоснежной кожи, и лучи солнца осветили его тощее тело. Он неохотно слез с кровати, и отодвинул гардину до упора так, чтоб солнце освещало всю комнату. Натянув на себя длинную, черную футболку, он вышел из комнаты, встретившись взглядом с Рубин, которая несла большую корзину со свеже-выстиранным бельем. Рубин — их служанка. Покорная, добрая женщина с милым личиком. Она уже как 20 лет часть этой светской семьи. Так же, она нянчилась с Антоном, когда тот был еще ребенком. Учила его всему. К ней парень испытывал самые настоящие: теплые и искренние чувства.       — Доброе утро, Рубин! Утро сегодня чудесное! — юноша ярко улыбнулся. Рубин улыбнулась в ответ, и поплелась мимо Антона в гардероб. Парень спустился по винтовой лестнице в большой коридор. Посреди круглого зала, пол которого был устелен мраморными плитами — разумеется — стоял круглый столик с темно-лиловыми пионами в фарфоровой вазе. А рядом с ним, стоял отец, уже принарядившийся в брючный костюм. Он задумчиво скрестил руки на груди.       — Подойди-ка ко мне, родной,-он указал на значительного размера картину, в багетной рамке, средней ширины, стоявшей у стены. — Помоги мне повесить ее на стену. Когда оба управились с этой задачей, Антон обтрусил руки и попятился:       — Откуда она?       — Нравится? — отец сделав вид, что не услышал вопрос сына, поднял голову и уставился на картину, которая уже красовалась на бледно-желтой стене. На картине была изображена девушка. Она была полуобнаженная, прикрывающая свое румяное тело, блеклой тканью, из которой вытекал ручей. Эта ткань, как бы слилась с природой, изображенной на заднем плане, постепенно подстраивая свой цвет. Волосы девушки колосились на ветру. В прядях ее, были вплетены цветы. А стояла она, посреди ромашкового поля.       — Ничего особенного. Обычная картина. Нет на ней того живого восхищения, да и смысла, вероятно, тоже, — фыркнул юноша.       — Смысл ее заключается в том, что человек без искусства нагой. Эту картину я называю «Ренессанс», дающий толчок моей карьере, — послышался голос украдкой. Антон опешил, и резко оглянулся. За его спиной стоял высокий мужчина. Его глаза, словно небесная гладь, через усмешку разглядывали парня       — Арсений, дорогой мой! — заликовал отец, и заключил того в крепкие объятия. — Знакомься, Антон, это мой давний близкий друг, мы с ним вместе в школе учились, — сказал мужчина, отстранившись от незнакомца, указав рукой в его сторону. Взгляд отца резко упал на голые ноги парня, и не успев он проронить и слова, как Антон понесся вверх по лестнице. Парень совсем позабыл о том, что на нем всего только футболка и боксеры, и можно сказать спасибо, за то, что хоть как-то прикрывала его зад. А внизу, тем временем, послышался смешок.       После того, как Антон оделся, он не особо спешил выходить к гостю. Он чувствовал себя — ужасно. Так опозориться, причем дважды, мог только он, и это не оставляло его в покое. Он бы с радостью и не выходил из той комнаты, уже никогда. Ему больше не хотелось видеть этого Арсения. Вести с ним беседу, и проявлять активный интерес к его картинам. Но на 10 утра, сегодня был запланирован семейный завтрак, на заднем дворе, в ботаническом саду. Об этом ему сообщила Рубин, заглянув к нему, чтоб принести ему утреннее молоко с медом. Парень пригладил свои пшеничного цвета кудряшки, надел штаны и покинул свою комнату. На пороге дома стоял чемодан и черная чем-то набитая сумка. «По всей видимости, этот Арсений здесь надолго», — пронеслось в голове у парня, и он понуро вздохнув, вышел на задний двор. На белой веранде стоял длинный, прямоугольный — накрытый разными яствами — стол. За ним же, уже располагались отец и мать, а также, тот самый Арсений. Они увлечены беседой, громко смеялись. А вокруг: зеленая листва окутывала белую террасу. Лучи солнца проникали сквозь них. Чуть вдали, росли белые розы. Сад благоухал разновидностью зелени. Все в округе было облачено малахитовой зеленью, с разновидностью цветов. Больше всего, Антон любил зреть эту красоту за завтраком, попивая травяной чай, однако, сегодня ему не удастся повторить эту трапезу.       — Я помню, как в школе ты забрал у меня девчонку, помнишь? Катю Волкову. Она безмерно была влюблена в тебя, а я в нее. — Сказал отец, хлопая мужчину по плечу, тот наивно заулыбался. — Да, ты был великий ловелас нашего класса, я завидовал тебе! На меня девчонки так не смотрели. Антон хотел было развернуться и уйти, пока отец его не заметил, но его окликнула матушка:       — Антон, доброе утро, пришел на поздний завтрак? Пришлось остаться. Антон сел напротив Арсения, сомкнув губы в недовольной улыбке, и кивнул в знак приветствия.       — Антон, — при виде парня, лицо отца приняло строгий вид, — тебе бы стоило извиниться за утренний эпизод! — нахмурив брови, процедил мужчина.       —Та не стоит, Паш, возможно, у парня привычка ходить дома без штанов, не мне его судить, — все с той же мерзкой усмешкой, сказал Арсений.       — Мне! Мне судить его! Мой сын не должен выходить из своей комнаты в таком виде, еще и перед незнакомыми ему людьми! — мужчина не сильно ударил по столу кулаком. На что мать оглянув супруга, скверно улыбнулась.       — Простите, за столь не теплый прием, — еле сдерживая злость, прошипел парень. — Арсений…?       — Сергеевич, но можешь звать меня просто Арс! — поправил тот. Антон постарался выдавить из себя, что-то на подобии улыбки, и принялся за завтрак, поедая свежую, приготовленную Рубин — яичницу, с запеченными овощами. Весь завтрак отец вел увлеченную беседу про юность с Арсе… с Арсом. Когда парень доел, он поспешил покинуть стол, однако, его остановил отец:       — Антон, Арсений останется у нас ненадолго, попроси Рубин подготовить ему комнату. Антон пробурчав себе что-то под нос, зашел в дом. «Чертов Арс, откуда он взялся?!», — подумал он. К нему навстречу, пыхтя шла Рубин.       — Рубин, папа попросил подготовить комнату нашему гостю, — протараторил юноша. Служанка озадаченно кивнула и повернулась, чтобы направиться к спальне, как Антон снова окликнул ее:       — Ты не знаешь, кто такой этот Арсений?       — Арсений Попов — он художник, довольно знаменит в узких кругах. Давний друг твоего отца. Долгое время жил в Венеции, там рисовал картины. С недавних пор вернулся. Он навещал нас, когда ты был совсем малюткой, перед своим отъездом. Ты наверняка, не помнишь его.       — Ты права, вероятно, не помню. А сколько лет ему?       — Он младше твоего отца на два года, ему 35. — С ухмылкой сказала Рубин и покинула Антона одного, посреди круглого зала. Напротив него, все так же висела картина Попова. Я совру, если скажу, что на самом деле, ему не нравилась она, а вовсе напротив, он поспешил проявить упрямство в ее сторону. Он долго разглядывал ее и рассуждал. Юноша не разбирался в искусстве, однако, точно знал, что картина — прекрасна. Она будоражила все его чувства, заставляла вглядываться и восхищаться. Быть может, отец повесил ее, как жест гостеприимства, однако, эта картина, действительно достойна большего, и ко всему прочему, очень гармонично смотрелась на стене этого зала. Так винтажно и ярко. Антон подошел ближе, и в нижнем правом углу, разглядел надпись, которая была выведена красивыми буквами, название: «Искусство обоготворяет», а рядом инициалы А.С.П.

***

      «Так вот, вы спросите: что же случилось?! Со мной случился-ОН. Он самый. Он нагло ворвался ко мне в дом, в мою голову, и заставил ненавидеть его, за то, что он произвел на меня впечатление. За то, что он так прекрасен в своем роде. За то, что мне приходится притворяться, что я терпеть его не могу, однако, я восхищаюсь им, я любуюсь им, каждым его движением. И то, как он выглядит. Я ненавижу себя за то, что даже позволяю думать себе о нем…»