Маска в огне

      Январское солнце опалило ВИП-ложу праздничным светом, но Лили не чувствовала его тепла. Ее внимание разрывалось между ареной, где трое чемпионов готовились противостоять Химере, и мужчиной, стоявшим в опасной близости от нее. Томас Гонт, безупречный в своем черном костюме, излучал холодное нетерпение, как дорогие часы отсчитывают время, не заботясь о том, замечает ли кто-нибудь их точность.              Лили ощутила, как его присутствие сжимает пространство вокруг нее — словно воздух становился гуще, тяжелее. Она невольно сделала глубокий вдох и тут же пожалела об этом. Аромат его одеколона, терпкий, с нотами сандала, пробуждал воспоминания, которые она так старательно запирала в дальних уголках сознания.              — Ты хотела со мной поговорить и теперь отвлекаешься каждую минуту, — произнес он, не повышая голоса, но в нем звучала нотка, которая заставила Лили поежиться.              «Почему я вообще здесь?» — пронеслось в ее голове. Северус должен был прийти на второе испытание турнира, он сейчас где-то в общей ложе. Они так редко виделись, собирались провести время вместе… И Лили не смогла отказаться от приглашения Томаса. Сказала себе — ради информации. Ради безопасности молодого Тома. Ради Ордена.              Но правда была в том, что часть ее хотела этой встречи.              Она бросила еще один взгляд на арену, где молодой Том выставил палочку перед собой. Даже на расстоянии в его осанке угадывалась та же властная уверенность, что и у человека рядом с ней. Лили сглотнула, ощущая внезапную сухость во рту.              — Да, я переоценила свою концентрацию, — она нервно провела рукой по рыжим волосам.              Темный сапфир его глаз скользнул по ее профилю, как холодное лезвие. Лили почувствовала, как под этим взглядом ее кожа покрывается мурашками — то ли от страха, то ли от чего-то куда более тревожного. В молодости, когда она только пришла работать в Министерство после Хогвартса, эти глаза смотрели на нее так же — с голодом, который она наивно принимала за страсть. Теперь она знала, что это был лишь интерес хищника к занятной добыче. И все же…              — Так волнуешься о мальчике? Почему?              «Потому что не уверена, что ты не причинишь ему вреда», — пронеслось в ее голове, но губы произнесли иное:       — Он талантливый ученик. И он не хотел этого турнира.              Она не сказала о странном сходстве, об ощущении дежавю, что накрывало ее каждый раз, когда она видела молодого Тома. О том, как иногда ловила себя на мысли, что, может, если бы Томас был похож на него, все могло бы быть иначе. Что он бы не стал тем человеком, который стоял рядом с ней — который мог улыбаться, обсуждая политику министерства, и хладнокровно отдавать приказы о расправе над противниками в тот же вечер.              Пальцы Томаса небрежно коснулись перил рядом с ее рукой — случайность, которая не могла быть случайной. Лили не отдернула руку, но ощутила, как пульс предательски ускорился. Северус. Она подумала о его темных, глубоких глазах, о сдержанной нежности его прикосновений, о тихих вечерах над книгами. Он любил ее — по-настоящему любил, не как трофей, не как вещь, которой можно обладать. Так почему же мельчайший жест этого человека рядом с ней вызывал такую бурю противоречивых эмоций?              Томас чуть наклонил голову, изучая ее.              — Интересно, — протянул он, взвешивая каждый слог. — А мне казалось, что твоя… привязанность к младшему Реддлу имеет иную природу.              Лили почувствовала, как кровь приливает к лицу, но выдержала взгляд. Иногда ей казалось, что Томас видит ее насквозь — видит смятение, видит тщательно подавляемое влечение, видит странную тоску по тому, что никогда не могло случиться.              — Не всем свойственно путать профессиональный интерес с личным, министр.              Она просто сжала губы, не решаясь высказать все, что думала о методах Томаса. Его изысканность, образованность и политическое очарование лишь делали его опаснее — маска, за которой скрывалось что-то гораздо более темное и сложное.              Его улыбка была тонкой, как первый лед на озере, и столь же опасной.              — А я и не путаю, Лили. Я просто вижу то, что другие предпочитают не замечать.              Она поймала себя на мысли, что снова, как когда-то давно, пытается расшифровать оттенки его интонаций. Что скрывалось за этими словами? Угроза? Намек? Обещание?              Лили вспомнила их последний разговор наедине, месяц назад. «Ты могла быть со мной, Лили, — сказал он тогда с такой горечью, что на мгновение она почти поверила в искренность его чувств. — Ты выбрала не того мужчину. Дважды».              Внизу арены вспыхнула сеть рун, и воздух заискрился от концентрации магии. Лили ухватилась за перила, благодарная за повод сменить тему.              — Смотри, они начинают! Невероятно сложные чары, — ее голос едва заметно дрожал. — Никогда бы не подумала, что кто-то его возраста способен на такую магию.              Даже в этих ничего не значащих словах Лили слышала свою собственную неискренность.              — О, поверь мне, — произнес Томас с такой интимной уверенностью, что мурашки пробежали по ее спине, — у этого мальчика есть… потенциал, который многим и не снился.              Его голос, бархатный и глубокий, коснулся струн внутри нее, о существовании которых она предпочла бы забыть. Сейчас, стоя так близко к нему, Лили вдруг с поразительной ясностью увидела причину своего непреодолимого влечения к Томасу Гонту. Дело было не только в его власти и харизме. Дело было в опасности. В волнующем, пьянящем ощущении, что рядом с ним она балансирует на краю пропасти. Рядом с Северусом она чувствовала себя защищенной, любимой, понятой. Рядом с Томасом она чувствовала себя живой.              И это пугало ее больше всего.              Его тон заставил ее отвести взгляд от арены и встретиться с глазами цвета безжалостного шторма.              — Итак, о чем ты хотела поговорить? — спросил Томас.              Лили скользнула взглядом по его профилю, отмечая те же черты, что узнавала теперь в молодом чемпионе Хогвартса. Совершенный нос с едва заметной горбинкой, чувственные губы, твердый подбородок. Порой ей казалось, что именно эта внешняя красота делает внутреннюю уродливость Томаса еще более страшной.              — Ты по-прежнему отрицаешь, что использовал Турнир, чтобы избавиться от него? От неудобной правды?              Томас повернулся к ней, его глаза опасно блеснули.              — А ты слишком неравнодушна к мальчику, который годится тебе в сыновья, — парировал он с едкой усмешкой. — Наша сделка в силе, Лили. Я не причиню ему вреда, если ты…              Ревность. Она услышала ее в голосе Томаса, увидела в сужении его зрачков. Ей стало трудно дышать. Его взгляд на мгновение опустился на ее губы, и Лили вспомнила их первый поцелуй, словно это произошло только что. Как его руки держали ее лицо с такой властной нежностью, что у нее подкашивались колени. Как она оттолкнула его, испугавшись не его, а собственной реакции.              — Я не принимала твою сделку, — перебила она, вскидывая подбородок. — И не буду. Но я хочу знать, что ты замышляешь.              «Почему я здесь? — думала она, глядя на этого мужчину, от которого исходила аура смертельной опасности. — Почему позволяю себе быть рядом с ним, когда знаю, что это подобно игре с огнем?».              Уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку, которая не коснулась глаз.              — Все, что я замышляю, я делаю ради нас обоих, — произнес он тихо. — Скоро ты поймешь.              В его голосе было что-то, от чего сердце Лили пропустило удар. Ради нас обоих. Словно они были парой, словно существовало какое-то «мы». Словно он имел право говорить о них в таком контексте. И что самое ужасное — на мгновение Лили поймала себя на мысли о том, как это могло бы быть. Она и Томас. Власть, страсть, опасность. Жизнь, бьющая ключом.              Сразу вслед за этой мыслью пришло острое чувство вины. Ее жизнь была устроена, будущее определено, и этому будущему не было места в планах Томаса Гонта. Они застыли в молчании, которое, казалось, могло порезать кожу своей остротой. Лили нервно улыбнулась. Томас ехидно усмехнулся в ответ, словно ее неуверенность была для него деликатесом.              Внезапно воздух внизу пронзил утробный рев. Магический барьер вокруг Химеры заискрил, нарушенный неосторожным движением чудовища.              — Кажется, он… — ахнула Лили, не в силах закончить фразу.              Волна паники прокатилась по нижним рядам, люди вскакивали, толкая друг друга. ВИП-ложа, напротив, застыла в напряженном ожидании. Дамблдор поднялся со своего места неспешно, но в его движениях чувствовалась боевая готовность.              Химера, освободившись от сдерживающих ее чар, замерла лишь на мгновение, а затем развернулась и понеслась к трибунам. Прямо к их ложе.              — Здесь есть защитные чары? — спросила Флер Делакур с практичностью, которая выдавала ее боевую подготовку.              Барти Крауч-младший покачал головой, его обычная язвительность уступила место профессиональной собранности.              — Такого не предвидели.              Инстинктивно Лили потянулась к палочке, но вдруг почувствовала, как рука Томаса сжала ее запястье. Его прикосновение было одновременно предупреждением и защитой. Сквозь тонкую ткань блузки она ощущала жар его ладони, и этот жар растекался по ее телу, как жидкий огонь. Нет — хотела сказать она, не понимая, к чему относилось это «нет»: к опасности, к его прикосновению или к собственной реакции.              Лили увидела, как изменилось лицо Томаса. Идеальная маска уверенности дала трещину. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на… страх? Но не за себя. Его взгляд был прикован к фигуре чемпиона Хогвартса, которого магическое истощение уже поставило на колени.              Ее сердце сжалось от мысли, что Томас действительно беспокоился о юноше. Этот проблеск человечности в том, кого она считала монстром, был опаснее любых чар обольщения. Он напомнил ей, почему однажды она позволила себе влюбиться в него.              Теперь она знала лучше. Видела маски, которые он менял, как другие меняют перчатки.              Томас так крепко вцепился в деревянное ограждение, что оно начало крошиться под его пальцами. Его лицо заострилось в концентрации. Он вскинул палочку вбок и начал медленно поднимать ее, словно очерчивал невидимый круг.              По мере движения его палочки, с одной стороны арены начал подниматься сияющий купол, похожий на радужный, переливающийся на солнце мыльный пузырь.              — Мерлинова борода, — выдохнул Людо Бэгмен, — какая мощь! Никогда не видел, чтобы кто-то в одиночку поднимал защитный барьер такого масштаба!              Лили замерла, глядя на это проявление магической силы. Она видела Томаса в бою лишь однажды — во время нападения на группу авроров много лет назад. Он уложил троих нападавших с такой небрежной элегантностью, что это казалось одним слитным движением. Но это… Это было нечто иное. Первобытная, необузданная сила, заключенная в изящество заклинания.              На другом конце трибун Дамблдор зеркально повторил жест, поднимая вторую половину купола. Две магические стены стремились друг к другу, пытаясь соединиться в единый щит. Лили слышала, как они звенят на разных тонах — глубокий, почти ультразвуковой гул от магии Томаса и высокий, кристальный звон от чар Дамблдора.              Химера двигалась как размытое пятно, перепрыгивая через обломки заграждений. Лили видела, как напряжены плечи Томаса, как побелели его пальцы на палочке. Его дыхание стало тяжелым, лоб покрылся испариной.              Лили поймала себя на том, что не может отвести взгляд от его профиля, от капель пота, стекающих по виску, от сосредоточенного прищура глаз. Даже сейчас, перед лицом смертельной опасности, она не могла игнорировать притяжение, существовавшее между ними. Оно было ядовитым, разрушительным — и тем более неодолимым.              — Давай же, давай, — прошептал он сквозь зубы, и было неясно, подгонял ли он свою магию или юношу, лежащего без сознания на арене.              С переливом, похожим на недовольный звон колокола, две половины купола соединились. Химера ударилась о невидимую преграду в нескольких метрах от трибун и зарычала от ярости. С разных сторон к ней уже бежали укротители в защитных костюмах, их палочки готовы были извергнуть усмиряющие заклятия.              Лили перевела дух, только сейчас осознав, что все время задерживала дыхание. Она повернула голову к Томасу и заметила, что он все еще не опустил палочку, хотя купол уже полностью сформировался.              В вихре событий Лили не сразу поняла, что они с Томасом стоят теперь почти вплотную, его плечо касалось ее плеча. Когда опасность миновала, она сделала шаг в сторону, пытаясь восстановить безопасную дистанцию. Но краткий момент близости остался с ней, как фантомное ощущение.              «Я сделала свой выбор», — напомнила она себе. Но глубоко внутри, в той части души, которую она старательно игнорировала, жило понимание, что этот выбор она сделала именно потому, что искала безопасности. От Томаса. От себя самой.              Движение чуть поодаль привлекло ее внимание. Нимфадора Тонкс стояла застывшая, с выражением шока на лице. Ее взгляд был прикован к перилам под рукой Томаса. Лили опустила глаза и увидела, что дерево не просто треснуло — оно обуглилось, словно от невероятного жара. Магический ожог расползался от пальцев министра, как черная язва.              Их взгляды с Нимфадорой встретились, и Лили увидела в них то же пугающее осознание, которое пронзило и ее. Какую силу должен иметь человек, чтобы его магия выжигала материю одним лишь касанием? И насколько опасен тот, кто способен эту силу сдерживать и скрывать, пока она ему не понадобится?              Глядя на обугленные перила, Лили вдруг поняла, почему она здесь, рядом с этим человеком, а не с Северусом. Не только из-за опасного влечения. Не только из-за информации для Ордена. А потому что она одна из немногих, кто видел истинное лицо Томаса Гонта — и осталась жива, чтобы рассказать об этом.              И может быть, только может быть, она одна из немногих, кто мог бы его остановить.              

***

             Боль пульсировала в висках, словно настойчивый стук когтей птицы по стеклу. Том с трудом разлепил веки. Белый потолок больничного крыла был первым, что он увидел, — до боли знакомые трещины, которые он успел изучить во время своих предыдущих визитов. Свет, казалось, раскалывал череп на части, и Том инстинктивно потянулся к груди, где должен был висеть маховик. Пусто. Это простое открытие заставило его резко сесть, игнорируя волну тошноты и головокружения.              Шум нахлынул внезапно. Больничное крыло было полно людей — их голоса доносились до него, как через толщу воды, постепенно становясь четче. Его окружали Гарри, Габриэль, Тео, Ромильда, Драко, Виктория, Анастасия и Блейз. Они создавали какофонию, перекрикивая друг друга, каждый пытался что-то сказать или спросить.              Том оценивал их с холодным любопытством. Как быстро эти люди стали считать себя его друзьями. Каждый из них — фигура на шахматной доске, которую он изначально планировал лишь передвигать по своему усмотрению. Но теперь они стояли здесь, искренне обеспокоенные его состоянием. Что за странная мысль — у Тома Реддла есть… друзья? Слово казалось чужеродным, будто заимствованное из другого языка, который он так и не потрудился выучить.              И среди этой суеты, чуть в стороне, стояла Гермиона, нервно теребя край своего свитера. Она не участвовала в общем гаме, просто смотрела на него с нечитаемым выражением лица. Особый случай. Странное исключение из правил. Инструмент, который он собирался использовать, но который вдруг оказался чем-то большим. Головоломкой, которая решалась не так, как он планировал.              — Мне все равно, что вы думаете, мистер Поттер! — возмущенный голос мадам Помфри перекрыл остальные. — Это больничное крыло, а не гостиная Гриффиндора!              — Но мы только хотим убедиться, что с ним все в порядке! — запротестовал Гарри, его очки съехали набок от эмоционального спора.              — Он не умрет, если мы просто постоим здесь, — добавил Драко с привычной ленцой аристократа, хотя в серых глазах читалось беспокойство.              — Вы и мертвого разбудите, — произнес Том, позволив уголкам губ изогнуться в слабой усмешке.              Все головы синхронно повернулись к нему. Последовала секунда оглушительной тишины, а затем гомон возобновился с удвоенной силой.              — Как ты себя чувствуешь? — Гарри подскочил первым, бесцеремонно оттолкнув Драко, который состроил оскорбленную мину.              — Ты был без сознания почти сутки, — Ромильда придвинулась ближе, нервно накручивая локон на палец.              — Мы думали, ты в коме, — добавил Блейз, его обычно невозмутимое лицо выглядело непривычно встревоженным.              Том осторожно провел рукой по затылку, где ощущалась особенно острая боль. Голова казалась тяжелой, словно ее наполнили свинцом. Тело болело, будто после сотни раундов Круциатуса — магическое истощение всегда так ощущалось. Но показывать слабость было не в его характере.              — Меня определенно не хватало на занятиях, — отозвался он с сухой усмешкой. Его взгляд скользнул по Анастасии, которая курила, несмотря на все запреты. Типично. — Как думаешь, Анастасия, твой ингалятор ускорил бы выздоровление?              Анастасия фыркнула, прокручивая в руках свою маленькую магическую коробочку.              — Если ты готов курить, значит, дышать ты точно можешь, — она улыбнулась, выпуская облачко дыма. — Хороший знак.              Том не мог не улыбнуться в ответ. Его взгляд невольно вернулся к Гермионе. Она не подходила ближе, но и не отводила глаз. Ее нижняя губа была покусана — верный признак внутренней борьбы. Том знал этот жест как свои пять пальцев. Что-то изменилось в ее глазах с момента их последней встречи — появилась новая решимость, которую он не мог расшифровать.              — Так чем все кончилось? — спросил Том, переключая внимание на Гарри, но краем глаза продолжая наблюдать за Гермионой.              Гарри тут же оживился, его зеленые глаза заблестели.              — Мария схватила яйцо, стала победительницей тура, — он говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — Но ты… Мерлин, Том, ты удерживал эту тварь, пока не потерял сознание! Все об этом говорят. В «Пророке» даже напечатали фото, как ты стоишь на коленях, окруженный этой магической паутиной, и не сдаешься. По зрительским симпатиям у тебя точно будет второе место.              — Разумеется, Том отстает всего на три очка, — вмешался Драко, скрестив руки на груди. — И кто бы мог подумать, что Долохова окажется такой… оппортунисткой.              Тео закатил глаза.              — Ты бы сделал то же самое.              — Не думаю, что это был ее главный приоритет в тот момент, — мягко вмешалась Габриэль. — Она хотела закончить испытание, чтобы организаторы могли сосредоточиться на Химере.              Том слушал их вполуха. Его мысли были о маховике, о том, как близко он был к завершению своего плана, и о том, насколько странно ему чувствовать по этому поводу сожаления. Глупо. Слабость, вызванная магическим истощением, очевидно, размягчила его рассудок.              Интересно, что в этом сборище школьников, наверное, никому и в голову не приходило, что произошедшее на арене было частью тщательно продуманного плана. Плана, который сорвался. Они смотрели на его действия сквозь призму собственной наивной морали — видели героизм там, где был лишь расчет. И все же… все же где-то в глубине души Том обнаружил, что их восхищение не было ему полностью безразлично. Какая-то крошечная, давно задушенная часть его существа находила странное удовлетворение в этом. Вероятно, очередной дефект, с которым придется разобраться позже.              — Когда я подумал о тех, кто находится на трибунах… — сказал Том, позволив себе выразительно посмотреть на Гермиону, — мне было что терять.              В комнате повисла тишина, словно все затаили дыхание. Гермиона наконец сделала шаг вперед, подойдя ближе к друзьям.              — Ты единственный из чемпионов об этом задумался, — произнесла она тихо, но ее голос прозвучал отчетливо в наступившей тишине. — Остальные… бились за свою победу.              Это не было обвинением — скорее констатацией факта, и оттого странно отдавалось в груди. Том кивнул, внезапно почувствовав усталость. Головная боль вернулась с новой силой.              — Мне нужно немного отдохнуть, — произнес он, позволив слабости просочиться в голос — рассчитанный жест, который должен был сработать безотказно.              И действительно, мадам Помфри тут же встрепенулась, как наседка, почуявшая угрозу своему выводку.              — Вот видите! Я же говорила! Всем немедленно на выход! Мистеру Реддлу нужен покой!              Посетители начали неохотно собираться, бросая на Тома обеспокоенные взгляды. Гарри сжал его плечо:       — Мы еще вернемся, дружище.              Один за другим они покидали больничное крыло, и с каждым удаляющимся шагом Том чувствовал, как напряжение медленно отпускает его. Но Гермиона осталась стоять на месте, глядя на мадам Помфри с решимостью, которую Том так ценил.              — Можно мне задержаться еще на минутку? — спросила она с вежливостью, за которой скрывалась стальная воля. — Мне нужно сказать Тому кое-что важное. Обещаю, я ненадолго.              Мадам Помфри выглядела непреклонной, но что-то в выражении лица Гермионы, видимо, тронуло ее.              — Пять минут, мисс Грейнджер. И ни секундой больше.              Когда все наконец вышли, оставив их наедине, Гермиона подошла ближе. Том протянул руку, и она, после колебания, позволила своим пальцам переплестись с его. Прикосновение было теплым, живым — таким противоположным леденящему холоду магического истощения, который все еще ощущался в его костях.              — Я не мог дать тебе пострадать, — произнес он, удивляясь искренности собственных слов.              — Томас тоже, — отозвалась она, и Том почувствовал, как что-то внутри него сжалось от одного упоминания этого имени. — Они с профессором Дамблдором закрыли всех зрителей куполом. Не представляю, сколько энергии на это ушло. Причем… Судя по фото в газете, Томас начал творить заклятие первым.              Том подавил желание поморщиться. Самоотверженный Томас Гонт. Ну конечно.              — Как мило с его стороны, — произнес он, не скрывая сарказма.              — Может… Может, в вас не все потеряно? — в голосе Гермионы звучало странное отчаяние, которое Том не мог полностью расшифровать. Ее карие глаза искали что-то в его лице, какой-то ответ на вопрос, который она не решалась задать прямо.              Вместо ответа Том просто протянул руки, открывая объятия. Гермиона, казалось, удивилась такому жесту, но затем скользнула ближе и осторожно легла рядом, положив голову ему на плечо. От нее пахло пергаментом, чернилами и чем-то цитрусовым — ее шампунем, понял Том. Знакомый запах. Успокаивающий.              А затем произошло нечто неожиданное. Гермиона достала из кармана мантии маховик — тот самый, что он считал потерянным, — и протянула ему.              — Пришлось повоевать с мадам Помфри на стадионе и изобразить, что я больше всех хочу проверить, дышишь ли ты, — пояснила она с легкой улыбкой, которая так контрастировала с серьезностью ее глаз. — Но в итоге я забрала маховик, чтобы его не нашли. Он твой.              Том смотрел на маленькие золотые часы в своей ладони, не веря глазам. Песчинки внутри ярко мерцали — накачанные энергией почти под завязку.              — Почему ты отдаешь его мне? — спросил он, поднимая взгляд на Гермиону. — Я даже не знал, что он у тебя. Не боишься, что я перемещусь сейчас же? Не было соблазна оставить себе?              — Был, — она не стала отрицать очевидное, и Том почувствовал невольное уважение к ее честности. — Но я захотела проверить…              — Заслуживаю ли я доверия? — горько усмехнулся Том, сжимая маховик крепче.              — Если ты уйдешь, то так тому и быть, — она пожала плечами, но в этом жесте не было равнодушия, скорее — смирение. — Ничего хорошего не выйдет из лжи и манипуляций. Просто значит, нам не по пути.              Том смотрел на нее долго, пытаясь понять, что движет этой девушкой. В мире, полном людей, которые хотели бы использовать его и быть использованными им, она была настоящей аномалией. Чистой. Неподкупной. И почему-то это не раздражало, как должно было бы.              Гермиона Грейнджер. Загадка, которую он не мог разгадать, несмотря на все свои аналитические способности. Он начал с ней… отношения… исключительно как средство доступа к Ордену Феникса. Банальный тактический ход. Просчитанный. Бесстрастный. Как и многие подобные связи, которые он формировал в прошлом. Но что-то пошло не так. В какой-то момент она перестала быть просто пешкой в его игре. Когда именно это произошло? Том не мог точно определить. Как хороший шахматист, он всегда просчитывал все ходы наперед. Но не предусмотрел, что собственные эмоции станут переменной в этом уравнении. Этот просчет следовало изучить. Обдумать. Возможно, использовать.              — Ты удивительная, — произнес он тихо и, поддавшись порыву, наклонился и поцеловал ее. Нежно, словно она была фарфоровой статуэткой, которую легко разбить одним неосторожным движением.              Гермиона ответила на поцелуй, ее пальцы мягко коснулись его щеки. Когда они наконец отстранились друг от друга, она посмотрела на маховик в его руке.              — Тебе удалось? Удалось зарядить маховик? — спросила она с явным беспокойством.              Том поморщился, вспоминая отчаянные попытки удержать Химеру и то, как магия текла от чудовища к маховику, пока не истощилась, оставив его на грани потери сознания.              — Почти, — признался он, рассматривая тусклое мерцание песка внутри. — Но знаешь… — он помедлил, удивляясь собственным словам, — может, это глупо, но почему-то я не жалею, что не закончил.              Эта мысль прозвучала странно даже для него самого. Что с ним происходит? Еще недавно он бы не задумываясь использовал любую возможность, чтобы вернуться назад, изменить ход событий, не допустить своего превращения в Томаса Гонта. Но сейчас, глядя на Гермиону, держа в руках наполовину заряженный маховик, он чувствовал нечто иное. Не то чтобы сомнение — скорее неуверенность в собственных мотивах. А это было для него совершенно новым ощущением.              Он обнял Гермиону крепче, чувствуя тепло ее тела рядом со своим, и машинально поднял взгляд на дверь. И вздрогнул. Там стояла Мария Долохова. Ее обычно невозмутимое лицо было искажено смесью шока и… разочарования? Обиды? Том не успел расшифровать выражение, потому что через мгновение Мария развернулась и исчезла, словно ее никогда там и не было.              Мария. Еще одна фигура, втянутая в орбиту его манипуляций. Дочь Пожирателя. Чемпионка. Соперница. Возможная союзница в будущем. Он категоризировал ее, как и всех остальных, определил ее функцию. Но это выражение на ее лице… оно не вписывалось в схему. В нем было что-то личное, почти интимное. Том мысленно сделал пометку более тщательно проанализировать их взаимодействия. Упустил ли он что-то важное? Стал ли менее внимательным из-за Гермионы? Еще один повод для беспокойства. Еще одна нежелательная переменная в уравнении.              Гермиона, не заметившая этого обмена взглядами, положила голову ему на плечо, и Том почувствовал, как внутри него борются две противоположные эмоции: облегчение от осознания, что маховик снова у него, и странное беспокойство от взгляда Марии, в котором, он мог поклясться, было что-то личное. Слишком личное. И это определенно сулило проблемы.              

***

             Сумеречный январский воздух обжигал легкие, но Мария не замечала холода. Ее тело горело от ярости сильнее, чем огненный кнут, пляшущий в ее руке. Запретный лес расступался перед ней — темная масса деревьев, зловещий шепот ветвей и глухое потрескивание снега под ногами. Зимние сумерки опускались на Хогвартс, окрашивая все вокруг в синие и серые тона, но перед глазами Марии стояла совсем другая картина — Том Реддл, обнимающий эту невыносимую Грейнджер.              Огненный кнут взвился в воздухе, оставляя за собой светящийся след, и с хлестким ударом вгрызся в кору дуба. Старое дерево содрогнулось, но устояло. Мария стиснула зубы.              — Инсендио Флагеллум! — Заклинание сорвалось с губ с новой силой, и кнут удлинился, стал ярче, жарче.              Она снова замахнулась. Удар. Еще удар. На третьем кора треснула, обнажая светлую древесину под ней.              — Предатель, — выдохнула она, нанося новый удар. — Лжец.              Мария не была уверена, кого именно проклинает — дерево, себя или Тома Реддла. Возможно, всех сразу. Дерево хотя бы не притворялось. Не смотрело на нее так, будто они разделяли какой-то секрет, только им двоим понятный. Не касалось ее пальцев при передаче волшебной палочки так, словно это было чем-то большим, чем случайное прикосновение.              Огненный кнут резал воздух, и с каждым ударом перед глазами Марии вспыхивали воспоминания — яркие и мучительные, как открытые раны.              Бой с Химерой. Они стояли спина к спине, дыхание сбивчивое, но синхронное. Доверие было мгновенным, инстинктивным, как будто они годами сражались вместе. Он смотрел на нее, и в его глазах было восхищение. По крайней мере, ей так показалось.              — Самообман, — прошипела Мария, рассекая очередной кусок коры. — Какой же идиоткой надо было быть.              Бальное платье, которое она так тщательно выбирала. Его взгляд, скользнувший по ней — не профессионально оценивающий, как у других, а… иной. С чем-то, что она приняла за интерес. Как же глупо.              Огненный кнут взмыл выше, целясь уже в ветви. Дуб застонал, но продолжал стоять, как будто насмехаясь над ее попытками причинить ему вред. Так же, как Том наверняка посмеялся бы над ее чувствами.              Мария сунула руку в карман мантии и вытащила газетную вырезку — колдография, на которой они с Томом запечатлены вместе на вечеринке в церкви. Она в корсете и чулках, он — в идеально сидящей мантии. Том склонился к ней, а ее колдографическое воплощение улыбалось краешком губ. Виктор увидел эту фотографию, и в тот же вечер между ними все было кончено. Тогда она даже не особо переживала — в глубине души, она уже давно знала, что с Виктором ничего не выйдет. И, может быть, тайно надеялась…              — На что? — громко спросила она у темнеющего леса. — Что мальчишка, который обыгрывает взрослых волшебников в их собственные игры, заинтересуется тобой?              Мария поднесла вырезку к пляшущему огню своего кнута. Бумага мгновенно воспламенилась, крошечные фигурки на ней замерли и начали расплываться, пока не превратились в пепел, опустившийся на снег черными хлопьями.              Внезапно лес огласил рев мотора. Мария резко обернулась, и огненный кнут угас, оставив ее в полутьме. Сквозь деревья прорезался яркий луч света, и через мгновение перед ней завис огромный черный мотоцикл. За рулем сидел мужчина с длинными темными волосами и дерзкой усмешкой на лице.              Сириус Блэк. Она узнала его сразу — репутация опережала его. По спине Марии пробежал холодок, не имеющий ничего общего с январской стужей. В последний раз они виделись на той закрытой вечеринке, куда ее отправил Томас Гонт с четким заданием — устранить Блэка, который подобрался слишком близко к раскрытию деятельности Пожирателей. Она следила за ним весь вечер, выжидая момент, соблазнила его… но не смогла. И теперь он здесь, с той же небрежной улыбкой, словно не подозревает, насколько близко был к смерти. Или знает? После той фотографии в газете он наверняка узнал ее. Мария напряглась, пытаясь понять, чего он хочет. Месть? Информация? Или это просто жестокое совпадение?              — Надо же, — протянул он, оглядывая полуразрушенный дуб. — А я-то думал, кто это устраивает фейерверки в Запретном лесу. Впечатляющая работа, юная леди.              Мария напряглась, сжимая палочку. Он знает, кто она такая. Дочь Антонина Долохова — не самое выгодное знакомство для человека с его связями.              — Я не нарушаю никаких законов, — отрезала она. — Запретный лес — территория школы, а я участница Турнира. У меня есть право тренироваться.              Сириус хмыкнул, заглушив мотор своего монструозного средства передвижения.              — Конечно-конечно. И всегда тренировки включают в себя сжигание газетных вырезок и уничтожение вековых дубов?              Мария свирепо уставилась на него:              — Не ваше дело, мистер Блэк.              — О, так ты меня знаешь, — он улыбнулся шире, показывая ровные белые зубы. — Приятно. А я знаю тебя, Мария Долохова. Весь волшебный мир сейчас говорит о восходящей звезде Дурмстранга.              Он похлопал по сиденью позади себя.              — Хочешь прокатиться? Уверяю тебя, это лучший способ проветрить голову, чем разрушение школьной территории.              Мария уставилась на него, как на сумасшедшего.              — Прокатиться? С вами? На этой штуке?              — Да, да и да, — кивнул Сириус. — Если ты не боишься, конечно.              Последние слова он произнес с откровенной насмешкой, и в Марии вскипела гордость.              — Я участвую в Турнире Трех Волшебников. Я сражалась с Химерой. И вы думаете, что я испугаюсь какого-то мотоцикла?              Сириус пожал плечами с наигранным равнодушием:              — Ну, летающий мотоцикл на полной скорости — это не какой-то там турнир с безопасными правилами и наблюдающими профессорами. Но если ты считаешь, что справишься…              Мария подошла к мотоциклу и провела рукой по прохладному металлу. Что ей, собственно, терять? Вернуться в замок, где она рискует натолкнуться на Тома и Грейнджер, воркующих где-нибудь в углу библиотеки? Или на Виктора, который наверняка все еще злится?              Нет уж. Все что угодно, лишь бы не это.              — Только не говорите, что нужно соблюдать скорость на дорожных знаках, — она ловко запрыгнула на сиденье позади Блэка.              Сириус рассмеялся, и этот смех прозвучал так искренне, что Мария почти улыбнулась в ответ.              — Держись крепче, принцесса Дурмстранга. Сейчас мы покажем Запретному лесу, что такое настоящая магия.              Мотор взревел, и мотоцикл взмыл в воздух. Мария инстинктивно обхватила Сириуса за талию, почувствовав под пальцами кожаную куртку. Холодный ветер хлестнул по лицу, но мысли продолжали кружиться в голове, как снежинки в зимней буре.              Турнир. Она так гордилась, когда Кубок выбрал ее имя. Наконец, возможность доказать всем, что она — не просто дочь Антонина Долохова, что у нее есть собственная сила, собственная судьба. Отец был доволен, конечно. «Отлично, Мария. Это шанс показать себя не только всему магическому миру, но и нашим… особым друзьям». Пожиратели Смерти. Она всегда хотела занять место рядом с отцом в их рядах. И она почти не сомневалась. Почти.              А потом появился Том Реддл, такой молодой и такой невероятно талантливый. Он заставил ее смотреть на вещи иначе. Когда они говорили о власти, о магии, о будущем — в его словах была страсть, которой она не слышала ни у кого из старших Пожирателей. Не пустые разговоры о чистоте крови, а нечто большее — понимание самой сути магии. И она ловила каждое слово, надеясь разгадать тайну его силы. А потом поймала себя на том, что просто хочет быть рядом с ним.              Виктор почувствовал изменения в ней раньше, чем она сама готова была их признать. Его угрюмые взгляды, когда она отказывалась объяснять, почему пропадает по вечерам. «Тренировки», — говорила она, но он больше не верил. Они начали отдаляться задолго до той газетной фотографии. Виктор хотел простых вещей — квиддич, карьера, семья. А она… она сама не знала, чего хотела, пока не встретила Тома. Но Том выбрал Грейнджер. Грязнокровку. Как насмешка над всем, во что Мария должна была верить.              Запретный лес расстилался под ними темным морем, припорошенным серебристым снегом. Вдалеке мерцали огни замка, но они стремительно удалялись от них, навстречу открытому небу и звездам. На мгновение Мария позволила себе представить, что улетает отсюда навсегда — от Турнира, от Пожирателей, от Тома, от всех ожиданий и обязательств.              — Ну как? — прокричал Сириус, перекрывая рев мотора и свист ветра. — Лучше, чем поджигать деревья?              Мария не ответила, но ее губы сами собой растянулись в улыбке. Для этого момента, парящего между землей и небом, между гневом и свободой, она могла позволить себе забыть обо всем. Завтра будет новый день, новые сражения и, возможно, новые разочарования. Но сейчас был только ветер, звезды и странное, неуместное чувство, что, может быть, не все так плохо, как ей казалось.