Маска в огне

      Библиотека Хогвартса тонула в пыльной, густой тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и приглушенным шепотом. Том сидел в дальнем углу, за нагромождением книг по защите от темных искусств и чарам — личный бастион, отделявший его от остальных. Он рассеянно постукивал кончиком пера по старинному фолианту, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за необычной картиной перед ним.              За соседним столом, отделенные от библиотекаря легкой дымкой заглушающих чар, расположились Драко, Тео, Гарри и, конечно, Гермиона. Затянутый в безупречную темную мантию Драко смотрел на своего извечного соперника с таким болезненным вниманием, будто пытался проникнуть в его разум без легилименции. Гарри же, растрепанный и с расстегнутым воротом рубашки, сосредоточенно хмурился, водя палочкой над свитком пергамента. Гермиона активно заставляла ребят готовиться к ЖАБА по составленной ею программе.              «Драко Малфой и Гарри Поттер, — подумал Том, откидываясь на спинку стула. — Непримиримые враги, а сейчас сидят за одним столом. Можно ли назвать это… дружбой? И все благодаря мне».              Драко поймал его взгляд и едва заметно поморщился, точно в неохотном признании. В его глазах читалось смятение: слизеринец до мозга костей, он сейчас сидел рядом с гриффиндорцами и выглядел при этом почти естественно.              Тео внезапно захлопнул учебник и растянулся на стуле.              — Единственный прикол быть чемпионом — освобождение от экзаменов, — протянул он с завистливым вздохом, запрокинув голову к потолку.              Гермиона мгновенно оторвалась от пергамента, ее кудрявые волосы всколыхнулись от резкого движения:              — Что, готов отправиться покормить Химеру, лишь бы не учить Трансфигурацию? — ее голос звенел от возмущения.              Тео поспешно выпрямился:              — Бр-р-р, нет! — он театрально содрогнулся, и даже Драко позволил себе усмешку. — Я еще жить хочу, Грейнджер.              Тео придвинул к себе учебник с преувеличенной покорностью и снова углубился в текст, будто в нем скрывалась тайна вечной жизни. Гермиона удовлетворенно кивнула, поворачиваясь к Гарри:              — Закон Гэмпа о стихийной трансфигурации, — начала она нравоучительным тоном, — имеет пять принципиальных исключений. Пища, деньги, информация, жизнь и…              — Чувства, — небрежно закончил Том, не поднимая глаз от книги.              Гермиона на мгновение замолчала, обратив на него внимание. Том перехватил ее взгляд — теплый, с искоркой удивления и чем-то еще, что он предпочитал не анализировать слишком глубоко.              — Верно, — произнесла она тихо, и между ними на секунду протянулась невидимая нить — отголосок невысказанных слов.              Гарри простонал, взъерошивая волосы:              — Зачем нам вообще сдавать эти экзамены, если в мире существуют такие, как Томас Гонт?              Имя министра магии повисло в воздухе. Том заметил, как напряглись плечи Драко, а в глазах мелькнуло что-то неуловимое. Малфой метнул на Поттера пронзительный взгляд, но промолчал, лишь крепче сжал перо. Том оставался неподвижен, только слегка наклонил голову. Неприязнь, которую Поттер впитал с детства, как и остальные орденцы. Шрамы прошлого — самые глубокие.              Гермиона склонилась к нему, мягко положив руку на его плечо:              — Именно поэтому, Гарри. Знания — это сила.              — Звучишь как слизеринка, Грейнджер, — хмыкнул Драко, но без привычного яда.              Том усмехнулся. Забавно наблюдать, как его присутствие изменило динамику между ними. Подобно подземному толчку, вызывающему цунами. Гарри с Драко перебрасывались колкостями, но уже без намерения уничтожить противника. Тео, который раньше держался исключительно в тени Малфоя, теперь вполне свободно общался с гриффиндорцами. А Гермиона… он поймал ее взгляд и сам не заметил, как улыбнулся.              Краем глаза Том уловил движение в дальнем углу библиотеки. Мария Долохова, окруженная крепостью из учебников и свитков. Ее суровый профиль вырисовывался на фоне высоких стеллажей, темные волосы были стянуты в тугую косу, открывая шею с тонким шрамом — след от сражения с Химерой. Она не тренировалась на улице сегодня, что само по себе было необычно. Мария всегда предпочитала физические практики теоретическим изысканиям.              «Наверняка она открыла подсказку в золотом яйце», — мысль мелькнула и осталась. Третье испытание приближалось, и неизвестность слегка беспокоила Тома. Впрочем, расспрашивать о нем Томаса Гонта он считал ниже своего достоинства — да и вряд ли тот снизошел бы до ответа. Выведывать информацию у Дамблдора тоже было бессмысленно — старик слишком хорошо умел хранить секреты.              За прошедшие пару месяцев они с Марией не обменялись ни словом. Она демонстративно обходила его стороной, резко меняя траекторию в коридорах при встрече. Том хмыкнул про себя. Он прекрасно понимал причину — Мария надеялась на нечто большее, чем деловое сотрудничество. А потом увидела его с Гермионой в больничном крыле.              Том наблюдал за ней поверх раскрытой книги. Мария выглядела напряженной, плечи неестественно выпрямлены, а пальцы сжимали перо так крепко, что костяшки побелели. Она что-то выискивала в древнем справочнике по чарам, ее брови сошлись на переносице в упрямой складке.              «Слишком опасно оставлять это без внимания», — решил Том. В конце концов, ему не нужен нож в спину на третьем испытании.              Мария резко встала, собирая книги в сумку рывками. Она окинула раздраженным взглядом их компанию и устремилась к выходу, ее красная дурмстранговская мантия развевалась за спиной.              Том посмотрел на своих… друзей? Гермиона с горящими глазами объясняла Гарри тонкости трансфигурации, Драко делал вид, что не слушает, хотя его перо зависло над пергаментом. Тео украдкой пускал крошечные искры из палочки, создавая в воздухе мерцающие узоры.              Никто из них не заметил Марию. Никто не обратил внимания на ее уход.              — Я ненадолго, — бросил Том, поднимаясь одним движением.              Гермиона прервалась на полуслове, вопросительно приподняв бровь.              — Зелье для Слагхорна, — солгал он, и она кивнула, возвращаясь к прерванному объяснению.              Том пересек библиотеку, почти бесшумно ступая по древним каменным плитам. Он уловил след магии Марии — едва заметное покалывание в воздухе, подобное отголоску грозы, — и пошел за ним, поворачивая в коридоры, которые редко использовались в этом времени.              Том проследил Марию до восточного крыла замка, она остановилась у полузаброшенной аудитории. Ее путь выдавали следы на пыльном полу коридора — аккуратные отпечатки, ведущие к арочному окну. Она стояла, опершись на подоконник, и рассеянно чертила пальцем по запотевшему стеклу какие-то символы. Узкий луч солнца пробивался сквозь тяжелые тучи и падал на ее заплетенные темные волосы, высвечивая в них медные оттенки. Свет преломлялся в инее, покрывавшем стекло снаружи, и рассыпался мелкими искрами по серебряной пряжке ее мантии.              Том намеренно не скрывал своего приближения. Звук его шагов нарушил тишину этого коридора, где с потолка свисали серебристые нити паутины. Воздух здесь пах сыростью и заброшенностью.              Услышав шаги, Мария резко обернулась. На ее лице промелькнула целая гамма эмоций: узнавание, замешательство, затем безразличие, опустившееся подобно забралу рыцарского шлема. Том отметил, как быстро она восстановила контроль.              — Нашел время для светской беседы? — Она нервно потянулась за сумкой, лежавшей на подоконнике, сомкнула пальцы на тисненой коже. — Можешь не утруждаться, Реддл.              Том остановился в нескольких шагах от нее. Ему редко приходилось испытывать неловкость, но сейчас он подбирал слова — которые были бы правдоподобны и не оставили зацепок для последующих сложностей. Это было сродни вязанию защитной сети из рун — одна ошибка, и вся структура рассыплется.              Он окинул взглядом коридор, убеждаясь, что они одни. Доспехи вдоль стен безжизненно смотрели в пустоту, портреты в этой части замка были заброшены обитателями, предпочитавшими более оживленные места.              — Нам нужно поговорить, — произнес он ровным тоном, опуская руки в карманы мантии. Палочка под пальцами ощущалась привычной тяжестью — не то чтобы он собирался ее использовать, но чувство контроля придавало уверенности.              — Неужели? — Мария вздернула подбородок. Одна прядь выбилась из ее прически и теперь качалась у виска. — У меня нет для этого ни времени, ни желания.              — Я, — Том помедлил, намеренно выдерживая паузу, — видел тебя у больничного крыла. После тура.              Краска гнева отлила от лица Марии. Она оцепенела, и на секунду ее глаза потеряли обычную стальную решимость. Сквозняк шевельнул страницы ее книги на подоконнике, издав звук, похожий на вздох.              — Поздравляю, Реддл. — Ее голос был тих и опасен, а глаза сузились. Том невольно вспомнил василиска из Тайной комнаты. — Ты чего хочешь? Чтобы я благословила ваш союз с гриффиндорской заучкой?              Она выплюнула последние слова с такой горечью, что Том почти ощутил их вкус на языке. Интересно, подумал он, чувствует ли она то же, что и Томас, когда Лили выбрала другого?              — Я хочу прояснить ситуацию, — ответил Том, не меняя выражения лица. Он изучал Марию с отстраненным любопытством. — Между нами ничего не было и не могло быть.              Мария рассмеялась, сухо и коротко, как звон разбитого стекла. Эхо ее смеха отразилось от стен и вернулось искаженным, почти жутким.              — Ты пришел сказать мне это? Сейчас? Как благородно. — Она отвернулась к окну, провела ладонью по стеклу, стирая свои предыдущие рисунки. — Не беспокойся, Реддл, я не страдаю избытком иллюзий.              Том заметил, что ее пальцы дрожали, хотя голос оставался твердым. Солнечный луч, падавший на ее волосы, сместился, и теперь они казались обычными — темными, без медного отлива. Небо за окном затянулось тучами полностью, обещая скорый снегопад.              — Тогда почему ты выглядела… — Том поднял бровь, подбирая подходящее слово, — …расстроенной?              — Потому что ты вел себя так, будто мы почти вместе, — Мария отвернулась к окну. — Будто я важна для тебя. А потом я вижу, как ты обжимаешься с Грейнджер, после того как чуть не погиб, пытаясь спасти ее от Химеры. Не самая приятная сцена, знаешь ли. Дает понять, что я была нужна тебе лишь для дела.              Ее слова звучали с затаенной горечью. Том наблюдал за игрой ее эмоций — сдерживаемая ярость, обида, гордость.              — Я никогда не давал тебе повода думать, что…              — О, не беспокойся. — Мария развернулась, и в ее глазах вспыхнула холодная ярость — острая, как лезвие меча, обнаженного под солнцем. — Я уже нашла, кому дарить свое внимание.              Том моргнул — единственный признак удивления, который он себе позволил. Не то чтобы его действительно заботило, с кем проводит время Мария, но это было неожиданно. Последние несколько месяцев она казалась полностью сосредоточенной на турнире и вступлении в ряды Пожирателей.              — Уже?              Уголок губ Марии дернулся в кривой усмешке. Она подняла руку и заправила непослушную прядь за ухо.              — А что, ревнуешь?              Том оценил ее вызов. Слово «ревнуешь» повисло между ними, точно перчатка, брошенная на дуэли. Она смотрела на него с вызовом и какой-то болезненной надеждой, которую тщательно пыталась скрыть, как скрывают старый шрам под рукавом. Эти сантименты были ему чужды, но понятны — разменная монета человеческих отношений. Он видел похожие игры между другими учениками достаточно часто, чтобы распознать паттерн.              В дальнем конце коридора скрипнула половица, но Том не обернулся. Если кто-то подслушивал, пускай — все равно для публики они с Марией бывшие любовники.              — Нет, — ответил он. — Но мне казалось, что ты выше этих игр с быстрыми заменами.              — О, прости, я забыла, что говорю с Томом Реддлом, — протянула Мария, и ее голос сочился ядом. — Ты же у нас выше всего человеческого, да? Выше чувств, выше привязанностей. По крайней мере, позиционируешь себя так. И вот ты лежишь в обнимку с Грейнджер. Быстро она тебя приручила.              В ее глазах он видел отражение того, как его воспринимали другие — неуязвимого, холодного, отстраненного. Образ, который он создавал годами. Образ, который сейчас Мария пыталась разбить, как зеркало, надеясь найти за ним что-то другое.              — Не говори о том, чего не понимаешь, — отрезал Том, впервые позволив холоду проскользнуть в голосе. Температура в коридоре упала на несколько градусов, даже иней на окне будто стал плотнее.              — О, так с ней все по-настоящему? — Мария всплеснула руками с наигранным изумлением, но в жесте сквозило нечто более сложное, чем просто сарказм. — Гриффиндорская грязнокровка растопила ледяное сердце Реддла? Какая история, прямо для «Пророка».              Том сделал шаг вперед. Он ощутил, как магия собирается вокруг него, отзываясь на эмоции, — точно грозовой фронт над штормовым морем. В коридоре заплясали тени, пламя факелов колебалось от его приближения.              — Достаточно, Долохова. — Его голос стал тише, но будто приобрел больше веса, заполняя пространство между ними. — Я пришел поговорить с тобой как с союзником, но вижу, что это бессмысленно.              Том заметил, что она инстинктивно отступила на полшага, как перед разъяренной мантикорой, но тут же взяла себя в руки, выпрямляясь.              — Союзник? — Мария рассмеялась горьким, пустым смехом. — Ты используешь это слово, когда тебе удобно. Мы сражались с Химерой бок о бок. Мы работали над рунным кругом ночами напролет. Я доверяла тебе прикрывать мою спину. — Ее голос дрогнул, но только на мгновение. — А теперь что? Я для тебя просто союзник?              Том чувствовал, как эмоциональное состояние Марии меняется — хрупкая корка льда над бездонной глубиной. Неверный ход — и произойдет что-то непредсказуемое. Его собственные эмоции оставались под контролем, как всегда, но он понимал, что требовалось сейчас — признание, хотя бы частичное.              — Я никогда не забуду, что ты сделала на арене, — произнес Том, и его голос смягчился на едва уловимую долю. Искренность — лучшая ложь, как говорил Томас. — Ты заслужила свою победу.              Мария смотрела на него так, будто видела сквозь все слои масок, пытаясь добраться до сути. Ее темные глаза напоминали два глубоких колодца, на дне которых что-то мерцало — то ли отчаяние, то ли решимость.              — Не об этом речь! — Мария с силой ударила кулаком по подоконнику. Звук эхом прокатился по коридору, а со старого каменного карниза осыпалась пыль. — Дело не в турнире. Ты… — она запнулась, собираясь с силами, — ты единственный, кто смотрел на меня не как на дочь самого Долохова, не как на какой-то трофей. А как на равную.              В ее словах была сила, которой Том не ожидал. Она говорила о сущности, о признании — на языке, что он понимал, но отказывался использовать. Том молчал. Ее слова не достигали цели — в нем не было того отклика, которого она ждала. Или был? Он отогнал эту мысль, как назойливый шум.              Он не мог дать ей то, чего не имел. Или не хотел иметь — здесь была разница, о которой он предпочитал не думать.              — Я ценю твои способности, Мария, — сказал он наконец, взвешивая каждое слово. — И твой интеллект. Не больше и не меньше.              Это была правда, хотя и не вся. Он действительно ценил ее ум и магические таланты — она была полезным инструментом. А то, что иногда их взаимодействие приносило что-то похожее на удовольствие… это было несущественно.              Мария застыла. Затем медленно выпрямилась, расправляя плечи, сбрасывая с них невидимый груз. Ее лицо, на секунду открытое и уязвимое, вновь стало непроницаемой маской.              — Как и следовало ожидать, — произнесла она ровно. — Что ж, спасибо за честность, Реддл.              Он мог бы сказать: «Не обманывай себя, ты всегда знала, кто я», но промолчал. Некоторым людям нужны иллюзии, чтобы функционировать.              Она отвернулась и начала копаться в своей сумке, пристраивая туда книгу — явно желая прекратить разговор. Ее пальцы перебирали пергаменты резкими, отрывистыми движениями — попытка отвлечься от настоящих эмоций. Затем, вспомнив что-то, резко обернулась.              — Кстати, я расшифровала подсказку в яйце, — бросила она с деланным безразличием. — Последнее соревнование будет в воздухе.              Том не выдал своего интереса ничем, кроме едва заметного наклона головы. Любопытно, подумал он, она делится информацией из желания унизить или из желания сохранить хотя бы подобие партнерства? Люди были сложнее рун, так непредсказуемы в своих эмоциональных реакциях.              — И ты делишься этой информацией, потому что…? — Он позволил вопросу повиснуть в воздухе.              — Потому что мне все равно, — отрезала Мария, закидывая на плечо сумку, из которой выглядывал уголок книги. — Советую взять метлу получше. Или, может, ты умеешь летать без нее? — Она насмешливо изогнула бровь, и в этом жесте было столько знакомой Марии, что Том почти улыбнулся. — Хотя нет, такое даже Гриндевальд не умел. Так что придется тебе состязаться как обычному смертному.              Том позволил себе легкую усмешку. Если бы она только знала, на что он действительно способен. Левитация без опоры была одним из первых заклинаний, которые он освоил в этом времени, перенял от Томаса Гонта. Ощущение замедления, контроля над гравитацией — оно до сих пор оставалось одним из его любимых.              — Благодарю за совет, — ответил он, слегка склонив голову с вежливостью, которая могла быть и искренней, и насмешкой.              Мария резко развернулась и зашагала к лестнице. Звук ее шагов по камням был четким и сердитым. Проходя мимо Тома, она на мгновение остановилась — так близко, что он уловил запах ее духов, напоминающий аромат моря перед штормом.              — Знаешь, Реддл, — сказала она, не глядя на него, — тебе стоило бы определиться, кто ты. Тот, кто готов броситься под Химеру ради гриффиндорцев, или тот, кому ни до кого нет дела. Потому что эти двое не могут существовать в одном теле.              С такими словами она ушла, оставив его одного в пустом коридоре. Начался снегопад — за окном кружились первые хлопья, подобные белым мотылькам в сумерках.              Том смотрел ей вслед, размышляя над тем, как его действия воспринимаются окружающими. Игра становилась сложнее, чем он предполагал. Маска, которую он носил, начинала срастаться с его лицом, и это его не устраивало. Он провел рукой по прохладной каменной стене, ощущая пульсацию древней магии замка — будто Хогвартс был живым существом, наблюдающим за всеми своими обитателями. Возникло странное чувство — точно он был и не был собой одновременно. Томом, но не совсем Томом.              Слова Марии эхом отдавались в его сознании. Кто он? Тот, кто бросился под Химеру из холодного расчета, чтобы зарядить свой маховик, или тот, кто в момент опасности действительно подумал о Гермионе? И если второе, то что это значило?              Он не заметил тень, скользнувшую за колонной в дальнем конце коридора, где Доминик Тришар, прижав к груди фолиант с потускневшим серебряным тиснением, внимательно слушал каждое слово их разговора. Французский чемпион беззвучно скрылся за поворотом, унося с собой услышанное. Его шаги были легче призрачных — Доминик в совершенстве владел искусством оставаться незамеченным.              А за окном продолжал падать снег, последний всплеск зимы перед наступающей весной. Укрывающий мир белым саваном, под которым пряталось все: и правда, и ложь.              

***

             Несколько месяцев прошли для Лили как в дымке. Томас затаился, подобно змее, терпеливо выжидающей момент для атаки. Лили не могла избавиться от этого сравнения каждый раз, когда случайно слышала его имя в разговорах или видела его фотографию в «Ежедневном пророке». Всякий раз нечто внутри нее сжималось — смесь страха и странного трепета, который она отчаянно старалась игнорировать.              — Ничего не вышло, — сказала тогда Тонкс, отводя взгляд, когда они встретились в «Дырявом котле», за столиком в углу, вдали от любопытных ушей. — Он был… излишне осторожен.              Что-то в ее голосе заставило Лили напрячься, но она не стала допытываться. Некоторые тайны лучше оставлять нераскрытыми. Особенно когда эти тайны оборачиваются кошмарами, что она так старательно отгоняла последние годы.              Гарри писал, что Том усиленно готовится к третьему испытанию. Лили несколько раз порывалась написать ему письмо, но комкала пергамент, не находя правильных слов. Что она могла сказать мальчику, который был так пугающе похож на человека, однажды разбившего ей сердце? Как предупредить, не раскрыв многого? В ее снах лица Тома и Томаса иногда сливались в одно, и она просыпалась, покрытая липким страхом.              В день финального испытания Турнира воздух над Хогвартсом звенел от напряжения и предвкушения. Лили одернула лацканы изумрудной мантии, подчеркивающей цвет ее глаз, и глубоко вдохнула, пытаясь усмирить галопирующий пульс. На мгновение она пожалела, что вообще решила прийти. Держаться подальше от Томаса Гонта стало ее личным правилом с тех пор, как она осознала, насколько гибельно тянуться к пламени, способному не просто обжечь — испепелить дотла.              — Ты в порядке? — Флер коснулась ее плеча. В сиреневой мантии с серебряной отделкой, с платиновыми волосами, собранными в высокую прическу, она выглядела как царственная особа среди простых смертных. Ее изящество лишь подчеркивало напряжение Лили.              — В полном, — Лили одарила подругу улыбкой, которая, она надеялась, выглядела убедительнее, чем ощущалась. Она не могла признаться, что каждая частица ее существа требовала развернуться и бежать как можно дальше.              — Мне кажется, у тебя жар, — нахмурилась Тонкс, ее волосы сегодня были спокойного каштанового оттенка. — Ты вся горишь.              — Просто от ветра, — отмахнулась Лили. «Если бы ты знала, как я волнуюсь», — добавила мысленно, представляя реакцию подруг, узнай они о смятении, которое вызывал в ней один только намек на присутствие Томаса.              Они влились в поток зрителей, поднимающихся на трибуны. Воздух был напитан голосами, смехом, запахом сладостей и волнением. Лили знала, что половина присутствующих здесь ради зрелища, но для нее ставки были неизмеримо выше.              — Смотрите, министерская делегация в полном составе, — Тонкс кивнула в сторону трибуны, где расположились несколько человек в темных мантиях с серебряными застежками. Лили узнала среди них тех, кого в Ордене шепотом называли Пожирателями. Долохов, Крауч, Лестрейнджи, Кэрроу. Теперь они — высокопоставленные чиновники и верные служители народа, как гласили подписи под их лощеными лицами в «Пророке». А ведь когда-то она наивно верила, что мир движется к лучшему.              — Они слишком самоуверенны, — Флер поморщила безупречный носик. От ее проницательности не укрылась атмосфера превосходства, которую излучала министерская делегация.              — Поверь, у них есть на то основания, — пробормотала Лили с горечью. Она заметила, как Дамблдор занимает свое место, и его взгляд, встретившись с ее, на секунду смягчился. Эта негласная поддержка согрела, но не развеяла тревогу. Лили инстинктивно искала глазами темную фигуру Томаса, испытывая странную смесь облегчения и разочарования, не находя его.              «Возьми себя в руки, — мысленно скомандовала она себе. — Он не имеет над тобой никакой власти».              Они почти достигли своих мест, когда Лили ощутила его присутствие. Воздух вокруг внезапно стал гуще, холоднее, насыщеннее, а по коже пробежала дрожь, не имеющая ничего общего со страхом. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто стоит за ее спиной. Это ощущение осталось неизменным спустя все эти годы — темная магия, которой невозможно противостоять.              — Лили, какой приятный сюрприз, — голос Томаса был отравленным медом. Каждое слово ласкало слух и одновременно пробуждало инстинктивное желание отшатнуться. — Я не ожидал увидеть тебя здесь.              «Лжец», — пронеслось в голове Лили. Он всегда знал, где она будет. Всегда.              Она медленно повернулась, собрав всю свою храбрость. Томас выглядел безупречно, как всегда — мантия из тончайшей ткани, подчеркивающая широкие плечи и стройный стан, уверенная осанка человека, привыкшего к власти, и этот взгляд — глубокий, проницательный, с опасным блеском. Взгляд, который когда-то заставлял ее колени подгибаться, а сердце — выпрыгивать из груди. Взгляд, в котором она когда-то видела свое будущее, не подозревая, что смотрит в бездну.              — Здравствуйте, министр, — ее голос не дрогнул, и она мысленно похвалила себя за это.              Тонкс рядом с ней напряглась, ее пальцы незаметно скользнули к палочке. Лили испытала прилив благодарности к подруге с ее неизменным чутьем на опасность.              — Мне нужно поговорить с тобой, — Томас улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. В глубине этих темных омутов таилось что-то, от чего внутри Лили все сжалось. — Наедине, если ты не возражаешь.              «Беги, — приказывал ее разум. — Скажи нет, развернись и уходи!»              — Вообще-то, я возражаю, — начала Тонкс, но Томас, не удостоив ее вниманием, продолжал смотреть на Лили. В этом взгляде было столько всего — угроза, обещание, странная тоска и что-то еще, что она не могла или не хотела определять.              — Это займет всего минуту, — в его голосе прозвучала мягкая уверенность. — Речь о нашем… общем знакомом.              Том. Он говорил о Томе. Желудок Лили сжался от дурного предчувствия. Что бы ни хотел сказать ей Томас, это касалось мальчика, которого она хотела защитить. Мальчика, который, несмотря на все свои странности, заслуживал шанса, которого не было у Томаса.              — Идите без меня, — Лили кивнула своим спутницам, игнорируя внутреннюю тревогу. Томас никогда не действовал прямолинейно, всегда были слои и подтексты, которые она раскрывала слишком поздно. — Я догоню.              — Лили… — начала Флер, но замолчала под ее взглядом. В ее глазах читалось беспокойство.              — Все в порядке, — она выдавила улыбку, надеясь, что та выглядит уверенной, хотя все внутри сигнализировало об опасности. «Не сделает же он мне что-то при всех», — убеждала она себя, зная, что Томас Гонт способен на любой поступок, если это служит его целям.              Тонкс окинула Томаса подозрительным взглядом, но отступила, утягивая за собой Флер. Их нежелание оставлять ее наедине с министром ощущалось физически.              Томас указал на небольшую нишу в стороне от основного потока людей. Лили последовала за ним, крепче сжимая палочку в кармане мантии. Оказавшись в относительном уединении, она ощутила, как пространство между ними заряжается напряжением — опасным, электрическим, почти осязаемым.              «Держи дистанцию», — напомнила она себе, когда уловила его запах — сочетание дорогого одеколона и чего-то неуловимо мужского, ускорившего ее пульс. Воспоминания, которые она так долго держала под замком, угрожали вырваться наружу — о том, как его руки скользили по ее коже, как его губы шептали обещания, которые, как она теперь знала, он никогда не собирался выполнять.              — Ты хотел что-то сказать о Томе? — нервно спросила Лили, но он проигнорировал ее вопрос и перебил:              — О чем ты хотела предупредить меня перед последним заседанием Визенгамота? — Его голос был обманчиво легким, будто они обсуждали погоду, а не политические интриги. Но в его глазах Лили видела настороженность.              Лили замерла. Да, она подходила к нему перед заседанием, собиралась рассказать о рискованном плане Доры устроить на него ловушку. Но в последний момент решила, что это подвергнет опасности ее подругу. И ее саму — снова оказаться в долгу перед человеком, использовавшим любую слабость с беспощадной эффективностью.              «Скажи правду, — промелькнула мысль. — Нет, солги. Он всегда чувствует ложь. Но правда поставит Дору под удар».              — Понятия не имею, о чем ты, — она небрежно взмахнула рукой. Сердце колотилось так сильно, что Томас, казалось, должен был слышать его стук. — Это уже неважно.              Его глаза, темные и пронзительные, внимательно изучали каждую черту ее лица, как будто он силится прочесть ее мысли. Лили уловила, как его сознание скользит по краю ее собственного, пытаясь проникнуть глубже, и ей стоило немалых усилий не отшатнуться. «Окклюменция, — напомнила она себе. — Закрой мысли».              Их взгляды встретились, и на мгновение Лили ощутила головокружение. В глубине его глаз было что-то знакомое и одновременно чуждое — сочетание холодного расчета и почти болезненной страсти. Нечто, что когда-то притягивало ее, как мотылька к пламени, и что теперь вызывало только желание убежать как можно дальше.              — Конечно же, — его лицо озарилось пониманием, которое сменилось почти восторгом. Это выражение было так непохоже на обычную маску холодной вежливости, что Лили на мгновение растерялась. — Ты хотела предупредить меня о появлении Дамблдора.              Это было настолько далеко от истины, что Лили едва не рассмеялась. Смех застрял в горле, когда она заметила, как его цепкий взгляд впился в нее в ожидании реакции. Годы общения с Томасом научили ее распознавать эти тонкие манипуляции, но не сделали ее невосприимчивой к ним.              — Знаешь, — он шагнул ближе, преодолевая последний барьер пространства между ними. Его голос снизился до шепота, от которого по ее спине пробежала дрожь. — Несмотря на все наши… разногласия, я всегда знал, что в решающий момент ты будешь на моей стороне.              Его близость была невыносимой — аромат, который она помнила так отчетливо, взгляд, проникающий до самой души. Лили почувствовала, как ее решимость тает.              — Томас, я…              — Министр, — раздался елейный голос позади них, и Лили чуть не подпрыгнула, но в то же время ощутила благодарность за прерванный момент. Люциус Малфой возник неожиданно, его платиновые волосы сияли в солнечном свете. — Все готово.              Люциус встал так, чтобы загородить их от посторонних глаз, и Лили внезапно осознала, насколько уязвимым стало ее положение. Они были всего в нескольких шагах от сотен людей, но теперь никто не мог увидеть, что происходит в этой маленькой нише между колоннами. Томас улыбнулся, и в этот момент Лили поняла, что совершила непоправимую ошибку.              — Отлично, — он наклонился к ней так близко. В его глазах мелькнуло предвкушение. — Не волнуйся, я позабочусь о тебе. Как всегда.              В этих словах было обещание, леденящее кровь. Лили начала вытягивать палочку из кармана, но его рука оказалась быстрее, его палочка уже упиралась в ее ребра.              — Ступефай, — прошептал он, и его дыхание обожгло ее кожу напоминанием об опасности, которую она всегда чувствовала и всегда игнорировала.              Последнее, что она увидела перед тем, как мир погрузился во тьму — это маска вежливого безразличия на лице Люциуса Малфоя и триумф в глазах Томаса Гонта. Триумф и что-то еще — что-то напоминающее нежность, если бы он был способен на такое чувство.