Я пишу тебе письмо

Неделя в принципе прошла спокойно, Алена рассказала Ане правду о «так называемой» девушке Евгения Станиславовича, они вместе посмеялись над этим и практически забыли этот глупый случай. Погода менялась, зима в этот раз приходила намного быстрее, чем в прошлом году. Алена всё-таки пересдала Станиславовичу ту самую тему, и он, кривя душой, подчеркнув с издёвкой, что «могли бы и лучше, но не буду Вас мучать», поставил ей 4. Последняя неделя первой четверти выдалась меланхолично-никакой. Нагрузки стало поменьше, людей в школу стало ходить также меньше, половина просто прогуливала, ибо на последних неделях все равно никто не ходит. За окном шел очень сильный, моросящий дождь. Он тарабанил по окну, где-то на дороге уже валялся первый снег. Ноябрь был слишком холодным. Дополнительные у Евгения Станиславовича проходили нестабильно, ибо он слишком часто куда-то уезжал, но всего целых уроков было 5. Он всегда очень сильно извинялся из-за того, что приходится так много часов в неделю отменять, но говорил, что ничего с этим поделать не может. На дополнительных они просто решали тесты, Алена рассказывала что-то из своей жизни, в красках, яро жестикулируя, порой — ругаясь матом, а Станиславович это спокойно слушал, попивая кофе без сахара, вставлял какие-то свои свои мысли и советы, порой всё-таки упрекая Алёну за столь частый мат. Они сближались с каждым днём всё больше и больше, и, к своему большому сожалению, Алена понимала, что ее чувства растут. Теперь ее не волновало только то, где провести выходные, какой бы ещё шмот купить на карманные деньги и как списать на контрольной так, чтобы никто не увидел. Теперь ее и волновало то, как себя чувствует Евгений Станиславович, не перегибает ли она где-то палку, чем он занимается на выходных, и как он к ней относится на самом деле, если не брать его «в первую очередь, я Ваш учитель». И эти чувства не были похожи на какую-то простую симпатию, что вот, понравился ей симпатичный учитель и ей нравится им любоваться, с ним заигрывать — все было намного глубже, и от этого больнее. Ей хотелось быть с ним намного дольше времени, где-то помогать, чем сможет, ей хотелось, чтобы он наконец начал высыпаться, бросил курить. Алёне просто хотелось, чтобы с Евгением Станиславовичем все было хорошо. Это было очень теплое чувство, которое ее окрыляло и одновременно пробуждало в ней желание непременно от него избавиться, ибо она понимала, что отказаться от какого-либо общения с ним она сейчас не сможет — она сдает его предмет, да и сама не протянет без Евгения Станиславовича. Уж больно сильно она привязалась к нему, выучила абсолютно все его повадки на обычно безэмоциональном лице, которое всегда украшали яркие, горящие глаза. Она научилась видеть все его эмоции. Когда он злился, когда был горд… Она не может сейчас взять и убрать все это из памяти, даже если потом она будет от этого мучаться и страдать. Пусть, пусть. Мысли о безответной влюбленности казались ей невыносимыми. В первую очередь потому что Алена до сих пор так и не смогла признать, что влюбилась. Это слово казалось каким-то несерьёзным, неправильным по отношению к учителю. Она начинала его именно любить. И Алена до сих пор не понимала, какие чувства Евгений Станиславович испытывает к ней. Она определенно была ему дорога, но только как ученица, которую можно было направить на верный путь, и чтобы она, как Евгений Станиславович постоянно говорил, не повторяла его ошибок. Их неформальное общение ведь произошло совсем случайно, виной всему был дворовый кот Шурик. Алена зашла в свой телеграмм, пока направлялась ранним ноябрьским утром в кабинет Этери Георгиевны. Там — как обычно какие-то тик токи с тюленями и нерпами от Евгения Станиславовича, пару кружочков с уже полностью привыкшим к домашнему уюту Шуриком и несколько непрочитанных сообщений от Ани. И ещё, так и висящее без ответа Димино «верни карточку с настолки про ферму». Алена, вздохнув, лайкнула несколько тик токов, решив, что Ане ответит потом, и распахнула дверь в кабинет Этери Георгиевны. Там стоял Евгений Станиславович, что-то поспешно собирая в свою сумку-чемодан. — Здрасьте, — Алена моментально улыбнулась, кинув свой портфель, который уже больше походил на мешок, на парту. — А что Вы здесь делаете? — Здравствуйте, Ален. — он снова выглядел безэмоциональном. — Этери Георгиевна сказала подождать ее здесь, сейчас придет и что-то про совещания на этой неделе будет говорить. — Вам идёт новая цепь. — улыбнулась Алена, сев на парту и начав качать ногами вверх-вниз. На шее Евгения Станиславовича красовалась золотистая, тонкая цепь. И сегодня он выглядел как «при параде». Белая рубашка с ещё более глубоким вырезом, оголяющая половину груди и ключицы, которые были усеяны родинками, черные джинсы, какие-то большие, похожие на «рокерские» ботинки, кольцо на пальце и несколько браслетов на запястьях. Он отвернулся. — Спасибо, Ален. — по привычке его уши порозовели. — У Вас урок здесь, да? — Да. А ещё представьте, Желез… Алексей Валентинович… Евгений Станиславович довольно улыбнулся. — Уволиться хочет. — Ну это правильное решение. — Станиславович осматривал свои рукава, избегая прямого зрительного контакта с Аленой, к чему она уже привыкла, но по-прежнему порой бывало обидно и невыносимо. — У него ситуация слишком сложная, оставаться при такой в школе — самоубийство. Ну, и между нами, у Алексея Валентиновича уже явно не работает голова в трезвом рассудке. — А что ещё за сложная ситуация? Я только про алкоголизм знаю. — Ага, и вы всем расскажете. Знаю я 11-классников, сами такими были. — Евгений Станиславович дернул щекой, слегка присев на учебный стол. — Тоесть, вы мне не доверяете? Ладно. — и Алена наконец-таки смогла «споймать» его взгляд на себе. Их глаза встретились. Голубо-зеленые, круглые глаза Алёны прямым, уверенным взглядом смотрели в тускло-зеленые Евгения Станиславовича. — Доверяю, Ален. — он наклонил голову на бок. — Но просто учительская тайна и все такое… — Вы присылаете мне тик токи, в наш час это высшая степень доверия. — Ладно. Но только я умоляю Вас, никому не говорите, мне кажется, все сразу поймут, кто донес. — Евгений Станиславович опёрся на стол, и костяшки его пальцев заметно напряглись. — Разводится он. — Нихера. — Алена. — Да это даже не мат! — воскликнула она. — А из-за чего? Его жена терпела его больше 20-ти лет. — Поднял на нее руку, причем не один раз за неделю. — когда Евгений Станиславович начинал говорить о Алексее Валентиновиче, он не скрывал всю неприязнь и отвращение. Учитывая, что Станиславович всегда был особенно тактичным по отношению к каждому учителю — ибо, как ни крути, они все были старше его на десятки лет, такое отношение именно к математику казалось очень выделяющимся и особенным. И не беспочвенным, что главное. — Ну и мразь. — сказала Алена, ни капля ни стесняясь. — Согласен. — Алена вздёрнула бровь. Что? Он впервые ее не осудил за резкость? — Вы чего… — А что Вы хотите от меня услышать? Он поднимал руку на учеников, кричал на всех подряд, издевался над инвалидами-родителями Алиева, не уважал ни одного учителя, позволял себе нецензурную лексику на уроке по отношению к ученикам, и вдобавок избивал собственную жену. Наконец-таки наша школа хотя бы от такого очистится, это ненормально. Все молчат, потому что никому не нужно, чтобы и без того скандальная школа омрачилась в сплетнях ещё больше, но все всё прекрасно понимают. Бог ему судья. Алена слушала Евгения Станиславовича молча, не прерывая. У него была удивительно красивая речь. Он всегда говорил плавно, в его речи отсутствовали «слова-паразиты», и, вот как нынче говорят, «по фактам», вот по этим самым фактам Станиславович всегда и говорил. Он всегда старался не открывать лишний раз рот, чтобы прокомментировать те или иные школьные проблемы между учителями, ибо считал это бессмысленным. Из-за каких-то моральных ценностей не осуждал практически ничего, но если такое и случалось, то это всегда было метко и четко. — А кто к нам придет тогда? — Не знаю, это ещё не обсуждалось. — и взгляд Евгения Станиславовича остановился на самодельных фенечках из бисера, которые украшали Аленины запястья. — Сами плетете? — А, что? — Алена осмотрела свои запястья. Три фенечки — одна с вишнями, вторая с надписью «Два вора и монета», а третья обыкновенная — с мордочкой какого-то кота. — Да, сама. — Красиво. У меня Соня раньше плела, сестра, мне столько этих фенечек подарила, до сих пор где-то есть, но носить сейчас стесняюсь, они не подходят к моему нынешнему стилю. Алена усмехнулась. — Ну почему же… — Ну нет, Алена, ну не подходят. А так я просто все своими руками сделанное люблю, в какой-то степени даже завидую людям, которые умеют что-то такое делать. Я вообще никогда не умел. — Я ещё рисую иногда. — Алена посмотрела в окно, после медленно перевела свой взгляд на Евгения Станиславовича. — Мне кажется, не очень, но бывает вдохновение находит. Я вообще всю вот эту творческую тему люблю, четкая она. — Чего-ж тогда в мед идете, — Станиславович грустно улыбнулся. — Вон, творческий ВУЗ какой-нибудь… И легче, и приятнее. — А в меде все настолько плохо что-ли, как вы рассказываете? — Да нет. Было много и хороших моментов. Первый курс вообще, но у первых курсов всегда атмосфера особенная, но там прям… И первая любовь, и первые однокурсники, и ощущение полной свободы, учиться не очень хочется, но надо — а потом когда весь день отучиваешься, приходишь в свою комнату в общежитие, и вы с компанией собираетесь гулять по всем улицам Питера. Вот такого мед стоит. Алена заострила свое внимание на «и первая любовь». — А эта Ваша первая любовь какая была? — спросила она, улыбаясь. — Что за вопросы, Ален? — Евгений Станиславович пытался выглядеть серьезно, но Алена чувствовала, что такие ее порой бестактные вопросы его забавляли. — Ну расскажите, ну не душните… — Любовь как любовь. Поступите — больше расскажу. Все мы когда-то молодыми были. — Вам всего лишь 22 года, Евгений Станиславович. — Алена все время еле сдерживала смех, когда он начинал что-то говорить про свой возраст. — Ну, внутри порой бывает ощущение, как будто намного больше. — он посмотрел в окно. — А какие Вам вообще девушки нравятся, Евгений Станиславович? — Алена, идите на урок, пожалуйста. — он начал заполнять журнал, что-то нервно чикая ручкой. — Он у меня здесь. — Вот и прекрасно. Тогда повторяйте. Конец четверти — на балл нужно пахать. — Какой же Вы душнила всё-таки, — Алена открыла тетрадь, осматривая написанный за вчера конспект. — Ну и ладно. Не рассказывайте. Прозвенел звонок на урок. Евгений Станиславович, собрав все свои вещи, покинул кабинет, а Алена начала ждать одноклассников. Первая в класс зашла Аня, сразу же подсела к Алёне. Щербакова впервые выглядела такой взбалмошной. — Алена, в общем. Мы на каникулах видеться не будем. — Приехали, а почему? — Алена закусила губу, опираясь на свою руку. — Мы с родителями на все каникулы уезжаем в Москву. — Аня опустила взгляд. — Так это ж здорово, Аня, подзаработаешь наконец. — Да нет, я там буду на подработке нянькой в детском саду, у папы там будут какие-то сборы на его работе. — Аня открыла тетрадь. — Все осенние каникулы просраны… — Ну будем переписываться тогда. А почему ты на подработке? — Мама устроила. Сказала, пора. — Аня поправила свои волосы. — Она права в том, что мне уже пора начать зарабатывать, но я не хотела идти в сад, а другой вакансии мы не нашли. — Треш… — Алена не любила маленьких детей на каком-то подсознательном уровне, некий «материнский инстинкт» отсутствовал в ней напрочь. Хотя до него было рано, ей всего лишь 17 лет, но большинство ее сверстниц умилялись с карапузов, а некоторые уже рожали, что казалось Алёне диким. Она жила по понятию «прожить всю жизнь для себя, не влюбляться, не любить». Но с появлением в ее жизни Евгения Станиславовича она уже начинала в этом понятии сомневаться. Ей впервые в своей жизни захотелось о ком-то заботиться и кем-то интересоваться, что ее несказанно пугало. Урок русского прошел очень быстро, Алену не спрашивали, и когда учебный день наконец подошёл к концу, они с Аней договорились пойти в небольшое кафе на улице, заказав себе по какому-то десерту и напитку. — Ань, а если я всё-таки его полюбила… — Слушай, я в своей жизни впринципе не влюблялась или что-то такое. — Аня действительно никогда не влюблялась, и обсуждение парней с ней было практически табу, ибо ей даже никто не нравился. Но при этом она часто могла дать какие-то мудрые советы или как-то выслушивать. Все мальчики, которые предлагали Щербаковой встречаться, или склоняли к чему-то — всегда были посланы, Аня аргументировала это тем, что «ну нет у меня искры в сердце пока что». — Но мне кажется, ты ведь начала к нему что-то чувствовать, когда он защитил тебя ещё тогда, не так ли? Ты ещё тогда это отрицала. — Я и сейчас отрицаю, Ань. — Алена пила коктейль из трубочки, думая, что под такой разговор хотелось бы не клубничное лакомство, а какого-нибудь крепкого коньяка. — У меня вся жизнь строилась на том, чтобы любить только себя, без этих драм и все такое. А сейчас… Это пиздец. — Я понимаю. — Я хочу его касаться, мне интересно, как он проводит свой день, я восхищаюсь его человечностью. — Алена опустила голову. — Я все чаще ловлю себя на мысли, что я просто хочу его целовать. Долго-долго, вместо этих разговоров. Это ужасно. Я не знаю, что мне с этим делать и как мне дальше быть, я в жопе, Аня, это пиздец. — Чувства имеют право остывать, если вы не будете друг друга какое-то время видеть. — Я не смогу сейчас от него отказаться. Я сдаю его предмет. — А я и не про это. Это твой последний год в школе, наш. Потом ты поступишь, влюбишься… — Аня отпила немного своего шоколадного коктейля, уставившись в окно, в котором была очень хорошо видна какая-то питерская река. — Я не знаю. Мне легко говорить, наверное, я никогда такого не испытывала. Но мне кажется, что все, что ты чувствуешь в такой ситуации — это нормально. — Я больше всего боюсь того, что я не найду нигде кого-то, кто смог бы его в моих глазах заменить, понимаешь. — когда Алена говорила о Евгение Станиславовиче, мат из ее речи каким-то магическим способом почти исчезал. — Что будут другие, да, без этого никак, красивые, добрые, но тут… Я чувствую, что он для меня такой свой, что-ли? Остальной разговор прошел о том, как Алёне сейчас хуево, и Аня пыталась все это время ее успокоить. Алена шла домой уставшая. Телефон вибрировал так, будто сейчас разорвется. — Опять Станиславович со своими тик токами с нерпами, что-ли… Она разблокировала телефон. Нет, мама. «Алена, зайди в телеграмм, это срочно». — У мамы что-то срочное всегда связано только с моим батей. — подумала Алена, открывая телеграмм. Почему-то сердце бешено колотилось. «Твой отец мне изменил. Я съезжаю из квартиры, но сейчас тебя к себе забрать не могу, тебе нужно будет найти у кого-нибудь жилье. Приходи к отцу, переночуешь там последний раз. Попроси у твоей этой подруги пожить с ней на каникулах, должны принять. Прости.» За-е-ба-ли. Алена уже давным-давно смирилась с тем, что ее семье не было до нее никакого дела, и что даже это мамино «прости», написано не из-за того, что ей стыдно перед ней, а просто чтобы не казаться уж совсем равнодушной. Ее родители были слишком похожи друг на друга, поэтому не уживались. Ссоры в их доме происходили стабильно каждую неделю, Алена в такие моменты просто надевала наушники и шла либо к Ане, либо просто гулять по улице. А иногда гуляла и с Димкой, рассказывая ему о том, как ей все надоело. И сейчас бы, снова было плевать, ну не было у Алены в детстве этого родительского тепла и не было, и что теперь… Зато друзья были, лагеря, какая-то свобода, да и училась она хорошо. Но все равно душу будто бы съедало что-то липкое, болезненное и очень неприятное. И следом за этим чувством полного отвращения, чувство полной безысходности — а где ей жить-то? Аня была уже в Москве. Прикусив щеку, чтобы сдержать слезы, она направилась в сторону своего дома.

***

С отцом она по привычке не поздоровалась, с женщиной, стоящей рядом — тем более. Любовница? А батя то ее молодец, столько лет не мог спасти их отношения с Алениной матерью, но любовницей завелся быстро. — Ален, послушай… Это — тетя Наталья. — он словно «рекламировал» дочери его новую женщину. Высокая, загорелая, с черными кудрями — она была полной противоположностью матери Алёны, обыкновенной, низкой блондинки. — Я не хочу ничего слушать. — Алена прошла к своей комнате, закрыв ее на замок, и, уткнувшись лицом в подушку, уснула.

***

Утро выдалось отвратительным, будто после похмелья. Алена понимала, что это была ее последняя ночь здесь. В родном районе, где рядом жил Евгений Станиславович. Ночью она часто просыпалась, от какой-то накатывающей паники и дурных снов, поэтому выспаться толком не получалось. И главный вопрос — где ей дальше жить. Но перед его решением нужно было собрать все необходимые вещи: у Алены их было немного, нужно было положить в большую сумку, похожую на дорожную, только несколько скетчбуков, все художественные принадлежности, набор по бисероплетению, и все необходимые вещи для гигиены, одежду и прочее, и при всем этом как-то успеть на учебу. Кое-как собравшись за полчаса, она вышла из комнаты, увидев в холле сидящего с Натальей отца за кухонным столом. — Ален, солнышко… — он встал из стола, шепнув своей женщине что-то вроде «сейчас вернусь», и подошел к дочери. — Не слушай мать, ты можешь возвращаться сюда, когда захочешь, если хочешь, я дам тебе денег. — Не нужны мне твои деньги. — Алена открыла дверь. — Прощай, пап. В школе она голосовыми сообщениями записывала все произошедшее Ане, еле сдерживаясь, чтобы не зареветь. К ней подходил Димка. Выслушивал, поддерживал, предлагал свою помощь по поводу временного жилья — но Алена не думая отказывалась. Уживаться у инвалидов, даже на неделю, это наглость, у них и без нее проблем навалом. Аня отвечала длинными сообщениями, и все уроки Алена отсидела карауля свою дорожную сумку и переписываясь с ней. Под конец химии к Алёне снова подошёл Дима, протягивая ей шоколадку Милку с ягодным вареньем и миндалем, ее любимую. — Слушай, я просто надеюсь, что все будет хорошо. Если что, наши двери для тебя всегда открыты. И поешь. Ты выглядишь очень уставшей. Алена, улыбнувшись, ответила «спасибо», и с Димой они ещё долго разговаривали про сложившуюся ситуацию. Весь день не было видно Евгения Станиславовича, от чего день становился ещё хуже. Он вышел из своего кабинета только в конце учебного дня, Алена заметила его сразу же, так как стояла прямо напротив двери его кабинета, отвечая Ане в телеграмме. Выглядел он сегодня по-особенному: непослушные волосы лежали ещё более небрежно, на нем было какое-то подобие темной джинсовки с глубоким вырезом, штаны цвета хаки и все те же ботинки. — Вы куда с классом едете? — Евгений Станиславович окинул взглядом дорожную сумку Алёны. Алена вкратце пересказала ему все то, что с ней произошло за вечер, уже от усталости еле держась на ногах. — Ален, так приходите ко мне. Сердце Косторной упало вниз. — Вы только ничего не подумайте! — сразу же воскликнул он. — Ситуация ведь критическая, и если действительно больше нигде не найти жилья, Вам на улице жить, что-ли? Я и так дома редко бываю, у меня там целая свободная комната есть, можете жить там неделю. Питанием, всем обеспечу. Плюс мне вдобавок нужен человек, который бы следил за Шуриком за время моего отсутствия. До глубины души растроганная Алена с трудом сдерживалась, чтобы не кинуться на Евгения Станиславовича и крепко его обнять. — Я не знаю… Мне неловко. — Я не заставляю ни в коем случае, делайте только так, как комфортно Вам. Просто мне действительно Вас жаль и мне очень хочется Вам помочь, у меня у самого родители разводились… Я тогда у друга жил, правда. И не неделю, а полгода. — Вы вернулись домой? — Нет. Алена замолчала, понимая, что снова случайно затронула что-то бесконечно личное. — В общем, думайте. Если всё-таки согласитесь, подождите меня здесь, у меня уже учебный день закончился, просто у меня в гардеробе там куртка висит. Я подойду. Спустя 5 минут он вернулся, уже с накинутой поверх всего лука курткой. — Я согласна. — сказала Алена, хорошо подумав, хотя ужасная неловкость все ещё оставалась. Но увидев Евгения Станиславовича ее состояние и настроение все равно улучшились. Они прошли на первый этаж, и Станиславович зашёл за ней в раздевалку, начав ждать, пока Алена наденет на себя куртку. — Хорошо. И ещё, Ален. — Евгений Станиславович смотрел, как она закрывает раздевалку. — Я очень прошу Вас: никому не говорите. Мне влетит, это единственная моя работа, я планирую увольняться только летом, сейчас ещё нужно здесь отбыть. Просто мне влетит по-полной, это вообще не по-педагогически, понимаете? — А то, что между нами вообще можно назвать педагогичным? — они вышли на улицу, и холодный ветер ударил Алёне в лицо. — Думаю, всё-таки да. — Станиславович опустил глаза. — Вы неправильно думаете. Учителя и ученики в неформальной обстановке не общаются. — Давайте свернем эту тему. Так получилось, значит так надо. — Евгений Станиславович повел ее через какой-то незнакомый переулок. — А что это за путь? — Думаете, заведу Вас за угол и убью? — Станиславович усмехнулся. — Вы придурок. — Просто лично мне очень бы не хотелось, чтобы нас кто-то вместе заметил. Репутация, этика и все дела. Особенно, прости Господи, на пути в мой дом. — Евгений Станиславович вывел ее уже в более знакомый район. — А почему Вы хотите уволиться? — спросила Алена, идя за ним шаг за шагом. — Потому что всё-таки педагогика это не мое. — Вы пиздите, Евгений Станиславович. — они подходили к его дому. — Вы лучший преподаватель здесь, который был, после Татьяны Николаевны, я Вам это как человек, который здесь учится уже 11 лет говорю. — У меня не получается, понимаете. Мне всё-таки не приносит это все удовольствия. — Ну, мне все равно поступать, так что это Ваше дело. — по правде говоря, Алену сие решение вовсе не расстроило. Уберется статус — появится хоть какая-то возможность на взаимность. Евгений Станиславович и Алена поднимались в его квартиру. — И ещё. У меня не прибрано, так что извините, пожалуйста. — Евгений Станиславович открыл дверь в его квартиру. К Алёне сразу же подбежал Шурик, обвивая хвост вокруг ее ноги, мурлыча и запрыгивая на руки. Растолстевший, с уже более здоровой шерстью — у Станиславовича у Шурика будто открылось второе дыхание на жизнь. — Привет, хороший мой. — Алена поцеловала его в розовый носик, а Евгений Станиславович, снимая с себя куртку, и одновременно закрывая дверь, улыбнулся. — Дайте повешу. — он повесил куртку Алёны рядом со своей, и от чего-то этот случайный жест показался Алёне безумно интимным и каким-то личным, что-ли. — Пойдёмте, я покажу Вам вашу комнату. — Евгений Станиславович провел ее в небольшую комнатушку. Сильного беспорядка Алена не увидела. Одна маленькая кровать, немного криво наклеенные обои, большой стол, одно кресло и тумбочка. На столе стопками стояло огромное разнообразие всяких книг, блокнотов, сборников и справочников по биологии и медицине. — Только за это простите пожалуйста, — он виновато улыбнулся. — У меня пока нету книжного шкафа, поэтому я все складываю здесь. Я все уберу, если что. — Да нормально все. Мне стол и не нужен, если честно. — Алена усмехнулась его какой-то детской невинности, подходя к столу. — И если хотите, я вообще к Вам в комнату заходить не буду. Вообще. Чтобы Вам было комфортнее, я уже говорил, что я и так редко дома бываю, так что, я Вас смущать не буду… — Евгений Станиславович. — Алена очень аккуратно, на милю секунды коснулась его бледной руки, от чего он слегка вздрогнул, она это почувствовала. — Мне комфортно с Вами. Перестаньте. — А я Ваш учитель. — Только не по новой, пожалуйста… — Алена, мы уже итак перешли все какие-то грани, этим общением и тем, что Вы вообще сейчас у меня живёте и Вы это понимаете. — он опустил глаза. — Я все ещё хочу сохранить какую-то деловитость. — Сами ещё на улице говорили, что все нормально, так что… Как хотите. Но Вы можете заходить ко мне в любое время, это Ваша квартира, в конце концов. Только не тогда, когда я раздеваюсь, пожалуй. — последнее предложение Алена сказала специально, захотев посмотреть на его реакцию. Щеки Евгения Станиславовича вспыхнули. — Что? — Что слышали. — она еле сдержалась, чтобы не засмеяться во весь голос.

***

Аленино «я хочу есть» не осталось без внимания сию же секунду. Евгений Станиславович сбегал в ближайший супермаркет, ибо в его холодильнике был только кетчуп, один огурец и бутылка вина. Алена сидела за кухонным столом, который весь блестел от начищенности, на высоком стуле, читая какие-то каналы в телеграмме, пока Евгений Станиславович что-то старательно творил на духовке. — А Вы чё, готовить умеете? — спросила Алена, сев в ещё более неудобную, на первый взгляд, позу. — Жизнь в общежитии Вас и не такому научит. А Вы нет? — Евгений Станиславович протянул ей тарелку, на которой лежала курица с шампиньонами, сам сев напротив и подальше. — Слушайте, ну нет, хуйня. — протянула Алена. — Я старался… — Да я не про курицу. Хватит уже от меня бегать, эту дистанцию соблюдать. Я так от скуки помру, и в конце концов мы под одной крышей. Сядьте поближе. — она вытянула стул возле себя, и Евгений Станиславович, закатив глаза, сел с ней рядом. — Мне все ещё кажется, что я делаю что-то ужасное и страшное. — Вам кажется. — Алена, проглотив небольшой кусочек курицы, довольно улыбнулась. — Вкуснятина. А готовить я не умею. — В общежитие переедете — научитесь. — Евгений Станиславович улыбнулся. — Впервые, кстати, что-то годное приготовил. А то вообще с этим не шло, на мой взгляд, весь этот учебный год. Неожиданно к Алёне на колени запрыгнул Шурик. Потеревшись мягкой макушкой об ее ладонь, он потянулся и лизнул Евгения Станиславовича в щеку. — Он Вас любит. «Прям как я», — про себя подумала Алена, и от таких мыслей в животе снова появились бабочки. — И всё-таки как хорошо, что я его к себе взял. Квартира оживилась будто, а то после общежития, где все твои друзья, каждый день — кипит жизнь, жить в пустой квартире одному как-то особенно грустно. Алена гладила Шурика, доедая свою порцию. — Спасибо. — сказала она, выйдя из-за стола. — Пожалуйста. Если что, я в душ сейчас, если Вам что-то понадобится — подождите меня. — Евгений Станиславович скрылся в ванной, а Алена, тем временем, прошла в свою комнату. Улеглась на кровать, смотря в потолок. Аня вернётся из Москвы и ахуеет от всего произошедшего, наверное. Алена рассматривала апартаменты: здесь было на удивление уютно, несмотря на некую общую непрезентабельность. Кровать была маленькой, но очень мягкой, стол пошарпанный, но приятного, медного оттенка. На обоях какие-то надписи, которые, видимо, остались ещё от прошлого жителя квартиры, ибо они выглядели ну очень старыми. Но вопрос оставался прежним. А как жить дальше. Пожить с мамой ещё полгода и не сойти с ума казалось самым реалистичным вариантом, учитывая, что Алена и так всегда общалась не с родней, а с Аней, Димой, и теперь уже с Евгением Станиславовичем. А потом уже ВУЗ. Балл за первую четверть вышел хорошим, у нее снова была одна четверка — по той же самой клятой математике, но так как Железо уходит, и есть большая возможность того, что к ним придет нормальный преподаватель — эта четверка может стать и пятёркой. С новым учителем ведь не будет никаких личных терок. Из ванной послышались какие-то возгласы. Алена резко встала с кровати, подошла к ванной комнате, пытаясь как-то унять бешено колотящееся сердце. — Блять, — услышала она из ванной. Тихое, но достаточно пассивно-агрессивное. Ого, он и так умеет? — Алена, пожалуйста, принесите мое полотенце. Белое, на кухне на батарее. Алене на минуту показалось, что сегодняшний день — не более чем какая-то симуляция, но на кухню двинулась. Очень аккуратно постучалась в дверь, она открылась, Алена зашла внутрь, отвернувшись, протягивая Евгению Станиславовичу полотенце. Его тело чуть ниже пояса обрамляло только одно темно-зеленое полотенце. Алёне казалось, что ещё немного, и она сгорит от стыда. — Спасибо. — его рука с ещё оставшимися каплями горячей воды словно обожгла Алену, и она, вся красная до ушей, и поражённая тем, насколько он ей доверяет, выбежала из ванной, закрыв ее. Попыталась отдышаться в холле с одной мыслью: — Ну, хотя бы не голый.