Я пишу тебе письмо

Алёна не помнит, сколько времени прошло с того момента, как она заселилась в эту квартиру. Она не замечает вокруг себя ничего: все, что было после сентября ощущалось как нечто такое, чего быть не должно. Как что-то серое, бесконечное, что смывало с ее жизни желание продолжать. Ничто не приносило радости, былые, красочные дни казались сном, чудесным и по своему нежным, который закончился, выкинув Алёну на обочину жестокой, взрослой, одинокой жизни. День длился никак. В новом университете ей не нравилось абсолютно ничего. Алена в первый же день старалась абстрагироваться от людей, любые попытки окружающих улыбнуться ей, расположить к себе, воспринимала тяжело, и на них не отвечала. И не сказать, что их было много. Кто захочет общаться с человеком, незаинтересованность которого читается даже в глазах? А самое страшное было в том, что у всех вокруг кипела жизнь. Люди влюблялись, одногруппники компаниями веселились вместе, а жизнь Алёны, в которой она, по сравнению с нынешней собой, словно была другим человеком - застопорилась. «И пережить ещё один день» Немного подумав: чего бы добавить ещё, и, понимая, что больше нечего, Алена набирает сообщение Ане, которая уехала от нее вчера ночью. Они сидели вместе около девяти часов. Аня в красках рассказывала Алёне о том, как счастлива заниматься любимым делом. Говорила про эти байкерские трюки, Алена плохо запоминала их названия, то ли бернаул, то ли бернаут, вили, швили… Ей в глаза бросалось другое: этот контраст между ней и Аней, который развился спустя несколько месяцев, Алёну поражал. Лишенная возможности ярко чувствовать и ощущать на себе какие либо эмоции, она не могла сказать, что этот вид делал ей больно, он скорее просто показывал ей не самым приятным способом, как может сломать жизнь. Аня, улыбаясь во все тридцать два, зовёт Алёну покататься на ее байке, только не в этом «мертвом» Курильске, а сгонять в какой-нибудь другой город. Замечая обеспокоенный и тревожный взгляд подруги, Аня, набирая в лёгкие побольше воздуха, говорит: «Алена, ну Ален, ну нельзя здесь быть!», и Алена вновь мотает головой, ибо сказать ей нечего. И это повторяется стабильно несколько раз в неделю, пока Аня приезжает. Иногда ее поездки не были такими частыми: бензин, всё-таки, не бесконечный, да и усталость, как и у всех, присутствует. Но свое «я буду приезжать столько, сколько потребуется» она сдерживает. «Дима и Саша хотят приехать к тебе. Снова.» Алена вздрагивает. Она знала, что они узнали о ее переезде и всей ситуации чуть позже Ани, получила от обоих много обеспокоенных сообщений, отвечая базово: «все хорошо, бывает», но чтоб встретить… Если к Ане в Курильске она привыкла, то впускать в новый город, свой кокон, в который она спряталась, чтобы сбежать от удушающей и болезненной реальности, ещё раз, ещё одни отголоски прошлого? Даже если это и близкие… Но они что, хотят прописаться здесь? Но с другой стороны, они действительно должны увидеться. Дима и Саша имеют полное право знать, что с Алёной сейчас, их связывает одно прошлое, один Петербург, одна школа. «Когда?» Алена смотрит на три точки возле контакта «Анёк)», и пока они все ещё находятся в подвижном движении, переводит взгляд в окно. Курильск погрузился в декабрь с головой. Затуманенное небо, за дымкой которого толком не видно этажи других домов, мутно-синее, на которое если долго смотреть, кружится голова. Бедные дома стоят, как обычно, в ряд, на улице людей практически нету. Все замело белоснежным снегом, на него падал оранжевый свет из окон. Старинные подъезды освещались еле-еле рабочим фонариком, с противным, золотистым светом, сквозь белоснежную пелену метели его было сложно увидеть. Вывески магазинов валяются на неровной дороге, а уцелевшие — все обшарпанные, расклеившиеся, пытались удержаться на одном гвозде. Деревья все тонкие, облезшие, их длинные ветки напоминали чьи-то чудовищные лапы, они свисали до земли, оставляя за собой большую градиентную тень. Телефон завибрировал. «Пишут, сегодня вечером будут в России. Если не хочешь, Димка говорит, все нормально». Алёна медлит, вновь нервозно переводит взгляд в окно, дрожащими пальцами закуривает. «Хочу» «Значит, спишитесь)» Алена убирает телефон в сторону. Берет с тумбочки зеркало, протягивая у себя в голове: «видок у меня тот ещё, конечно». Алена с детства отличалась ярко выраженной бледностью, но если раньше такой цвет кожи все равно казался естественным, то сейчас на него просто было страшно смотреть. Как и на выпирающие скулы, ещё больше заострившийся подбородок, золотистое каре стало ещё короче, под глазами красуются синяки. Вся косметика лежит в дальнем углу, как и привычный, черный карандаш для глаз… Алена сняла с губы и пирсинг, под предлогом «переросла», но в глубине души понимала, что желание все смыть с себя, убрать, связано только с тем, чтобы не остановить на себе ни единую частичку прошлого. Она подносит к глазам свое запястье, на котором все ещё красуется «05.09.», заляпанное тональным кремом, под браслетом, но оно всё ещё есть. Ее плечи подрагивают. Лазером удалять не хотелось, больно, видеть — тоже. Алена замазывала татуировку каждый раз, закрывала ее то бижутерией, то длинными рукавами. Это часть ее истории, ведь так? (Которую хотелось бы умолчать, спрятать, забыть) — но все никак не получалось, эти воспоминания впивались в нее, прямо как эта татуировка, которую было невозможно ни смыть, ни убрать. Курение в ее жизни за этот год участилось. Иллюзионная попытка сделать себе «легче», занимала теперь очень большую часть ее рутины. Алена смотрит на стоявшую на столе упаковку сигарет, вспоминая свою клятву в детстве о том, что она никогда в жизни не будет курить. Обводит взглядом и стопку своих тетрадей и учебников, понимая, что от этого вида воротит. Полностью потерявшая интерес и любовь к делу, которое она выбрала осознанно. Алена понимала, что в этой жизни ей больше было не за что хвататься. — Ну как ты? — дверь в квартиру всегда открывается внезапно, нарушая тишину и полумрак. Артур ставит свой рюкзак на пол, снимает с себя шарф, вешает его на крючок в шкафу. — Стабильно хуево. Честно отвечает Алена, ложась на кровать. Совместный быт с Артуром устраивал ее по одной причине: его часто не было в квартире из-за работы. Но когда он приходил, обычно ничем хорошим это не кончалось, взаимными упреками, полной неприязнью с его стороны, и потом, естественно, внезапными извинениями. Алёна курит не в затяг, пуская дым. Артур, заходя в ее комнату, махает рукой, пытаясь отогнать его от себя. — Слушай, а там к этим… Докторам походить, нет? — из-за того, что Артур пытается делать вид, что ему действительно интересно, что происходит с Алёной и как ее быт облегчить, ей становится ещё более тошнотворно. Но она молчит. А прошлая Алёна, которой было семнадцать, наверняка бы ответила. — Мне нужен мой доктор. — чуть не вырывается у Алены, но она просто молча поворачивается на другой бок, подгиная под себя ноги. Медлит, потом добавляет: — Посмотрю потом. Артур привстает, хлопает ее по плечу, и Алена перехватывает его руку, убирая от себя подальше: ее абсолютная неспособность отвечать не касалась прикосновений. Ей всё ещё не было приятно от того факта, что Артур пытается ее коснуться. Даже когда в праздники они оставались вдвоем, Алена не позволяла себя трогать, и чем такой протест был вызван, и в чем был его смысл, Алена объяснить не могла. — Ты не пререкайся уже, а. Два года вместе живём, как никак. — голос Артура грубеет, и спина Алёны покрывается мурашками. Неожиданно он резким движением перехватывает ее плечи, надавливая на них ногтями, и она шипит. — Чтоб больше не рыпалась. Он уходит в другую комнату, а Алена, пытаясь не разрыдаться, обхватывает свои плечи руками, на которых явно останутся красные следы. Мерзко, и очень сильно хотелось умереть. Что ее используют и тут — чтоб показать свою силу лишний раз, что «я тебя спас, вообще-то, а ты тут мои руки откидываешь». Чувство, когда хочется сбежать, а обе ноги у тебя ампутированы. Когда спустя несколько часов она слышит «у меня ночная смена», Алена выдыхает, все ещё обхватив свои колени руками. Артур не поднимал на нее руку, по крайней мере, пытался. И даже когда в ее сторону и случались крики, или, как один раз было, пощёчины, она их будто бы не чувствовала. Да, плохо, унизительно, но сейчас Алена проживает не жизнь, а тень от своей прошлой, и нужную реакцию на подобные случаи, она воспроизвести просто не могла. И, возможно, Артур даже в чем-то прав: он вывез ее, дал жилье, хотя они оплачивают его пополам, но без него бы и этой квартиры не было. Она в долгу перед ним. Так бы прошлая Алёна не считала. Смотрит пустым взглядом в стену, ожидая одно: приезд Саши и Димы. Из-за того, что они полностью прописались в Литве, их квартира, постоянное место жительства теперь было именно там, навещали они ее не так часто, как Аня. Ещё и коронавирус проблем придавал, но все равно, каждый раз, когда ее по моральному уродливая комнатушка озарялась родным, задорным смехом, внутри что-то будто оживало. Она помнит, как Дима подавал ей горячий чай, стоя рядом с плачущей Алёной, утешая ее, поглаживая по волосам. Как в его глазах отражался свет от стоящей на тумбочке лампочки. Как Саша сидел с другой стороны, на корточках, держа ее за ледяную руку, реагируя резким дерганьем на каждый ее всхлип. На её «ни одного сообщения, ни одного, за два года!» и плачем потом, который заглушался в насквозь промокшем воротнике, Дима гладил ее по спине, шепча что-то вроде: «урод, урод…», а Саша сжимал ее ладонь чуть сильнее. «Ты выдержишь, ты сильная». Она поежилась от таких воспоминаний. Годы идут незаметно, а боль, обида и жуткая горечь от осознания, что за два года она не заслужила даже «привет» от какого-то фейка в инстаграме, становились сильнее с каждым днём. Она слышит звонок в дверь. Подскакивает, накидывает на себя темный пиджак, пол холодный, отопления не включили до сих пор. Бежит по нему, дрожащей рукой включает свет в коридоре, «включатель» отдает неприятным скрипом, смотрит в глазок, и когда видит знакомые лица, укутанные в смешные, парные шарфы, открывает дверь, впервые за долгое время по-настоящему улыбнувшись. — Чё, до сих пор с этим уродом живёшь? — фыркает Дима, с явной неприязнью, но когда видит Алёну, которая либо за все это время ещё больше стопталась, либо он вырос, сразу же расплывается в кривой, но искренней улыбке: — Сюда иди! — Поддерживаю! — Дима подходит ближе, и они вдвоем замыкают Алёну в круге своих объятий. — Я действительно рада… Видеть вас. — Алена говорит тихо, ибо прокуренный голос восклицать не позволяет, приглашает гостей на кухню: — Только учтите, у меня тут ничего нету особо… Можем пирог поесть. — Да нужна нам еда! — отвечает Дима, садится за деревянный стол, чуть не проваливаясь под криво склееный стул. — Мы тут ради тебя только. Как сама? Лучше? Алена многозначительно молчит, наливая себе чай из маленького, фарфорового чайника. Отпивает глоток, несколько секунд наслаждается иллюзионным чувством тепла в груди, а потом говорит: — Я не хочу вам врать. — Ален, котик. — речь Саши стала слегка манерной за время пребывания за границей, но и сама она будто стала увереннее. — Вот честно, мы не предлагаем тебе ни в коем случае ехать в Питер, если не зажило, смекаешь? Но два года… Здесь. Это не город, это мертвый человек. Нам крипово здесь просто ходить, а ты здесь живёшь, ещё и в таком состоянии. Дима кивает. Алена вздыхает. А ведь и за это время и материться она стала меньше, заменяя ругательства на томные вздохи или мимику. — Я все понимаю, Саш. — отвечает она. — Но я не могу. Этот барьер, он все ещё есть… — А мать твоя как? — спрашивает Дима. — Пишет мне очень много, а мне становится плохо от мысли, что когда-то, на ее вопрос, вернулись ли я, я ответила ей «не знаю». Дима и Саша опускают головы, выжидая подходящего момента, и будто бы оценивая боковым зрением готовность Алёны услышать столь трепещущий, но по болезненному важный вопрос: — Все ещё ни одного сообщения? Алена качает головой в разные стороны. — А разве они что-нибудь да изменили бы? — Мы все ещё просто не можем поверить, что вот так можно… Сохраняем веру в людей и в человечество, так сказать-с. Их разговор прерывает гул за окном. Алена недовольно приоткрывает занавески, хмурится: — Да что они здесь строят двадцать четыре на семь? Дима сразу же отвечает: — Мы когда к твоему району подходили, нам ректор твоего университета встретилась. С бейджем прямо, командовала стоящим рядом архитекторам. Саша не мог промолчать, спросил, что там строят, и, короче, возле твоего дома из рядом стоящей гостиницы студенческую общагу хотят сделать. — Весело тебе будет. — подмигивает Дима, Алена шепчет: — Мда… Только шума ещё мне не хватало, и так строители эти спать не дают. Алена грустно уводит взгляд в сторону, подливая гостям в кружки чай, потом переводит его сначала на руку Димы, безымянный палец которой украшает золотое кольцо. Смотрит на руку Саши — на ней аналогичное. Вроде бы уже целый год прошел, а все ещё непривычно, и каждый раз накатывает особенная радость за друзей. — Вы мне лучше ещё историй со свадьбы расскажите. — Алена сдавленно улыбается, наклоняя голову вбок, Саша смеётся, набирает в лёгкие побольше воздуха, и говорит: — Короче, Этери Георгиевна прислала нам целое письмо с поздравлениями… За окном идёт снегопад.

***

— Евгений Станиславович! — удивительно тонкий и детский голос семиклассницы преследует Женю, кажется, по всему коридору. Когда он наконец-таки поворачивается к ней, томно вздыхает, закатывая глаза, но после: — Пожалуйста, покажите мед-пункт где… Колено расшибла. Смягчается, подталкивает девчонку в спину скрученным файлом с документами из учительской, ведёт по лестнице в правую сторону, где должен был находиться мед-пункт. Когда она скрывается за белоснежной дверью с примитивным дизайном, состоящим лишь из большого красного креста сверху, и бросает «спасибо!», Женя выдыхает, и направляется в гардеробную. Сегодня вся ночь прошла без галлюцинаций, что позволило ему в коем то веке нормально выспаться. И до того переломного события, не сказать, что со сном все было хорошо, но после ночи стали невозможными. По несколько раз в неделю он видел перед своими глазами расплывчатый силуэт Алёны, который мягким шагом отходит от его кровати и уходит вовсе, не закрывая дверь. Женя в такие моменты кричит «не уходи!», дрожащими руками забирается в корни своих волос и пытается уснуть, переворачиваясь на другой бок, но сильнейшая боль и страх пронзают его каждый раз, как в первый. И ничего не помогает. Ни таблетки, ни алкоголь. Слепая паника и чувство отрешённости от внешнего мира, когда он берет в руки телефон, открывая чат в телеграмме, который он так и не снёс, даже контакт оставив прежним, добавляла остроты к болезненным ощущениям. И кажется, всегда кажется, что когда Женя ступает по школьному коридору, взоры всех: учителей, учеников, направлены в его сторону с осуждением. Он не может себя простить и вряд ли когда-нибудь сможет, так может быть, он и заслужил такого порицания, откровенных проблем с головой и набором прочего? Он много читает. Географической литературы, в частности больше всего — про внутренний туризм России, каждый раз заостряя особое внимание на городе Курильск. Женя считает себя больным, считает себя тенью, а свои занятия и чувства — помешательством, но он ничего не может с собой поделать. Кажется, что тьма, всё-таки победившая свет в его жизни в сентябре, поглотила его всерьез и навсегда, не давая возможности выбраться. А этой возможности и не хотелось. Не хотелось ходить и радоваться жизни, как будто ничего и не было, зная, что он причастен к разрушению другой. Считая себя недостойным даже нормально поговорить, он часто размышлял, что сказал бы, приедь Алена сюда. Смог бы впринципе посмотреть глаза, открыть рот? И стоило ли бы это того, именно Жене стало бы от этого легче, а заслуживает ли он этого минутного облегчения? Он натягивает на себя теплое, бархатное, тяжёлое пальто. А за два года внешне он практически не поменялся, только под глазом заметный шрам появился, тот самый, от бокала. Все такой же уставший, но только уже с погасшими глазами, с навязчивыми мыслями в голове, растрёпанными волосами, ярко выделяющимся кадыком и тёплыми ладонями. Женя выходит из школы, осматривается, боясь наткнуться на кого-то из «важных шишек». Направляется в сторону метро, сильно полюбив пешие прогулки в одиночестве за эти два года ему доставляло неимоверное удовольствие прокатываться по Питерскому метрополитену и выходить на улицы по типу «для богатеньких», там и районы красивые, и воздух ощущается по-другому. Это было что-то на подобии Рублёвки в Москве, но только более приближенное для реальных людей. Невесёлые мысли преследует Женю все то время, пока его рука крепко держится за поручень внутри поезда в метро: о том, что учительской зарплаты на таблетки не хватает, что жить становится всё невыносимее, мысль о том, что он больше никогда не сможет вернуться во время, когда он был влюблен, во время, когда весь мир казался ярким и по своему красивым, добивала в конец. Женя выходит из метро, проходит несколько метров в сторону большого, стеклянного банка, который при свете ясного солнца отсвечивает синевой. По дороге, как ненормальные, прут тысячи машин, заснеженные деревья берут в оборот пару местных небольших кафешек, а главное место во всей этой вип-Питерской атмосфере - курилка возле входа в банк, не занята, возле нее ни души. Женя бежит к ней по дороге так быстро, что в него едва ли не врезается белоснежная Хонда, он успевает отскочить, а когда машина скрывается на заправке, думает: — Лучше б переехала, ей Богу. Расстёгивает пуговицу на воротнике темного пальто, боясь, что сердце прихватит, чем он обычно страдал последние два года, откидывает голову назад, нащупывает пачку сигарет и зажигалку в кармане, несколько секунд, отражающийся слабый огонек в глазах — и затягивается сигаретой, прикрыв глаза. Выпускает дым, и долго смотрит на покрытый туманом Петербург. Он переводит уставший, потухший взгляд на татуировку, которая все ещё красуется у него на запястье. Вздыхает, и сквозь зубы прижигает её сигаретой, морщится, тушит сигарету на асфальту, и зажигает ещё одну. — Евгений Станиславович, а Вы не охуели часом? Знакомый голос заставляет Женю выронить сигарету на асфальт, он вовремя додумывается потушить ее ногой, он поднимает глаза, и видит перед собой директора школы.

***

— Алиса, — Алина ещё раз ударяет по центральной консоли, думая, что так телефон, стоящий в подставке на полке внутри салона её любимой Хонды наконец-таки перестает лагать. — Проехать. До. Метрополитена. Как? Навигатор замолкает, и Алина обречённо вздыхает, заправляя длинные, каштановые волосы за уши. Осматривает свой французский маникюр, ожидая веб-голоса, и когда он все равно не зазвучал, думает: — Уже два года в Питере… И все детство здесь. И до сих пор не могу сориентироваться на месте, но проехать как-то надо. Единственное, куда дорогу помню: это окраина, ибо там часто в школе тусили. Все остальное — мимо. Она вспоминает свою жизнь в Лиссабоне: жарища, навигатор не так сильно тупит, да и добраться до всего нужного спокойно можно самой: повсюду висят понятные вывески с яркими стрелками, и дороги более ровные, машина едет гладко, а не трясется так, словно Алина едет в тракторе. Лиссабон был красив, своим климатом, уровнем жизни, прекрасными пейзажами: он дал Алине очень много, в первую очередь хорошую работу в местной компании тур-операторов, приятный коллектив, несколько отношений, но Питер для нее все равно был роднее. Вечно заснеженный, холодный, здесь было ее детство, юность, первая любовь… Она выходит из машины, паркует ее, желая зайти в рядом стоящую кофейню: согреться хоть чем-то. Когда ее руки обхватывают картонный стаканчик с кофе, ее бросает в прошлое. А ведь когда-то кофе ей носила та, с которой теперь невозможно было связаться, без чувства обиды и злости. Алина стоит возле своей машины, попивая кофе. Надевает черные солнечные очки чуть плотнее, краем глаза осматривает себя в зеркале машины: выглядит она замечательно, ничего не скажешь. Лиссабон ей ещё и самооценку поднял, а это самое главное! Светло-розовая меховая шуба с объемным ворсом очень симпатично сочеталась с белоснежной водолазкой, заправленной в светлые брюки. На тонкой талии — черный кожаный ремень, а на ногах ботильоны французского бренда, которые ей сделали на заказ. Сумка Луи Виттон, висящая на плече, слегка пустела: у Алины не было привычки брать с собой много вещей, ей хватало основного, паспорта, нескольких важных документов, свое резюме и кошелек. Ну и бальзам для губ, который уже, скорее, являлся талисманом, в виде лаковой клубнички и с ароматом ванили, в составе ее сумки он всегда занимал особое место. Ее взгляд и слух привлекает стоящий неподалеку парень лет двадцати пяти, в пальто, с испуганным взглядом, напротив него стоял мужчина повыше и покрупнее, с многочисленным количеством подбородков, он кричал на первого, то размахивая кулаком, то просто грозя пальцем. — Нашли где орать… — думает Алина, допивая кофе. — Мужики, чего с них взять… До нее доносятся отголоски их разговора: — Евгений Станиславович, а Вы не охуели?! — Да я… — Придурок Вы, нашли где курить! Центральный Банк, а если б Вы его подожгли?! — Да как?.. — У Вас руки из жопы, не знаю, как, но умудрились бы! Весь прокуренный, учитель биологии, где Вы преподавали?! В сарае?! Собирайтесь, кстати, прямо сейчас, Вам нужно оформить справку на разговор с проверочной комиссией. Алина уже собирается выкидывать стаканчик в мусор, но имя «Евгений Станиславович», именно это сочетание, чем-то ее цепляет. Как будто она уже это где-то это слышала. Ради интереса она стоит ещё несколько минут на улице, когда пузатый мужик уходит, Алина ещё некоторое время сверлит Евгения Станиславовича взглядом, а потом видит, что он направляется прямо, туда же, где стоит она. Он проходит мимо нее, бормоча себе под нос: — Бля… Да как я доеду-то… Это окраина… И неожиданно Алина его останавливает, кашляет, пытаясь привлечь его внимание, когда видит на себе какой-то бесконечно грустный, потерянный взгляд зелёно-карие глаз, смотрит прямо: — Молодой человек, Вас довезти? Алину смешит то, как по-юношески он смущается. Парень сам бледный, усталый, перегаром от него несёт за километр, да и глаза уставшие… — Логично, что девушек боится. — думает Алина, пока Женя пилит её испуганным, взволнованным взглядом: — Я не… — Слушайте, я не маньяк и ничего Вам не сделаю, я просто знаю, где окраина. — Алина не понимает, почему ей так хочется этому юноше помочь, ей движет желание разобраться, откуда его имя ей знакомо, да и в дороге хоть с кем-то веселее, но ей все равно кажется это недостаточным. — Да я понимаю, просто… Неловко. — он опускает взгляд в пол, Алина замечает, как краснеют его уши, улыбается. — Но я был бы очень благодарен. Женя резко поднимает взгляд, благодарно смотрит на Алину, она отвечает спокойным, размеренным тоном: — Тогда садитесь. Женя долго смотрит на машину. Та самая, которая едва ли не сбила его по дороге по пути в курилку. Он не до конца понимает, что происходит, но садится спокойно. В некоторые моменты ощущает себя матерью, когда показывает Жене, как пристегнуться, сама садится за руль. Включает Arctic Monkeys на тихую, спрашивая, не против ли он, хотя понимает, что Женя так смущен, что вряд ли будет противиться хоть чему-то. — Евгений Станиславович, да? — когда Алина двигается в путь, она пытается завязать тему для разговора. — Я знаю, что Вы… — он медлит, будто не понимая, можно ли уже перейти на «ты», или нет. — Загитова же, верно? Алина чуть не останавливает машину посреди дороги, но просто чуть сильнее сжимает руль, холодным, спокойным голосом спрашивает: — А откуда ты знаешь? — Ученица Этери Георгиевны, мы с ней коллегами… Были. Фото Ваши… Твои, то есть, в альбоме видел. И тут до Алины доходит: тот самый негодяй-подросток, которого отчаянно, кладя болт на свою репутацию в школьных кругах пригрела возле сердца Татьяна Николаевна, Женя, про которого ей трубила Этери Георгиевна в письмах, сидел прямо возле нее. — Семененко? — Угу. — он растерянно кивает, вжимаясь в кресло. "А если это мой шанс?" — думает Алина, аккуратно поворачивая направо. — Приятно познакомиться, что-ли. — она хмыкает. Правда, сейчас от образа «дворогого хулигана» в нем не было ничего, разве что оставшаяся привычка курить. Он действительно выглядел как усталый учитель, не более того, и не будь у Алины связей, она бы никогда не догадалась, что вот это «исчадие ада» и есть нынешний Евгений Станиславович. — Можно на ты? — спрашивает Женя. — Без б. — А как ты… Ну типа… — Я без задней мысли тебя везу, честно. — Алина улыбается уголком губ, сразу понимая, что он хочет спросить. — То есть мы не…? — Я не занимаюсь этим с мужчинами, если ты об этом. — Алина говорит обо всем таким спокойным и равномерным тоном, что, кажется, что вывести ее из себя невозможно: — Да и вообще мужчины некрасивые. Не для любви. Разве я не права? Женя молчит, явно ещё больше смущённый такой манерой общения. Полушепот AM на фоне его расслабляет, но он все ещё боится, что сделает что-то не так. Алина выглядит такой статной, авторитетной, как старшая подруга, сестра, товарищ… Ей хочется быть подобным, но Женя не знает, хватает ли ему того уровня начитанности и знаний, несмотря на три года работы педагогом. Алина думает, как подвести тему разговора. О таком явно говорят не в машине, но она не знает, какой у Жени лимит времени. — Жень, а тебе к скольки нужно там быть? Женя заглядывает в телефон, отвечает: — Сейчас директор написал, что через час должен там сидеть. — О, ну вот и отлично. — Алина улыбается. Свет ясного солнца освещает ее идеальный профиль, с округлым, «правильным» по форме лбом, аккуратным носом, припухлыми губами. Алина была красивой по-необычному, это была такая красота, которую хотелось — Я просто хотела тебе предложить в кафешку заехать. Нам поговорить нужно. Чувствуя, как он вжимается в кресло автомобиля ещё сильнее, Алина чуть расслабляет тон голоса: — По учебному. Женя все ещё недоверчиво водит бровью, но спустя несколько минут они всё-таки оказываются в небольшом по простору кафе, но с очень дорогим меню. Алина даже сидит по-особенному: отличаясь от других, ровно держа спину, с прямыми плечами. Когда она произносит желаемое заказанное, официант кивает, а Женя поспешно встревает: — Я оплачу! Алина пресекает его сразу же. — Женя, я всегда плачу за себя сама. Официант хмурит брови, цокает языком, по-доброму улыбается, и уходит на Кухню, укрытую фиолетовыми занавесками. Алина теребит золотое кольцо на указательном пальце, ждёт свой заказ, а Женя осматривает красивый вид из окна, и тут она прерывает тишину: — Может, ты что-нибудь знаешь о Жене Медведевой?