Я пишу тебе письмо

Алёна прислоняется лбом к холодной стене в душевой кабинке, ощущая, как по ее спине бегут капли воды, начиная от плечей, заканчивая ступнями. Волосы — мокрые, в виде слегка лохматого каре, небрежными прядями падали на острые плечи. Мыслей не было. Только если не считать за мысли ощущения от того дня. Когда ещё все было хорошо, когда жизнь не была обречена чем-то бесконечно мрачным, тяжёлым, таким, что невозможно согнать. Когда казалось, что и солнце светит ярче предельного, что и воздух свободнее, а ветер — нежнее.

***

Теплые лучи солнца обжигают стены Жениной квартиры, обводя ее своим ярким, золотистым светом. Внутри дома — спокойная обстановка, от которой приятные ощущения расползаются по всему телу. Стоящий рядом серый комод, стены светлого оттенка, большой книжный шкаф, в котором в беспорядке стоят книги на всевозможные темы: начиная от медицинской подготовки, заканчивая «Маленькими женщинами». Не убранный рабочий стол, на нем: несколько рефератов, несколько высапанных сигарет из пачки, потекшая синими чернилами ручка, плотно соприкасающаяся со светлым стикером-закладкой, глазные капли, упаковка какого-то успокоительного, блокнот с записями важных дат… Женя касается губ Алёны мягко, пока она податливо ложится на мягкий диван полностью. Ее волосы расплачиваются по простыни, а она шумно вдыхает носом воздух, цепляясь за его шею. Он проводит языком по ее припухшей губе, оставляет долгий поцелуй на верхней, и повторяет эти незамысловатые движения несколько раз, пока Алёна, улыбаясь сквозь поцелуи, продолжает обнимать Женю за шею. Он привстает, укладывает ее удобнее, спрашивает каждую секунду, не болит ли у нее спина, пока она лежит, скорчившись. Когда Женя вздыхает и начинает целовать шею Алёны, из губ той вырывается тихий стон. Она подгибает под себя колени, в глубине души молясь лишь об одном — чтобы он не останавливался. Времени до сентября оставалось совсем мало, и для их совместных посиделок появятся границы. И так не хотелось отпускать, хотелось попробовать абсолютно все, просто чтобы запечатлеть эти моменты в своей памяти надолго. Чтобы расслабиться, чтобы было просто по-человечески хорошо. Он опускает с худых плечей бретельки черного, кружевного топа, и задирает его, оголяя грудь полностью. — Ты сегодня точно… Хочешь? — Женя говорит смущаясь, но его щеки, как и глаза, пылают от желания. — Конечно. — Алёна выгибается в спине, после того, как его потрескавшиеся нежные губы аккуратно касаются её вставших сосков. Он облизывает каждый по очереди, кусает за один. — Хочется… Расслабиться… Женя обводит языком правый сосок, поглаживая ладонью плоский живот. Задирает совсем короткие, блестящие темно-фиолетовые шорты, а Алена, от возбуждения, вскидывает бедра. Он снимает с нее нежное белье медленно, будто бы боясь, что ещё чуть-чуть и она скажет «Не хочу», или «что больно стало, неприятно.» Стягивает его к худым лодыжкам, откидывает полностью, сам, каждый раз, все ещё задерживая дыхание. — Раздвинь ноги, пожалуйста. — Женя хрипит, а Алена целует его в лоб, держась за его плечи. Доверчиво смотрит в глаза, подвигается чуть ближе, и покорно разводит худые бедра. Женя целует внутреннюю сторону ее бедра, проводит языком по лобку, на котором от худобы выпирает заметная кость. Дрожа от возбуждения, опускается ниже, касается кончиком языка клитора. Ведёт, опираясь только на полушепот Алёны и на слова, которые она говорит в порыве всего происходящего. Алёна прикрикивает удовольствия, пока слышит, как падает на пол пряжка ремня. Женя вводит член очень аккуратно: сначала касается, тычется самым концом, головкой, клитора, Алена раздвигает ноги чуть шире, и тогда он входит полностью. Двигается резко, то останавливаясь, набирая темп. — Женя… — шепчет Алена, насаживаясь сильнее. Женя обнимает хрупкую спину, кусает ее за плечо, пока Алена, вдыхая побольше воздуха в лёгкие, упирается губами в его мягкую, нежную кожу. Целует выпирающие ключицы рвано, ибо понимает, что ей осталось немного до разрядки. Отпускать не хочется, она цепляется ногтями за Женины лопатки, щеки обжигает жар. Она двигается бедрами на встречу ещё раз, упираясь в стену возле дивана, и, чувствуя, как сокращаются ее мышцы, кончает. Резко целует Женину нижнюю губу, пытается приоткрыть его рот своим языком, но нечаянно кусает, он шипит от боли, но потом улыбается. Алена понимает, что и он уже — всё. Опускается рядом, прижимается своей спиной к его — чувствует, как касаются их оголённые позвонки друг друга, и понимает, что такое, в ее понимании, действительное ощущение полной близости. Спина у Жени горячая, как грелка, и отрываться от нее не хочется. Алена деликатно не смотрит вниз, а пытается отдышаться, накрывая себя и Женю одеялом. Потом переворачивается, Женя целует ее в приоткрытые, влажные губы, прижимая к себе ещё ближе. — Блять! — спустя несколько секунд, Алена пытается вырваться из его объятий, Женя нехотя делает схватку чуть менее сильной, но из своих рук полностью не выпускает. — Алён, что случи… — Забыла тесто убрать из-под подушки, для печенья! Того, шоколадного, которое я обещала тебе приготовить! — восклицает она, а Женя, лениво жмурясь, вновь обнимает ее, пока Алена начинает царапать оголённые, длинные руки: — Отпусти, отпусти меня! — Да забей… — отвечает он все также сонно, целует её в щеку: — Сейчас слишком хорошо… Женя зевает. — …Чтобы прерывать это все ради какого-то печенья… Алена все ещё что-то недовольно бормочет, по итогу соглашается, и устраивается на Жениной груди поудобнее. — А потом что поделаем? — спрашивает она, и когда вместо ответа слышит тихое сопение, приподнимается на локтях. Женя спит, тень от ресниц падает на скулы, чуть закрывая родинку возле носа. Его губы слегка приоткрыты, сухие, и будто бы расплываются в едва заметной, нежной улыбке. Волосы взъерошены, а сам он скукожился, одной рукой ещё крепче обнимая талию Алёны, а второй держась за простынь. — Придумаем… — шепчет он сквозь сон, а Алена, улыбнувшись, целует его в кончик носа, обхватывает его голову своими руками и прижимает к своей груди, вздыхая ему прямо в макушку. — Спи, душа моя.

***

Алёна выключает душевой кран, босыми ногами ступает на ледяной пол, накидывая на себя полотенце. Волосы оставляет без ничего, под предлогом «сами высохнут». Когда проходит все ещё в чужую, совершенно не нравившуюся ей комнату, которая так и не полюбилась за два года — накидывает на себя темный свитшот и прямые брюки. Волосы идёт сушить на балкон, с мыслью о том, что «там и покурит». А заболеет — ничего, все равно на пары не хочется. Смотреть на себя в зеркало по-прежнему страшно. Она ставит локти на обшарпанный подоконник, уже темнеет, туманом обрамлен весь вид из окна — свет от фонарей белый, создающий по искусственно-выглядящую на белом снегу голубую дымку. Заснеженная лавка, на которой кто-то не убрал пустую упаковку чипсов, слабый, едва виднеющийся через белую пелену свет оранжевого фонаря в подъезде дома напротив. Алёна курит. Холод больно обдувает щёки, ледяная вода с волос капает на открытые ключицы, а руки трясутся. Перед глазами все ещё не этот кошмар, насквозь пропитанный безысходностью, а весна в школе 44. В этом хотелось оставаться, это было домом — туда забежишь, спрячешься, закроешь все занавески, и ничто страшное, по типу Курильска, тебя там не достанет. Неожиданно в дверь позвонили. Алена чуть не выкидывает непотушенную сигарету прямо через балкон, но быстро соображает, тушит ее об подоконник, и идёт на ватных ногах открывать дверь. Кроме друзей никто к ним не заходил, только если Артур после работы, но у него всегда были с собой ключи. Дверь старая, как и сама квартира. Глазка в двери нет, и она приоткрывает дверь только на маленькую щёлочку. На пороге стоит девушка лет 18-ти. С русыми волосами до талии, выше Алёны, с огромной улыбкой от уха до уха, идеально-чистой кожей, озорными глазами миндалевидной формы, блекло-салатового цвета, аккуратным носом и ярко выражающимся скулами. На ней, в такую погоду, из верхней одежды лишь утеплённая джинсовка с мехом и нашивками, свитер ручной работы с надписью «FUCK», большие жёлтые штаны и розовые кроссовки. Она худенькими руками удерживает за ручки жёлтый пустой портфель, брови красивой формы с каждой секундой все больше ползут вверх, и когда Алена, всё-таки почувствовав безопасность, «ну что же мне сделает примерно моя ровесница?», открывает дверь шире. — Сарма цветной есть? Голос девушки такой же яркий, как и она сама. Громкий, настолько, что он будто ударяется о стены подъезда — и говорит она всё с такой же улыбкой до ушей. Алёна так долго рассматривает ее, что забывает сам вопрос. — Алё, девушка! — она махает маленькой ладонью перед лицом Алёны, та неловко отвечает: — Да, извини… Извините… — Понимаю, что я выгляжу ярко, но поставленные вопросы нужно уметь хорошо слышать. — говорит незнакомка. — Это в жизни пригодится. По-доброму подмигивает Алёне, и повторяет: — Сарма. Порошок. Для цветной одежды. Просто я из общаги, которую здесь, под Вашим…? — Твоим. — А, мы так сразу! Ну и хорошо. Под твоим домом построили, ни у кого его нету, а для моих шмоток только он подходит. Я уже все первые этажи в твоём доме расспросила, ни у кого. Может, хоть у тебя… Остальные порошки это жесть, я вон попробовала, который из «Копеечки», жизнь студента, все дела, не осуждай, так он из моей оранжевой футболки от «Биттлз» какую-то хуйню красную сделал! А который от Колор вотч так вообще, отбелил. А у меня завтра масляная живопись, мне нужно мою фиолетовую байку отстирать, от акварели зеленой… И говорила же мне Нина Петровна, что не нужно было мне окись хрома брать, взяла бы тогда для перекладины ультрамарин! Так я нет, хочу, как на эскизе, ебашу хрому… Алёна смотрит на то, как девушка что-то продолжает ей тараторить, и искренне не понимает, откуда у людей вообще берется такая энергия. А может, и она сама когда-то такой была? — …Кстати я Даша. — представляется она, протягивает руку, на указательном пальце которой красуется колечко с лягушкой, и вновь улыбается. — Алена. — Алена отвечает прокуренным голосом, чувствует вину за то, что не выглядит как человек, который расположен к беседе. А когда-то бы выглядела… А сейчас на жизнь других все равно, только по бытовым и деловым вопросом сугубо интерес есть, и то, вынужденный. А Даша хорошая, речь у нее приятная, заводная — может, 17-летняя Алена с ней бы и пообщалась. — Порошок твой есть, мой… Сожитель таким пользуется. Он вряд-ли будет против, если я передам. Алёна кивком приглашает Дашу войти, и даже идя к ней спиной ощущает, с каким страхом и отчуждённостью она рассматривает ее аппартаменты. И это можно было понять: Даша, среди комнат, источником света которых помимо голубой пелены из окна был еле работающий оранжевый фонарь, среди шкафов и тумбочек, на которых не было ничего прибрано, выглядела ярким солнцем. И жить ему в таком, существовать — было небезопасно. Алёна ставит коробку порошка перед ней на стол в коридоре, и тут слышит громкое, звонкое: — Ой! Люда Николаевна звонит, бля, жопа… Даша поднимает трубку, пока Алена останавливается, рассматривает ее, облокотившись на тот самый стол. Худое телосложение, рост — не сказать что уж высокий, просто Алёна маленькая, тогда откуда столько энергии? Она слышит весь разговор: — Люд Николаевна, ну! Ну пожалуйста… И что, что комендантский? Час опоздания это не день, вы нашего Даника как пропустили тогда?! Да нет у меня жилья, в Курильск наш никто не хочет, у меня все друзья в городе другом! Да не балбесина я… Ну Люд Николаевна, мне завтра к первой паре… Так я Иванычу бутылку водки и пропуск будет. В смысле там Степанович? Тогда вообще… И что мне делать? Мои родители в Питере! Рельсов нет… До свидания… Даша с печальным видом кладет телефон в широкий карман брюк, вздыхает. — Что случилось? — спрашивает Алена. Сначала из вежливости, но потом понимает, что ей действительно интересно. И помочь хочется, всё-таки Даша этот… Человек непонятный, по крайней мере — сейчас, но почему-то на ее жизнерадостном лице такое замешательство и отчуждение видеть было странно. — Да Степанович мразь! Заебал, мне из-за него ночевать негде… Кому нужны их комендантские часы, мы все практически совершеннолетние в корпусе, мы что, не умеем дорогу правильно переходить по его мнению? — и тут Даша замолкает. — Слушай, а тебе нормально вообще, что я так много говорю? Просто это многим не нравится и вообще… — Нормально, даже очень. — спокойно отвечает Алёна. — Я давно… С людьми не говорила. Даша понимающе смотрит ей в глаза. — А насчёт того, что ночевать негде. Мой сожитель сегодня домой не вернётся, если хочешь, можешь остаться здесь. Апартаменты, конечно, пиздец, но раз выбора нет… Алёна не верит, что предлагает это. Но ее душа будто бы настолько устала оставаться постоянно одной в этом Курильске, молчать два года подряд, не считая встреч с Аней, и чуть пореже — с Димой и Сашей, что просто хотелось почувствовать кого-то именно в этом городе рядом. — Правда? — Даша не верит. — Спасибо, спасибо… Я могу хоть на полу, я места много не займу. — Да располагайся, как тебе удобнее. — Алёна по-доброму улыбается, накрывается синим одеялом. — Вон на этой кровати можно. Квартира изначально на трёх человек рассчитана просто, мы хотели ее вынести, но она служит хорошей подставкой для вещей. Даша кивает. Накрывается одеялом, из-под него только смешно торчит конопатый, чуть вздёрнутый нос. — Уже поздно, я просто в такое время уже ложусь. — Алена выключает свет. — Если хочешь, можешь делать, что хочешь. Наступает пауза. Даша пытается удобнее устроится на рядом стоящей кровати. — А вот то, что ты говоришь, что с людьми давно не говорила… Как так получилось? Алёна замалкивает. Как же хочется все вылить, абсолютно все! Надоело этот сгусток боли держать в себе, пытаться его потушить, заглушить сигаретами… Хотелось разговаривать, проговаривать это. Причем не особо знакомому человеку, который ещё и умным и эрудированным кажется. Совета вряд ли даст, такое — пускай хотя б косо не смотрят, но если бы хотя бы поняли ее страдания. И Алена рассказывает все. До мелочей, ничего не умалчивая, вспоминая каждую деталь. Иногда руки начинают дрожать, Даша сразу же начинает успокаивать, и когда ее длинный рассказ подходит к концу, она выдает: — Ситуация ужас, конечно. Но слушай, я вот одного не понимаю: а если ты закроешься от всего, разве это выход? Это будет броня, которая является искусственной. Тебе так комфортно, но со всем накопленным ты просто в скором времени не справишься, оно выльется в самый неподходящий момент. Я хочу верить хотя бы в немного положительный конец вашей сказки: я верю, что Женя тебя любил. Потому что ради спора никто б на рабочее место бы не плевал на протяжении года, и не реагировал бы так, как в день расставания… — Я б с ним связалась. — признается Алена, встаёт с кровати, слегка возбуждённая от того, что эта тема наконец-таки коснулась. — Чай будешь? — Буду! И, пожалуйста, добавь в него 5 ложек сахара. — О, я тоже побольше сахара люблю. — Без глюкозы не жизнь, согласна. А что касается того, что ты бы связалась… Спустя года молчания это будет сложно, вы понятия не имеете, что у вас в головах друг у друга. — Если бы он написал хоть что-то. Хоть одно сообщение. Я бы задумалась, действительно бы задумалась. Возможно, мы бы даже встретились. Но это молчание меня убивает. А сама писать я не буду, ни за что. Даша склоняет голову вниз. Алёна приносит им чай. — Я понимаю, что для кого-то один человек может быть всем-всем. Если честно, я бы даже хотела когда-нибудь такое испытать. — Это мучения. — Алена отпивает глоток. Сладкий, как компот, чай, прямо как она и любит. — Да, но… Это так странно и грустно, что практически вся моя жизнь — это социальные контакты, я очень люблю слушать и слышать людей. Но вот такого, чтоб прям без памяти полюбить — у меня такого не было. А ведь это вдохновение, я студентка архитектурного дизайна, его нужно откуда-то черпать. Дружба, все такое, это здорово, какие-то несерьёзные отношения и симпатии это тоже прикольно, но перед этим всегда стоит одно большое но. — Ты студентка архитектурного дизайна? Крутяк. Я просто тоже рисую, я из меда, хотя это смысла не имеет, я на парах за все эти два года года появилась раз десять от силы. — Угу, там вообще здорово… С этого момента и начинается их такая странная, неожиданно появившаяся дружба. Даша на пороге появилась словно подарок судьбы: всю следующую ночь она рассказывает Алёне про свою жизнь, про родителей, по работе оставшихся в Питере, показывает фотографии своих двух хомячков — по имени «Сейчас» и «Потом», и зовёт гулять по зимнему Курильсскому парку, несмотря на упорные «нет» Алёны. Проходят недели их сближения, и Алёне кажется, что что-то внутри нее меняется, с появлением этой девушки в ее жизни. Она стала больше выходить из дома, видеть что-то больше безысходности. Даша не отступает от Алёны ни на шаг, словно ставя ее на ноги, пытаясь. И Алена признает, что эта встреча была неспроста.

***

— Знаю. — отвечает Женя, взяв в руки бумажную салфетку, и начав ее неловко теребить. — Но не лично… — А Этери Георгиевна? — склоняет вбок голову Алина, заглядывая в его грустные глаза. Обрамленные пустотой и безнадежностью, они все ещё казались какими-то тёплыми. Как будто они были той самой лампочкой, которая погасла, и ее просто нужно зажечь. Алина чувствовала это, но дальше «капать» боялась — не знала, какая у него реакция будет. — Она мне вообще про это ничего не говорила. — признается Женя, пожимает плечами, думает пару секунд, а потом, краснея до ушей, переключается на шепот и спрашивает: — А вы… Это… Ну…? Алина сначала «поучительным» взглядом смотрит на него, пытаясь вогнать в краску ещё больше, а потом, смеясь, отвечает: — Мужики… — и добавляет: — Личное не публичное, но тебе скажу: мне просто нужно ее увидеть. — А ты ведь… Ну, в Питере недавно? — Как недавно, 2 года уже. Как с Лиссабона приехала. Здесь у меня мама, отдельная квартира. — И вы за эти 2 года ни разу не встретились? — удивлённо спрашивает Женя, и Алина вздыхает. И даже, казалось, вот он, вопрос, который точно заведет Алину в тупик, но она, глубоко вздохнув, все ещё не уводит взгляда, отвечая максимально прямо и честно: — Я это не отрефлексировала. Я боюсь ее все ещё одной встретить, поговорить, слишком многое произошло тогда, я все откладывала, откладывала… В итоге 2 года прошло, мы потеряли с ней ещё времени. Я даже не пыталась связаться, каждый раз, когда набирала номер, сразу же завершала. — Понимаю. — спокойно отвечает Женя. — Тоже школа 44 потрепала? Женя осекся. — Я же могу тебе доверять? — Не в моих принципах что-то кому-то рассказывать о человеке за спиной или осуждать, но выбор за тобой. Женя чувствует, как камень с плеч рухнул. Даже если эта встреча ни к чему и не приведет — ему было так жизненно необходимо выговориться кому-то, с виду серьезному человеку, который действительно умеет слышать. С Алиной они знакомы относительно недавно, но впечатление о ней, как о человеке, которому что-то да рассказать можно, и даже нужно, у него уже сложилось. А ещё в ее взгляде была искренняя заинтересованность, которая Женю так привлекала. За эти пару лет абсолютного, беспросветного страха и чувства отвращения к себе, которое после сентября возросло — он начинал думать, что и людям он больше не интересен. Их интересует только тот Евгений Станиславович, который учит детей и всегда выполняет приказы администрации, а что там дальше — всем плевать. И он считал, что он это заслужил. Жить с таким чувством было тяжело, невыносимо, одиночество не было «его» стихией — но выбора как будто и не было. При увлеченном рассказе Жени, Алина лишь изредка задавала уточняющие вопросы, где-то улыбалась, не сводила с него доброжелательного взгляда, пока он понимал, что вся его жизнь, прошлая, насыщенная красками, осталась там, на Вилеватой и в школе 44. Все, что произошло после — накрыло его реальность железным, беспросветным куполом, разделила прошлое и настоящее на «до» и «после». И казалось, что из этого всего нет выхода. Что это с ним — навечно, что другой установки мышления и быть не может, а сердце по-прежнему болело, явно не собираясь успокаиваться. — Иногда стоит совершить ошибку только потому, чтобы знать, зачем ее не стоило было совершать. Это были первые слова Алины, после завершения Жениного рассказа. — Знаешь, Женя. — она оставалась все ещё непоколебимо спокойной, и Женя, по неволе, становился менее тревожным рядом с ней. Почему-то было стойкое ощущение, что сейчас он на правильном пути. Он впервые испытывал такое доверие к незнакомому человеку. — Я все ещё верю в то, что молчание ломает судьбы… Как и в моем случае. Конечно, тебе не стоило этого делать, и ты действительно поступил, с этим спором, как придурок. Женя неожиданно опешил, Алина, увидев его удивленный взгляд, с усмешкой спросила: — Уж не думал ли ты, что я тебя за это поощрять буду? Действовать нужно. Действовать. Хотя бы пробовать. Ты понятия не имеешь, как она там, я не заставляю тебя ей писать или звонить, в нервном состоянии ты только все усугубишь, причем 2 года прошло уже. Тебе нужно в своей голове разобраться. — Я писал… — шепчет он. — Писал, письма… Там не было ответа на них. Была целая стопка, там меня так поперло, я ей все рассказал, все, как страдаю, какой это все было фатальной ошибкой. — Алёну можно понять, раз она молчит. — Алина спокойно откидывает голову, несколько секунд смотрит в огромный, прозрачный потолок в кафе, а потом возвращается к диалогу: — Я не буду тебе говорить о том, что тебе нужно резко отпустить прошлое и перестать убиваться. Не мне тебя учить, какой смысл будет, если я дам тебе совет, которым сама не пользуюсь? Но просто, если что, поддержка нужна, а ты, как я понимаю, совсем один — ты можешь писать мне. Алина оставляет контакты своего телеграмма на маленькой, визитной карточке белого цвета, стоящей рядом с вазой цветов в центре стола: Женя смотрит на то, как быстро она управляется с шариковой ручкой, аккуратный почерк выводит красивые, прописные буквы так ровно, словно у Алины в глазах настроена линейка — и думает лишь о том, что такое ощущение, будто его впервые услышали. Молчать о своем состоянии 2 года. Пару лет понятие обширное, но Жене казалось, что совсем скоро он разучится разговаривать. Вовсе. — Спасибо. — сердечно благодарит он. Алина, как обычно, смотрит с лёгкой издёвкой, уголок губы ползет наверх, она шепчет «пожалуйста». — Слушай, а у тебя там… С Женей, что? Алина выдыхает. — Давно я это никому не рассказывала, походу, пришел момент, когда придется в это все окунуться вновь. Женя на рассказ реагирует чуть эмоциональнее, чем Алина: сам не считая себя никогда эмоциональным человеком, на фоне нее он казался совсем ребенком. С постоянными расспросами, этим любопытством и удивлением на каждую ее спорную реплику: Алина это понимала и чувствовала, и было в ее отношении к Жене что-то по-хорошему материнское. Или старшетоварческое. — У нас столько лет потерялось с ней… — заключает Алина. — Из-за моей глупости, из-за ее. Но что Женя, она сама за себя отвечает, а я! При всей удачно сложившейся жизни, я так и не могу позвонить такому близкому человеку, ибо меня трясет каждый раз, как в первый. Перед глазами все картинка с беседки, когда мне сказали, что я неправильная… А мне так хочется все узнать, все поближе, побольше. — Если тебе страшно одной, давай я помогу тебе встречу организовать. — неожиданно отвечает Женя, и у Алины впервые за весь их разговор краснеют щеки: — У тебя у самого проблема… Похлеще. — Когда я помогаю другим, даже детям, я чувствую, что во мне всё ещё что-то живое осталось. — Женя нежно улыбается, а Алина грустно вздыхает: — Самое страшное в том, что Этери Георгиевна всегда говорила нам, главное вы себя, девочки, не потеряйте. В этом мире большом и жестоком. И этот самый главный ее наказ так и не выполнили. — А я говорил Алёне на берегу нашей речки, что не позволю случиться чему-то такому, что нас разъединит, думая, что информация о споре не всплывёт. Они переглядываются, будто ища друг в друге параллели. Абсолютно случайная встреча, которая случилась не лучшим образом: если бы Алинина машина всё-таки вовремя не остановилась… Но по итогу выпускники одной школы, выброшенные во взрослую жизнь, находящиеся в одиночестве, которые так и не смогли разобраться со своим прошлым. И если Алина ещё как-то справляется, в ней, несмотря ни на что, чувствуется внутренний стержень, и она жила вполне себе полноценной жизнью, то загнанный в угол Женя, находившийся в состоянии «добейте», вызывал одну жалость и желание помочь. — Бля! — шепотом восклицает Женя, глядя на часы. — 10 минут осталось… Слушай, а ты можешь меня подождать? — Зачем? — он понимает, что Алина все понимает, просто любит заводить людей в неловкое положение. — Просто… — Жене все ещё тяжело вслух сказать простое «меня впервые за 2 года услышали», поэтому он отвечает другими словами: — Мне очень хочется с кем-то поговорить… Сама понимаешь, я в тупике. Но это только если тебя не затруднит, конечно. — Не затруднит. — Алина улыбается, с каким-то умилением смотрит на то, как Женя поспешно натягивает на себя пальто, берет в руки свой чемоданчик: — Давай, Жень. Он улыбается ей во все тридцать два, и едва ли не вприпрыжку выбегает из кафе. Алина долго смотрит ему вслед, в ее голове одна мысль: возможно, эта встреча всё-таки были судьбоносной. Женя выходит из заведения уставший, и только когда видит сидящую на скамейке Алину, которая читает что-то в телефоне, улыбается. Она отводит свои солнечные очки себе на макушку, интересуется: — Ну что? — Да подписал, что нужно. — Женя присаживается рядом. — Может поедим? — Сейчас отвечу что-нибудь кринжовое. — Алина встаёт с скамейки, обхватывает острый подбородок указательным и большим пальцем, усмехаясь: — Желание мужчины — закон. Делает акцент на «ж» в слове мужчины, да такой, что из нее получился «ш». Женя идёт рядом с ней, чуть не припрыгивая. — Я насчёт встречи. Я могу связаться с Этери Георгиевной, расспросить что-нибудь, аккуратно. Мол, где она, все такое… Алина расплачивается на кассе за латте с карамельным сиропом, даёт один стакан Жене, и они вместе, размеренной, спокойной походкой гуляют по какому-то совсем маленькому парку, напоминающему сквер. В нем была только одна дорожка, вымощенная камнем, несколько аттракционов и огромное количество заснеженных лавок. Лесная местность абсолютно вся, была выстроена в круг. — Мне страшно. — признается Алина. — Тебе? — А что здесь удивительного? — резко отвечает она. — Или думаешь, несколько лет жизни в Европе, машина и в целом богатенькое настоящее это гарантия уверенности? Это скорее средство, которым я заполняю то, что когда-то не проработала в себе. Я жутко боюсь своего прошлого, но оно меня манит, я понимаю, что оно у меня не отрефлексировано, и это большая проблема, которая мешает мне душевно свободно жить — зато у меня есть собственный бассейн. — Ну тут… — Женя ведёт носом, отпивает глоток кофе. — Не знаю, были б у меня деньги и возможности, я наверное, сам бы так делал. Пустоту заполнял в смысле. — А с чего ты вообще на преподавателя решил пойти? Для мужика это странно, не подумай ничего, но… — Да я уже понял, что ты мужчин не жалуешь. — Женя улыбается. — Вырастешь — поймёшь почему. — Алина улыбается в ответ. — Так ответь на мой вопрос. — Когда у меня был в жизни тот период, с наркобизнесом, вредными привычками, издевательствами и учётами, и когда пришлось оттуда выкарабкаваться… Я дал себе слово, что хочу учить детей, чтобы они мое прошлое не повторили. И что свое это позорище в прошлом я вылью в настоящее — я буду приносить людям пользу, учить детей. — Синдром пережителя, ясно. — Алина хмыкает. — Ну, неплохо. — …И сейчас я в ещё большой заднице, чем когда-то, в 2017. — Понятие наших проблем относительное. Тебе просто нужно смотреть на них под другим углом. — спокойно отвечает Алина. — И что это значит? — Не думать о том, что это случилось, и что ты способствовал этому свершиться, а думать о том, что сейчас ты сможешь с этим сделать. Отпустить или бороться. — Я ей не нужен. — отвечает Женя. — А откуда ты знаешь? Она тебе об этом лично писала? Говорила? Может, у нее дела ещё хуже? — Она увидит меня сейчас и ужаснется. — Жень, думай что хочешь, делай что хочешь, — Алина делает большой глоток кофе. — Но я вижу перед собой красивого, умного парня, который может, но не хочет себя пересилить или попытаться. Если тебя это так мучает, то ты должен с этим разобраться. Они идут несколько секунд в тишине. — Если хочешь, на момент вашей с Женей встречи, я просто где-нибудь рядом буду, ждать тебя. Если тебе от этого станет комфортнее. — заговаривает он, пытаясь таким образом хоть как-то «оплатить» Алине за то, что она с ним «носится»,. — Это было бы замечательно. — отвечает она. — Отлично. Значит к Этери Георгиевне сегодня вечером схожу, расписание ее висит на сайте класса. В родную, 44… — Ты хотел бы вернуться? — неожиданно спрашивает Алина. — Куда? В прошлую школу? — Да. — Без Алёны в ней нет смысла. Мне бы хотелось вновь почувствовать на себе ощущение безграничного счастья от того, что тебя наконец-таки полюбили и ты смог также сильно полюбить в ответ. И даже если это омрачено обстоятельствами или должностями. Знаешь, я вот до сих пор, даже сейчас, когда в своем опустевшем доме живу, в окно гляжу, и вспоминаю, как утром в школу собирался, конспекты проверял, все ли взял… И улыбка до ушей была, пока шел, несмотря на то, что шел на работу. Как Алена ещё ко мне на каждую перемену приходила, один раз карты пронесла, игральные, говорила: «Станиславович, а го партейку!», я ещё накричал тогда, типа ты чего, Александр Александрович зайдет, а здесь у меня на столе карты. Так она рукой махнула, дверь класса заперла, благо большая перемена была, стулом ее удержала, да и разложила Дурака у меня на столе. — И кто выиграл? — Алина слушает все, нежно улыбаясь. Еле заметно, одними уголками губ, но видно, что от рассказов Жени ей почему-то становится тепло. — Я. — И тебя она за это не повесила? По рассказам у тебя дама с характером. — Нет, просто сказала, что ещё раз я ей не подыграю — встретит нашего Александровича, директора, и скажет, что я иногда курю в кабинете. — Женя лаково, тихо смеётся, а Алина не сводит с него глаз. И вот как выглядят люди, когда говорят о моментах, в которых они были счастливы, как оказывается… — А я не помню, на самом деле, прям моментов в своей жизни, когда я чувствовала счастье. — Алина просто пожимает плечами, ее голос звучит не грустно, а обыденно. Как будто так и должно было быть. — Почему? — Покупка крутой машины за тысячи баксов это конечно круто, как и жизнь в Европе… Но на это ты просто смотришь и думаешь: «Да, я молодец». А вот этого вот чего-то душевного, что прям цепляет, и что хочется чувствовать вечно — не было. У меня было очень много девушек, сам понимаешь, в Европе с этим посвободнее, и с ними мы чего только не делали, везде были, все попробовали. Но это опять же, мерзко звучит, но как галочку поставить. Вот, сегодня я был не один, и это хорошо. А того самого нету. «То самое» было, как раз таки, снова в твоей 44-й, когда я думала о том, что с Женей мы всё-таки сможем быть вместе и представляла, каково бы нам было бы вместе. И это так и осталось мечтами. — Но ты ведь не знаешь наверняка… Может встретитесь, что-нибудь вскроется такое, за что захочется зацепиться. — А за что, Женя? Я молчала столько лет, и здесь резко объявлюсь, скажу «встречай». Мне все равно жизненно необходима эта встреча, я ж чего вообще в Питер то вернулась, изначально ради этого, потом струсила, поэтому повестка с «хочу встретиться и поговорить» сменилась на «хочу маму навестить и с ней побольше времени провести». Поэтому как только тебя узнала, решила, что всё-таки знак. Мне 44-школьников судьба прям на голову скидывает. — Как ты там говоришь? «Если что, я рядом». Вот и ты знай, что ты не будешь одна душевно, когда будет эта встреча. Алина тепло усмехается. — Спасибо. Женя приходит в свою комнату совершенно уставший, вымотанный. Но зато с приятным ощущением в груди. Во-первых, он всё-таки не разучился разговаривать, во-вторых, всё-таки, когда тебе помогают и когда помогаешь ты — это действительно что-то такое, что обязательно должно быть в жизни каждого человека. К Этери Георгиевне он идёт с такими же мыслями: положительными, все ещё ожидая ответа на свой вопрос, заданный в телеграмме у Александра Рафаиловича о расписании. На сайте его всё-таки не нашлось. «Евгений, подойдите только к станции Комсомольской, дому 43. В нашей школе масштабный ремонт и перестройка, который неизвестно чем закончится, и мы все перенесли туда». Дальше — фотка расписания. У Жени в душе что-то кольнуло после слов «неизвестно чем закончится». «Его» местами были те, в которых были его люди. Алёны сейчас даже в Питере нету, поэтому даже он казался Жене чужим, что уж говорить о школе… Но с ней было столько всего связано, это была их копилка времени, с кучей артефактов. И сейчас, мысль о том, что там все разобрано, выведено из строя почему-то неприятно ранила и отзывалась под боком. Женя решает эти мысли от себя прогнать подальше, сосредотачиваясь на новом маршруте. — Женя? — Этери Георгиевна будто бы постарела на несколько десятков лет. Все ещё остающаяся безумно стройной, с худым лицом, ее глаза поблекли, но голос все ещё звучал уверенно. — Очень неожиданно… — Да, здравствуйте. — он усаживается на стул перед ней. — Чай будешь? — спрашивает Тутберидзе, совершенно спокойно обращаясь к нему на «ты». Но ведь их действительно больше ничего делового не связывало, а Женя ей в сыновья годится. — Буду. — Жене становится очень комфортно у нее в кабинете. Как будто на какой-то миг он перенёсся во времена, когда только-только подавал сюда документы. Этери Георгиевна наливает чай, и он чувствует некую нервозность в ее действиях. — Жизнь твоя как? Не жалеешь, что ушел? Маленькая белая фарфоровая чашечка опускается на такое же маленькое блюдце, и Этери пододвигает все это рукой, ближе к Жене. Чай на вкус обычный, очень горячий, с лёгким привкусом лимона. — Все равно лучше этой школы нет. — Ну наш. — Этери Георгиевна усмехается одним уголком губ. — А Алёна как? Женя давится. Начинает кашлять, сразу же густо краснеет, вокруг глаз собираются складки, и по ощущениям будто из-под ног земля уходит. — Боже, — протягивает Тутберидзе. — Надо было тебя предупредить… Я видела, как вы в коморке Сергея Викторовича целовались, да и всё. Ради интереса спросила. Ну и взгляды, Алёкин интерес к биологии сложно было не заметить. — Расстались. — коротко отвечает Женя, все ещё держась ладонью за рот. Уши горят, а в голове сразу же всплыл тот момент жарких поцелуев в подсобке, которые случилось совершенно случайно, и это был тот этап, когда Женя себя больше контролировать не смог, не смог придерживаться выстроенных самим собой же рамок. Весна того самого года.

***

— Сигарета есть? — Евгений Станиславович закрывает дверь в крохотную коморку физрука, сначала не замечая, что он там не один. Пытается на маленькой шуфлядке, стоящей рядом с дверью, найти ксерокопию документов для анкет 7-классников, но услышав звонкий голос, оборачивается. Алёна смотрит на него своими огромными, бирюзовато-зелёными глазами, с лёгкой ухмылкой, держа в руке розовую зажигалку. — Алён, не курите здесь. Влетит. — Евгений Станиславович переходит на шепот, она смеётся ему в лицо. — Да Дудычу похуй! Тут чуть ли не ебались мои одноклассники, он даже не вошёл. — она пожимает плечами, подходит к Станиславовичу практически вплотную. — Кстати, как Вам такое предложение? Заодно посмотрим, изменилась ли у него реакция, спустя года. — Алёна. — Станиславович укоризненно смотрит на неё, но не отодвигается. Шумно выдыхает ей в затылок, кажется, что пространство в коморке становится с каждой секундой все уже. Он добавляет, чувствуя, как сжимается от странного ощущения его сердце: — Сигарет нет. Вся пачка на сегодня закончилась. — Тогда можно я Вас поцелую? — спрашивает Алёна, вскидывая брови. Освещение здесь плохое, видно, что блекло-жёлтую лампочку никто не менял несколько лет: свет падает только на одиноко висящую связку обручей на деревянном креплении, баскетбольные мячи на такой же полке — и на стоящие рядом с тумобчкой синие конусы. — Алёна, мне на урок, и вообще я здесь за ксерокопией… — Пиздец. Ни сигареты, ни этого. — она дует губы. — А вообще-то поцелуи лучше никотина, лёгкие гадостью не заполняется, и вообще, любовь и касания продлевают… Евгений Станиславович, больше не в силах вот так стоять, накрывает крепкой ладонью тыльную сторону бледной шеи, притягивает таким образом к себе, и касается приоткрытых, застывших в приостановленном монологе губ своими. Проводится по нижней губе своим языком, мягко заставляя Алёну открыть свой рот. Их языки сплетаются, и воздуха в коморке не остаётся. Алёна отвечает податливо, пытаясь перенять инициативу на себя, упирается тонкими ладонями Евгению Станиславовичу в грудь, цепляясь за ворот белой рубашки. Играет кончиками пальцев с маленькими пуговицами на ней, расстёгивает одну, вторую… — Алён, действительно опасно. — он перехватывает тонкие пальцы своими, оставляет целомудренный поцелуй на ее фарфоровом лбе. — Ладно. — она недовольно, тяжело дыша, переводит взгляд с опухших от поцелуев губ Евгения Станиславовича на его ворот, приоткрывшийся из-за растегнутых, ею лично, пуговиц. — Но я потом, вот потом… — Всё будет. — Евгений Станиславович целует ее в висок, она перехватывает его подбородок и оставляет глубокий, последний поцелуй на его губах. — У Вас следующий урок уже через 10 минут. — Иду уже. — он всё-таки забирает копию документов с тумбочки, которые, оказывается, лежали прямо возле стены. Улыбается, Алёна выталкивает его из коморки напором на сильные плечи, и пытается скрыть свою улыбку. Этери Георгиевна стоит возле баскетбольной сетки, ожидая Сергея Викторовича из кабинета 312, провожая взглядом быструю походу Евгения Станиславовича. — Вот молодежь недалекая, а дверь закрыть? — думает она, вздыхая и мотая головой. Даже сейчас, когда Станиславович вышел, дверь в коморке оставалась приоткрытой на пару сантиметров.

***

— Понятно. — голос Этери Георгиевны как всегда звучит равнодушно, хотя по ее глазам видно, как многое она скрывает. Выжидает секундную паузу, думая, что Женя скажет что-то ещё, но так и не дожидаясь дополнения, говорит сама: — Что-то моим ученикам не везёт… Вторые А и Ж уже заканчивают не очень. Женя грустно усмехается, и после этого ему, будто булыжником по голове, картинкой прилетает воспоминание о надписи на бетоне, под мостом: «А+Ж». И весёлый голос Алёны, которым она говорит, что их история уж точно хорошо завершится. Мелкая дрожь охватывает плечи, туго обтянутые теплым пальто, но он успевает переключаться: — Вот и насчёт этого… Мой визит, мне хочется узнать о Евгении Медведевой. — А что конкретно тебя интересует? — темно-карие глаза Этери Георгиевны словно прожигают его насквозь. — Где она сейчас, и как с ней связаться… — Хм. Этери поворачивается на своем стуле, пытаясь что-то найти в книжном шкафу, который стоит за ее спиной. Достает какой-то файл, протягивает его Жене. — Женька мне как-то оставляла свои контакты, и контакты архива, в котором она сейчас работает. Здесь все написано, и о компании. Связаться лично, там ее Вайбер есть. А зачем тебе? — Не мне, а кое-кому другому. — Женя улыбается, засовывая файл с бумагами к себе в небольшой чемоданчик, замечает, как меняется выражение лица Тутберидзе, когда он произносит «кое-кому другому». — Спасибо. Он встаёт со стула, задвигает его. — И тебе. Приходи, когда угодно. Женя идёт домой, набирая сообщение Алине в телеграмме, о том, что все есть, все сделано. К одинокой галочке в правом углу сразу же добавляется вторая, и потом, заветное «печатает». «Хорошо, я чуть позже напишу». Женя пожимает плечами, убирает телефон в карман брюк, заходит в свой подъезд. Громко брякает старая связка ключей, когда он открывает двери. Сразу же у входа его встречает Шурик, приветливо обхватывает его голень своим хвостом, пока Женя пытается пробраться к себе в комнату. Уже вечер. И именно в этот час ещё больше чувствуется, насколько опустела и стала серой его квартира. До этого не выделяющаяся особыми яркими красками, сейчас она казалась ещё более тусклой. Пространство — маленькое, разбросанные сборники по экзаменам, тысячи непроверенных тетрадей, лежащие в хаотичном порядке на столе, несколько пачек сигарет, валяющиеся на полу. Он заваливается на кровать в домашней одежде, так и не засланную с утра, и проваливается в сон. Сначала все шло нормально. У Жени был редкий, но крепкий сон. И на своих периодических панических атаках он не циклился, он учился их преодолевать и с ними жить, понятно же, что просто так, по щелчку, они не придут. Но ощущение удушья, которое появилось у него вокруг шеи, скопилось на ней кольцом, заставило его вскрикнуть во сне. Руки задрожали, захотелось истошно закричать о помощи, но этому мешала резкая боль, которая словно стиснула сердце: Женя распахивает глаза, испуганно хватается за простынь. — Ален? — спспрашивает он стеклянным, будто не своим голосом. Его взгляд устремлён в пустоту: там явно ничего нет, но Женя видит в нем четкий силуэт когда-то самого близкого человека. Алёна подходит к нему, садится на край кровати, и он ощущает, как ее нежные, будто настоящие ладони ласково касаются его волос: он цепляется своими пальцами за ее запястье, сквозь зубы, чувство страха и тревоги шепчет: — Пожалуйста… Останься… Но резкий, неприятный звонок выводит его из транса. Женя дрожит всем телом, чувствует, как прилипла домашняя одежда к телу, хватается пальцами за виски, пытаясь привести себя в чувство. Сколько это может продолжаться? Это ненормально, но порой в этих галлюциногенных снах так хочется остаться, потому что там — Алёна… Только ее образ, который создал его мозг, но он хотя бы ее видит. Он недовольно смотрит на объект, послуживший причиной его выхода из сна: телефон вибрирует на стоящей рядом тумбочке. «Алина». Женя сразу же чуть расслабляется, позвони кто по работе в такой час — он бы ещё долго материл их про себя, но здесь даже трубку поднимет. — Жень, привет. — голос Загитовой звучит так бодро, словно она и не ложилась. — Слушай, вот то, что ты мне про Женю скинул, спасибо тебе большое, у меня телега лагает жесть, слишком много памяти на телефоне занято, но подумала, что просто просмотренное сообщение будет выглядеть игнором. Я ей написала, короче… И спасибо тебе ещё раз. Прости, что так поздно. Женя чувствует, как начинает неприятно колоть под боком, сдавленным голосом отвечает: — Пожалуйста. — У тебя все в порядке? — в голосе Алины звучат нотки беспокойства. Женя сгинается пополам. Когда пальцы рук касаются лодыжок, стоящих на полу, ему становилось чуть легче, ребра будто бы «рассоединялись» из этого тянущегося комка боли. — Женя, Женя! — Д-да, все хорошо. — Не ври мне. — он чувствует через телефон, как надулись губы Алины, и как сморщились ее идеальные брови. — Короче, говори. — Просто… — Женя понимает, что смысла чего-то скрывать нет. — У меня, как расставание это произошло, галлюциногенные сны случаются. Несколько раз в месяц. А потом после них ломит и колит, у меня ж ещё и сердце не самое здоровье, курением посадил. — Дурья ты башка. — Алина цокает языком, хотя даже по голосу видно, что её волнение наращивается. — А врачи для чего? У тебя у самого образование биолога, ты же должен знать хоть какие-то базовые приемы помощи при таком… — Я понимаю… — он начинает кашлять, и Алина громко возмущается: — Ну, это уже никуда не годится! Где ты живёшь? Я приеду. — Ты чего, не надо! — А мне что-ли нужно, чтоб ты сдох там или что? Говори. Женя мямлит свой адрес, Алина говорит короткое «угу», бросает: «И валидол под язык положи, потом приеду, разбираться будем». Он корчится от боли, накрывает себя одеялом, и сворачивается клубком, едва ли не прижимаясь носом к стене. Ждёт звонка в дверь, в этом странно признаваться, но ждёт… Он отчаянно нуждается хоть в ком-то, кому до него будет дело. Когда спустя двадцать минут слышит звонок, встаёт и открывает дверь. Алина стоит на пороге в белоснежной шубе, держа в руках сумочку золотистого цвета. — Ну ты и напугал меня. — он закрывает за Алиной дверь. Алина осматривает Женину квартиру с взглядом «ну, могло быть ещё хуже». В глубине души ему очень неловко. Алина, жившая в Лиссабоне несколько лет, наверное, к таким видам не привыкла… Она проходит в его комнату, усаживается на стул рядом с кроватью, и к ней сразу же подбегает Шурик. Терется об идеально ровные ноги своим розовым носом, Алина улыбается: — Зовут как? — Шурик… — Женя ложится на кровать, обхватывая руками свои колени. Алина вздыхает. — И вообще ни разу у врача не был? — спрашивает она. — Аптечка у тебя где? — Шуфлядка… Последняя… — он кашляет. Когда есть кашель, присутствует ощущение того, что сердце работает ровно, без перебоев. — Смотри, у тебя здесь грандаксин есть, в нем снотворного мало, а оно вредно, зависимость возникает. — Женя запивает таблетку, которую ему протягивает Алина, глотком воды. — Ещё б и успокоить тебя… Это ж психика все, понимаешь? Корвалол ещё. Сейчас тебе на кубик сахара его каплями дам, просто чтоб сильно в голову не дало. От болей в сердце хорошо помогает анальгин, но лучше взять половину, а то много таблеток — зло. Пока Алина поит его таблетками, бегает туда-сюда, то с градусником, то с кубиком сахара, у Жени выдаётся один вопрос: — Откуда ты все это знаешь? — Татьяна Николаевна очень хорошо вела у нас медицинскую подготовку, я аж на дополнительные оставалась. — Алина улыбается, складывая распакованные коробки препаратов обратно в аптечку. — Спасибо… Я не знаю, чем я заслужил, но спасибо. — Брось, уважения и банальной заботы заслуживает каждый человек на этом свете, даже если ты думаешь иначе. — она подбирает под себя колени. — Я боюсь ложиться снова. — признается Женя, и Алина понимающе кивает: — Хочешь, поговорим? — А о чем? — О твоей Алёне можем. Ты светишься, когда вспоминаешь, может, успокоит… И во сны нам обычно приходит то, о чем мы умалчиваем. Значит, эту тему надо проработать. — О, ну я могу многое рассказать! — Женя по-детски улыбается, садиться рядом с Алиной в позу лотоса, обхватывая ладонями свои колени. — Помню, как учил ее в покер играть, и ещё у нас спор был: кто выиграет, тот приходит в неформальном для себя стиле. Как дети, но… Я тогда оделся, как панк, из-за проигрыша. Алена быстро учится. У нее был уговор, если выиграет она, в платье придет. А ещё когда-то я ее у Тамары Николаевны отмазал, она в учительской жаловалась на то, что Косторная курила на перемене, я сказал, что она у меня была, помогала расписание составлять. Я её ещё как-то позвал к малым своим, которые 6-клашки, у девочки, Сони, День Рождения было, Алёна ей открытку рисовала… Отпросил ее тогда, тоже на обязательства сославшись, лишь бы не спалили, а ещё… Женя всю ночь рассказывает Алине об их с Алёной приключениях в 44-й и на Вилеватой, вспоминая все самые яркие моменты, а потом она, умиляясь и восхищаясь Алёниным характером, говоря о том, что «они б точно подружились», заводит тему о Лиссабоне. Ещё больше отвлекает Женю от случившейся панической атаки рассказами про пляжные курорты — Кашкайш и Эшторил, про историю того самого землетрясения в 1755-м, про то, как одним тусовочным вечером в клубе XiN ее занесло на Мост Васко да Гама, на котором она познакомилась со своей будущей девушкой. Когда речь снова касается Медведевой, Алина говорит: — Мы назначили встречу завтра в 5. На самом деле, одна из причин того, что я к тебе так рвалась, я конечно волнуюсь, и все такое, но я просто боюсь сама с собой оставаться, перед этим событием… Подруг у меня здесь все равно нет. — Я буду тебя ждать. Все будет хорошо. — улыбается Женя. Боль и тревога куда-то уходят, сменяясь мыслями и воспоминаниями о прошлом, и увлеченной беседой. Либо таблетки действительно хорошо помогли. — Хотелось бы.

***

Алина останавливается возле Петерографа. Глубоко дыша, вспоминает только то, что спрашивала у Жени, ровно ли лежит ее матовая помада, об остальном думать не хочется. Она неловко теребит правой рукой свои волосы, левой цепляясь за ручку сумки. Знает, что Семененко ее действительно ждёт, да и тот факт, что волнуется не одна одна перед встречей — придает больше сил. Но когда она видит приближающуюся к ней фигуру в темном, длинном плаще и красным шарфом с беретом, чуть выше её, все спокойствие сходит на нет. — Привет, Жень.