Я пишу тебе письмо

Дыхание резко останавливается, а сердце падает куда-то в пятки. Алина никогда за последние 5 лет не испытывала такого сильного волнения, а сейчас, несмотря на жизненный опыт, кучи пройденных испытаний за своей спиной, она словно вновь стала той самой 17-летней школьницей, которую называли самым робким и стеснительным человеком в классе. И за которым все гонялись, ибо услужливые, удобные люди нужны всем. Женя подходит ближе, и Алина слышит это цоканье каблуков от лакированных ботильонов. Когда темные глаза заглядывают будто бы прямо Алине в сердце, она неловко кусает себя за нижнюю губу, стирая с нее розовый блеск. — Привет. — и тишина. На Жене красивый, темно-красный берет, черные, облегающие перчатки, и темное пальто. На шее виднеется бордовый шарф мелкого вяза, концы которого тонкой, красной струйкой свисают вниз. Алина смотрит на неё долго-долго, и в голове проскальзывает одна мысль: своя. В Жене, её Жене, умещаются все воспоминания, все самое хорошее, светлое… Чувство первой любви, которое когда-то разбила Алину вдребезги, но помогло принять себя. Школьные посиделки, их актовый зал, родная 44-я, вечера вместе, самый вкусный кофе с миндалем из ларька. Все это сейчас проносилось у нее перед глазами, отдавало внутри какой-то невероятно приятной, затяжной болью. Чувство неизвестности и страшной безысходности уходило на другой план, заменяясь всем самым положительным. И пускай это был лишь неуловимый момент, временное отвлечение от боли и тревоги Алине помогло натянуть на лицо хоть что-то, напоминающее улыбку. — И я знаю, о чем ты хочешь поговорить… Просто, я надеюсь, я не ошибаюсь… Алина впервые видела и слышала, как Женя заикается. Она стоит далеко, но душевно, такое ощущение, будто совсем рядом: их мысли соприкасаются, Алина была в этом уверена. Хотелось наплевать на все, рвануть вперёд, взять тонкую, бледную руку, обрамленную черной перчаткой, и рассказать все, что терзало душу столько лет, но противный, липкий страх останавливал. Он заседал у Алины где-то в горле, цепляя его своими колючими, тяжёлыми руками, и не желая ослаблять хватку. — Прости. — Женя резко отворачивается, пока снег забивается ей под воротник пальто, мелкие снежинки украшают бледную кожу, плавно растворяясь. — За что? — Алина, набравшись смелости, подходит ближе. Кладет дрожащую руку на хрупкое плечо, и заставляет Женю развернуться к себе. Когда видит ее настолько близко, поджимает губы, пытаясь как-то снизить щемящюю боль в сердце. Глубокие, испуганные, но такие осознанные карие глаза вдумчиво разглядывали Алинино лицо из-под густых, черных ресниц: взгляд был как будто заново изучающий, Женя смотрела на её родинки, красивый, розовый румянец на скулах, словно не веря, что это действительно её Алина. Та Алина, с которой когда-то, они поклялись Этери Георгиевне, что не потеряют друг друга в этом большом и вечно меняющимся мире. — Я… — и тут Женя ласково улыбается. Уголки губ, окрашенных в алый цвет, по-родному, слегка неуверенно, приподнимаются вверх. — Я все это время думала о тебе. Практически каждый день. Были воспоминания, и даже вошедшие в мою жизнь новые люди не смогли тебя… Всё это, заменить. — Я чувствую тоже самое! — восклицает Алина, чувствуя, как с ее сердца будто бы падает огромная, тяжёлая цепь, которая его до этого сковывала. — Абсолютно… Наши жизни, Женя, ты, наверное, понимаешь меня, как никто другой, они очень поменялись. Но за все это время, сколько мы не виделись, я… Я вижу тебя сейчас, и все равно чувствую безграничное тепло, такое… — Родное, свое. Как будто ты вернулся домой. — подхватывает Женя, и они стоят друг к другу совсем рядом, близко-близко. — И перед глазами сразу 44-я, шкатулка времени, которую мы собирали для Этери Георгиевны… — И 9 потерянных лет. — гробовым голосом произносит Алина, и Женя молчит, опуская взгляд в снег. — А ведь тогда, в 11-м, ты мне нравилась. Алинино сердце охватывает удар, а руки, почему-то, начинают дрожать. Впервые за долгое время чувствуя такой накал эмоций, она не знает, куда деть взгляд, Женя будто бы чувствует это, и продолжает: — Очень… Но, из-за своих взглядов, у меня не было понятия, чего я хочу. Мысль о касаниях, желания, чтобы наша дружба переросла во что-то большее, казалась ненормальной. Что я больная, это надо лечить. А потом… Принятие себя, мнимое счастье. — Алина слушает все молча. — …Самое страшное не в том, чтобы остаться несчастливым, а в том, чтобы быть в состоянии лживого счастья. У меня были отношения, я приняла то, что я не ненормальная, а такая, какая должна быть. Но чувство о том, что самое важное, то, что побуждало во мне самые теплые чувства я все равно упустила, и это не вычеркнешь, ничего, понимаешь? Ты это не забудешь, не заменишь. — …И не заменишь жизнью в Европе, успешной карьерой, и большим количеством денег. — полушепотом отвечает Алина. Нависает пауза, во время которой и Алину, и Женю, мелко потряхивает. Они смотрят друг на друга только боковым взглядом, Алина, красная до самых кончиков ушей, прикрывает рот ладонью, а Женя отворачивается, жмурясь. Алина набирает в лёгкие побольше воздуха. — А ещё всегда есть шанс что-то спасти, особенно если ты этого действительно хочешь. Протягивает свою крохотную, аккуратную ладонь Жене, смотря на нее из-под лба. Глаза застелены слезами, щеки по-прежнему горят, но на губах — лёгкая, измученная улыбка. — Я протягиваю тебе свою руку. Вновь. Может, мы сможем что-то наверстать и все понять? Женя стоит, как вкопанная, боясь двинуться. А потом, вздыхая носом, протягивает свою руку в ответ, обхватывая Алинино запястье, и поглаживая большим пальцем фарфоровую ладонь. — Посмотрим, куда нас это заведёт. Алина свободной рукой набирает в телефоне контакту «Женя» одно сообщение: «Можешь идти, все хорошо :) все расскажу потом».

***

Алёна мешает полосатой трубочкой свежевыжатый гранатово-апельсиновый сок, сидя в комнате общежития у Даши, на ее кровати. Спальня у них с соседкой была двухярусная — Алёна сидела снизу, пока Даша пыталась просунуть тонкую полоску морковки в клетку для Потом, ругаясь каждый раз, когда она ломалась пополам. — Блять, Потом! Ешь ты ее уже. Джунгарский хомячок среднего размера, окрашенный в серый цвет, чья спина была украшена множеством темных полосок, старательно умывал свою маленькую мордочку, то и дело пряча в розовые лапки глаза-бусины. Из маленького белого домика, стоящего на небольшой подставке, вышел второй хомяк, но уже белого цвета. Выглядящий в раза три крупнее джунгарика, он, с деловой походкой, перешагнул через миску Потом, и лапами перетянул тонкий стебель морковки на себя. — Сейчас, ебаный ты в рот! Даша топает ногой по полу, отворачивается, закатывая глаза. — Клички у них, конечно. — Алёна улыбается, затягиваясь сигаретой. Наблюдает за хомяками, сощурив глаза, и выдыхая дым. — Откуда вообще идея пришла? — Ты мне тут не дыми! — Даша махает руками. — Нина Петровна точно выселит тогда, и пиздец мне, и всему. Она на курение особо остро реагирует. Алёна, делая последнюю затяжку, тушит сигарету, выкидывая окурок в лежащую рядом с ней пепельницу. — А это прикольная история, на самом деле. — проследив за действиями Алёны, Даша притягивает к себе старый стул на колесиках, забирается на него с ногами, — когда батя их первый раз привез, ещё в такой упаковке прикольной, от сухих завтраков, я насыпала им корма, Сейчас съел все в тот же момент, а Потом заложил себе за щеки, да ещё и в домик уложил припасы. Вот и решила, что Сейчас будет Сейчасом, а Потом Потомом. Алёна улыбается. И именно такого человека, в этом мрачном, не живом Курильске ей не хватало. Который будет лучиком света в этой безнадёжности, заселенной в грустные, безжизненные многоэтажки. Со своими историями, странностями, особенностями. — Ну чё, сейчас в пекарню за булкой? — Угу. — Алена улыбается. Пекарня, построенная через дорогу, за небольшое время стало ее любимым местом здесь. Она накидывает свой темный пуховик с мехом на чёрное худи, надевает обувь, пока Даша ищет ключи от комнаты. Алёна окидывает Дашину комнату ещё раз: Курильск древний, мрачный город, все в нем такое же. Как и эта практически не работающая люстра, висящая на потолке, которую не починил даже «лучший мастер города Вован», как рассказывала Даша, изуродованный рабочий стол, весь разрисованный синими чернилами и матерными надписями, кривой пол, криво наклееные обои. — Чего ждёшь? Идем. — окликает ее Даша с улыбкой, и за ними плотно закрывается дверь.

***

— Алёна, — из пекарни Алена и Даша выходит с привычным набором. У Даши в руках один стаканчик Экспрессо, который она судорожно обхватывает покрасневшими от холода пальцами. На все Алёнины вопросы по типу: «в чем проблема носить обычные перчатки, а не с открытыми пальцами», ответ был один: «они колючие». А Алена поедает булочку с миндальным кремом, раскидывая под ногами грязный снег. — А расскажи мне подробнее про своего этого Артура, сожителя. Интересно жесть, я люблю людей слушать. И слышать. — Да нечего особо… Мы в хуевых отношениях. Щек Алёны касается лёгкая ухмылка, когда в ее словарный запас вновь возвращаются «слова молодости». — Мы практически не общаемся, два года живём вместе, но все равно абсолютно чужие. Он меня особо не жалует, да и я его. — Правильно твой этот, Станиславович, говорил, не жизнь всё это… — Знаю. — Алена отводит взгляд в сторону. — В дурака будешь? — Даша достает из кармана ярко-оранжевой куртки упаковку карт, Алена сразу же соглашается. Женя умел хорошо играть в карты: и Алёну этому научил, получилось у нее не сразу, но сейчас, на все три партии она сумела продемонстрировать все свои самые лучшие умения. В итоге Даша оказалась должна Алёне пирожное «Прага» и шоколадный кекс из той самой Пекарни, и вместе с углеводами пришло хоть и маленькое, но желание жить. — А вот здесь, — Даша тычет в холм, густо покрытый снегом. — Меня батя на лыжах учил кататься! Курильск казался Алёне городом-безысходностью, несмотря на то, что в нем явно было что-то своё. Но его безграничные холма, озёрный воздух, даже в зиму, действительно были хороши. Если пройти чуть дальше — домики становились совсем маленькими, совершенно не свойственные и не похожие на Питерские. С яркими крышами, низкими фасадами — стоявшие в небрежный ряд, в них даже было что-то приятное. — Мы жили в подобном доме. — Даша указывает на совсем маленький, ярко-голубой домик с синей крышей. Приземистый, полностью ударяющийся в холм. — У нас ещё хаски были, потом бабке их отдали… Коричневая и черная. Школа здесь, жопа была, конечно. Таких приключений как у тебя в помине не было! Алёне было почему-то очень комфортно с ней гулять. Даже по этому городу, который ассоциировался с самым тяжёлым периодом в жизни. — А в чем заключалась проблематичность? Алёна в голове усмехнулась своему обороту слов. Аня бы сейчас ей гордилась. Нужно будет написать ей, хотя бы кратко, что вон, в депрессии, походу клинической, но зато поумнела, от «быдляческого жаргона». — Да пиздец, у нас там все нарики были, все такое… Менты в школу ездили как к себе домой, меня ещё там гнобили жёстко. Заехали даже стулом пару раз, по вискам. Я для них слишком «не такой» была, в школе друзей практически не было, я все это время рисовала. Подружка появилась только в выпускном классе, а все остальное — курс… Я все загонялась, понять не могла, что со мной не так, почему судьба со мной такая? И появилась мысль: значит, позволяла. Позволяла с собой так обращаться, как с дерьмом, если б ответила им всем. Ну и за несколько лет нормально себе так самооценочку подняла, поняла, что мне люди нужны, и вот теперь я такая вот. Но школке спасибо, за портфель в мусорке, «Даша самая тупая», и все такое. Если б не это все — я б к себе нынешней не пришла, и не развивала бы рисование, а оно, видимо, было возможно только в полном уединении. — Про людей… Так в точку. — Алена грустит. Хочется закурить вновь, но нет, лучше уж она вместо очередной затяжки просто пообщается: — Мне… Мне Женя очень нужен. Очень. Я с ума схожу без него. И люди нужны вокруг, как бы я всех нынешним состоянием сейчас не отталкивала. — Не надо людей отталкивать. Люди — это сила, а сила каждому нужна. — Даша достает свою любимую апельсиновую одноразку из кармана куртки, пар не выпускает, сразу все проглатывая: — Я б отсюда уехала на самом деле, с удовольствием. Алёну застало это заявление врасплох. — Почему? Тут же твое детство и все такое… — Так я ж родом из Питера. — Даша улыбается, будто наслаждаясь тем, какой неожиданный поворот произвела только что в сознании Алёны. — Мы переехали сюда, когда мне было 5 лет. А потом родители уехали обратно, когда мне 17 стукнуло, потеряли здесь работу, и пришлось обратно в Питер. — И я в Питер хочу. — Алена поднимает глаза к небу, даже не замечая, что вышли они в какое-то неизвестное место. Только спустя несколько секунд до нее доходит, что находятся они с Дашей на школьном стадионе, а сидят на заснеженных, детских пластмассовых креслах, совсем маленьких, которые явно устанавливали для детей. Весь стадион покрыт густым слоем снега, небо — серое, тусклое, а само все место укрыто туманом. Даша понимающе хлопает Алёну по плечу. — Вы как в этой, песне, про никогда не увижу, никогда не забуду. — и моментально извиняется: — Прости, знаю, что может быть неприятно, но у меня язык впереди мозгов, без костей и все такое… — Все нормально. Когда я о Жене говорю, когда кто-то о нем говорит, я чувствую себя значительно лучше. Просто из-за этих воспоминаний стоит жить. — Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать. — Даша подмигивает Алёне, заглядывает в бирюзовые глаза. — Знаешь, откуда? — Неа. — Цой. Алёна ёжится. — Любимый певец Жени. — она грустно вздыхает. — У него хороший вкус. Я сама рок люблю, Колдплея того же, Фу Файтерс, это что из современных… Ещё минимум три часа они проводят за бессмысленными беседами, курением и взглядом в туман. Алёне казалось, что после диалога с Дашей она знает если не всё, то половину об этом мире: у нее будто были бы знания про все, про географию, литературу, музыку, какие-то игры, культуру стран… И это всё её отвлекало. С такими мыслями Алёна поднималась по лестнице в подъезде. Когда она открыла дверь, поняла: Артур пришел. Лёгкие мурашки пробежали по тонкой спине, но она не подавала виду. С равнодушным лицом вешает свою куртку на крючок у входной двери, подальше от куртки Артура, снимает обувь, как слышит знакомый голос: — Ален, тебе здесь вообще не нравится, что-ли? Она молчит. Потом поднимает взгляд, в упор смотрит в темно-карие глаза: — Тебе честно сказать? — Вижу. Я не к этому клоню. А ещё этот тон никогда не приводит ни к чему хорошему. — А к чему? — К тому, что ты неблагодарная. Я вывел тебя из места, которое бы с годами отзывалось у тебя в теле болью, а ты вечно с недовольным лицом ходишь, и мне не даёшь себя касаться. — Артур медленно переходил на крик, но и Алена, зарядившаяся какой-то давно небывалой уверенностью от прогулки с Дашей, все-таки смогла ответить: — Я не дам тебе себя касаться. — Повтори. — Я не дам тебе себя касаться! — Алена срывается на крик, и в этих пронзительных нотках в голосе чувствуется вся ее пережитая за два года боль. — Береги себя для Станиславовича дальше. Он не вернётся. — Артур усмехается, и Алёну внутри одолевает неприятное предчувствие. — Мы могли с ним поговорить… Могли. Ты про это не забывай. Если бы ты меня не подбил. — полушепотом отвечает Алена. — Не мы, а ты. Он не захотел с тобой говорить, Алена. И прекрати закатывать истерики! Никто не виноват в том, что за все это время от него не было ни сообщения, ничего. Никто! Алёна скрипит зубами, и потом, не выдерживая, резким движением рвется в свою комнату, толкая Артура вбок: — Да пошел ты! Спустя секунду ее тонкое запястье обхватывает его сильная рука. — И, пожалуй, настало время сказать самое важное, потому что ты мне порядком уже надоела. — его потряхивает от ярости, пока Алена злобно рассматривает карие глаза: — Я здесь с тобой ношусь, вернее, уже не ношусь, мне плевать… В общем, мне самое главное было, это твоему Станиславовичу отомстить. Алёна опускает глаза. — …Представь, столько лет издевательств надо мной, а потом вместе со мной заселяется его любимая девушка, и уезжает от него на другой конец страны. Не чудо ли? — Ты — мерзость. — Алена, больше не удивляясь ничему, вырывается из крепкой хватки Артура, и захлопывает дверь своей комнаты на замок. Съезжает по стенке возле шкафа вниз, прикрывая лицо руками, стараясь не зарыдать. Он мстит и сейчас, за то, что не дала с собой поразвлекаться, поэтому все это говорит… Алёну вовсе не ранило это «признание», тем более она о нем догадывалась. Ей было больно от того, что она позволила это Артуру сделать. Влезть, все разрушить, забрать её, ей было больно за то, что она стала такой уязвимой под эмоциями: они ведь действительно могли с Женей просто поговорить. Могли, она знала, знала про то, чем закончились его прошлые отношения. Неожиданно она больно ударяется бедром об дверцу шкафа, и она с грохотом открывается. На Алену едва не падает набор громадных вешалок, но они вовремя успевают опереться за внутренний крепитель шкафа, и вместо этого к ее ногам вываливается какая-то странная, переплетенная стопка чего-то тяжёлого, напоминающего изначально стопку книг. Алёна недоуменно хмурит брови: этим шкафом она почти не пользовалась, ей хватало одного крючка в гостиной. А чтобы заглядывать в его низ: «потайную» полку — ей и мысли не приходило. Однако сейчас её одолевало очень сильное любопытство. Алёна дрожащими руками развязывает желтоватую ленту картонной упаковки, и к ее ногам вываливается куча, несколько десятков писем. Когда в правом нижнем углу всех писем она видит одно имя: «Евгений Станиславович Семененко», а в левом верхнем «Алёне Косторной Сергеевне», что-то внутри нее надламывается, а сердце стремительно падает вниз.