Метка к балу любой ценой.

— Впустите меня? Юноша молча пропускает монсеньора. Тот проходит прямиком в спальню, не задерживаясь в первой комнате. Ричард все так же молча следует за ним. — Заприте дверь, — бросает Алва, и Дик послушно задвигает засов. Вернувшись, видит Алву, уже сбросившего колет и распускающего завязки сорочки. У него нервно подрагивают пальцы, и вместо того, чтобы развязаться, узел затягивается. Ричард хочет помочь, но получает ощутимый шлепок по пальцам. — Руки уберите. Пока хотя бы. Окделл смотрит. Одновременно хмуро и увлеченно. Как же гадко. А ведь мальчишка начинал нравиться. Когда с него шелухой слетела вся искусственно привитая ненависть, он показал себя смышленым и интересным. Кто ж знал, что вместо ненависти в его душе вырастет… такое. Алва не выдерживает, дергает ворот изо всей силы. Сорочка рвется почти до пояса, воротник отрывается начисто, однако шнурки так и остались целыми. Неважно! Наконец можно избавиться от этой тряпки. Верхние и исподние штаны стаскивает одним движением, вместе с чулками. Наступает на ком ткани одной ногой, чтобы выпростать вторую, выходит из вороха тряпья и нагишом ложится на кровать Окделла. — Что ж, юноша, можете приступать, вы получите свое, а я — свое. К красоте Рокэ Алвы нельзя привыкнуть, думает Ричард. Тем более когда он лежит на животе, спрятав лицо в руках, и перед глазами исполосованная шрамами спина. Эти шрамы хочется стереть, убрать, чтобы не портили совершенство. Но эти же шрамы говорят о том, что здесь, на кровати, живой человек. Его можно ранить. Ему бывает больно. Он — не сверхчеловек. Его можно любить. Его… не страшно любить. — Вы снова передумали? Или хотите добавить какие-то условия? Дик присаживается на край кровати, кладет руки на плечи будущему любовнику, начинает их разминать. Под руками — каменно застывшие мышцы. Как будто их свело судорогой много дней назад, и Рокэ так привык к этому чувству, что даже не ощущает боли. И весь он такой, каменно-напряженный, натянутый, как самая тонкая струна на его гитаре. Не такого хочет Ричард для него. И для себя. Ведь он влюблен. Влюблен давно, без особой надежды на взаимность, вот, решил воспользоваться случаем… И сам не рад уже. Но он постарается сделать так, чтобы его любимому монсеньору было по-настоящему хорошо. Иначе и затевать не стоило. Для начала надо постараться снять страшное напряжение, сковавшее это безупречно сложенное тело. Ричард умеет обращаться с телом. Его научили. Но он даже в мыслях не позволяет себе вспоминать имена, словно боится, что кто-то может подслушать. И сейчас он льет на ладонь масло, которым обычно мажет лицо после бритья. Растирает между ладоней, и по комнате распространяется слабый лимонно-хвойный аромат. Скользкими разогретыми руками начинает разминать плечи, руки, старается проникнуть под поверхностный слой мышц и добраться до глубоких. Не спускается ниже пояса, не касается узких бедер и маленьких подтянутых ягодиц. Рокэ напряженно ждет, что же Окделл сделает дальше. Пока он только массирует затекшую спину и плечи. Это приятно, но мальчишка вряд ли ограничится массажем. А было бы неплохо, у юноши хорошие руки, крепкие и чуткие. Да вот только он лежит тут голый, кверху задом, и ждет, когда его в этот зад… Тьфу! Алва не умеет себе врать и сейчас отлично понимает, почему так напряжен и зажат. Страшно. И мерзко. Все одно к одному: он с мужчиной, этот мужчина — Окделл, у него самого нет ни малейшего опыта любви по-имперски, но все это могло бы быть не очень важным, если бы… Если бы он согласился переспать с Окделлом по взаимному влечению, а не по необходимости. Отвратительно сознавать, что мальчишка, по сути, принуждает его к близости. И еще отвратительней то, что он соглашается с принуждением. Позволяет собой командовать, отказывается от свободы. Вот что самое страшное. Ворон, позволивший себя посадить в клетку. А ведь метки надо регулярно обновлять. Так что метафора про клетку слишком точная. Кошкин Окделл! Чего он ждет? Если стонов удовольствия — то ждать ему придется до скончания времен. — Юноша, прекращайте уже это. Просто сделайте то, что хотите, поставьте мне эту кошкину метку, и мы притворимся, что ничего такого не было. — Я хочу, чтобы ваше тело не напоминало деревяшку. Вы же не хотите уподобиться холодной бесчувственной женщине, про которую говорят «бревно в постели». — Окделл, ты зарываешься! — рычит Рокэ. И Дик рад тому, что хоть какая-то эмоция выходит на свет. Пусть гнев, пусть ненависть — что угодно, только не равнодушное терпение. — Еще нет, эр Рокэ, — наглеет мальчишка. — А вот теперь — да. Алва чувствует, как с шеи отводят волосы и как к ней прижимается горячее и влажное. Окделл целует неторопливо, проводит языком по ложбинке под затылком. Рокэ презирает эти телячьи нежности по отношению к себе. Он привык сам ласкать, а не принимать ласку. Поэтому ему противно и гадко от рта мальчишки. Что он позволяет себе! А он позволяет себе целовать дальше. Плечи, спина. Вдоль шрамов, погружаясь языком в ложбинки, которые образовались там, где когда-то были иссечены куски плоти. Вызывая ненужные воспоминания. — Окделл, это такая форма мести, да? Оттягивать неизбежное, чтобы измучить ожиданием? Оказывается, вы весьма жестоки. Эреа Мирабелла и эр Август гордятся вами. — Безусловно. Перевернитесь. Алва с удивительной беспрекословностью переворачивается на спину. Дик на какой-то миг теряет дыхание от вида нагого возлюбленного. Совершенно не возбужденного. Который демонстративно закрывает локтем лицо. «Тем лучше, — думает Ричард. — Не смотри и помалкивай, а я постараюсь доставить тебе хоть каплю удовольствия». Он ведет руками вдоль торса, цепляя пальцами соски. Прижимает ладонь к животу, целует в солнечное сплетение. Кажется, что Рокэ вообще не дышит, настолько он тих. Ричарда понемногу охватывает отчаяние: что, если он не справится, не сможет сделать так, чтобы эру стало хорошо и он расслабился? Но Скалы тверды и незыблемы, и от своих намерений так просто не отказываются. Шея монсеньора, безусловно, заслуживает хорошего засоса, думается Дику. И не одного. Но не сейчас. Сейчас она нуждается в нежности и внимании. И он покрывает поцелуями места за ушами и подбородок, скользит языком вдоль боковых мышц. Вылизывает углубления с обеих сторон ключиц. Не выдерживает и чуть прикусывает правую, едва-едва, только обозначая возможность следа. Спускается на грудь, почти безволосую, касается языком соска. Легонько, а потом — сильнее. Обхватывает губами, чуть втягивает, пока пальцы прижимают и трут второй. Ричарду самому нравится, когда его соскам уделяют внимание, и он рассчитывает на то, что реакция Рокэ может быть схожей. Расчет оправдывается, и тело под ним как будто чуть расслабляется. Дыхание становится более заметным, но по-прежнему ровным и медленным. Тем не менее Дик вдохновлен и этим крошечным успехом. Он спускается губами к пупку, забирается в него языком и слышит чуть более глубокий вздох. Когда он добирается до члена, то с удовлетворением видит, что тот хоть и мягкий, но уже не столь незаметен, как вначале. Он увеличился в размере, под крайней плотью обозначился рельеф головки. «Приласкать ртом, и немедленно!» — думает Дик и тут же эту мысль реализовывает. «Все-таки эр Рокэ — чувственный мужчина, — приходит на ум следующая мысль, когда от пары движений рук и губ достоинство Алвы встает во всей красе. — Как ни неловко ему быть со мной, а тело хочет и ему нравится». «Леворукий тебя подери, Окделл! — в тот же самый момент думает Рокэ. — Ты добился того, что я захотел потрахаться — и что дальше? Неужели думаешь, что я смогу с тобой кончить?» И понимает: сможет. Потому что рот юноши, горячий и бесстыжий, может поспорить со сладким ротиком Марианны, признанной искусницы в этом деле. И, возможно, Марианна проиграла бы в этом споре.