Метка к балу любой ценой.

Язык юноши облизывает головку, щекочет уздечку, пока губы неглубоко посасывают. А потом он берет глубоко, почти до основания, и это так невероятно хорошо, что Алва почти кончает. Но его выпускают на волю, и Дик принимается облизывать всю промежность, особенное внимание уделяя мошонке. Рокэ кончает, когда губы Ричарда возвращаются на член и обнимают его плотно и горячо. Одно движение вниз — и судорога оргазма проходит по телу, бросая в удовольствие и доводя до состояния медузы, у которой нет костей. «Что ж, все не так страшно, Алва, ты вполне можешь кончить и с парнем», — лениво ворочается в голове Рокэ. Он едва чувствует, как его обтирают, быстро целуют в губы, переворачивают на живот, расцеловывают поясницу и зад… Зад?! Рокэ словно выдергивает из неги, чтобы вернуть в неприглядную реальность. Окделл дал ему удовольствие, а теперь возьмет свое. Мысль отрезвляет настолько, что в тело возвращается все напряжение, а в голову — мерзость ситуации. Ричард почти счастлив: эр смог отпустить страх и злость, смог насладиться процессом и получить удовлетворение. Он особенно хорош, когда позволяет себе просто чувствовать. «Хорош до безобразия, — всплывает в голове знакомый теплый голос. — А также во время безобразия и после». Он мысленно улыбается владельцу этого голоса и возвращает все свое внимание уже не просто любимому, а любовнику. Ведь уже можно называть так монсеньора, хотя бы про себя! А тот просто лежит, откинув руку с лица. Синие глаза рассматривают ткань полога над кроватью, и в них ни тени мысли. Дик быстро ликвидирует следы своих усилий с тела и переворачивает его на живот. Рокэ не возражает ни словом, ни жестом, и юноша рад, что тот просто молчит. Наконец Ричард позволяет себе как следует рассмотреть зад любимого эра. Он старательно избегал касаться его, пока массировал спину, и взгляды тоже отводил. От греха подальше. А теперь можно и посмотреть, и потрогать. Он гладит поясницу, сначала кончиками пальцев, а потом — полной ладонью. Прижимается губами к ямочкам на ней, щекочет их кончиком языка. Прихватывает губами кожу на ягодице. И чувствует, как теплый, размякший от удовольствия Алва снова превращается в мраморную статую. «Ну что же вы, эр Рокэ, камень моя стихия, не ваша!..» — с отчаяньем думает Дикон. Ни массаж, ни ласковые поцелуи во все места, до которых он в состоянии добраться, не возвращают утерянной мягкости. Алва чувствует… что ничего не чувствует. Его оставили в покое. Окделл лег рядом и лежит, ничего не делает. И не говорит. В какой-то момент прижимается всем телом, и становится ясно, что он даже еще не до конца раздет. Обнимает, гладит по спине. Тяжело вздыхает. — Рокэ, вы снова себя сковали холодом. Я бессилен перед предубеждениями. Ничего не получается. — Мальчишка замолкает, но пауза не длится долго. — Хотите, сегодня я буду принимающей стороной? Алва аж привстает на постели от изумления. — Ричард, вы настолько самоотверженны? Или так не терпится меня присвоить, что даже дать готовы? — Можете думать, что хотите. Идите сюда. Окделл обнимает. Вывернуться из медвежьей хватки не представляется возможным, да и откровенно лень. Наверное, юноше он действительно небезразличен. А может быть, просто тот, кого он величал Надорской невинностью, на самом деле Надорский Развратник? Нет, это вряд ли. Мальчишка все время на глазах, о всех его передвижениях и встречах Хуан сообщает ежевечерне, и не было в этих сообщениях ни намека на то, что у парня есть любовник или любовница. Значит, все-таки неравнодушен. Несмотря на все насмешки, на яд и оскорбления последних дней. В свете такого открытия собственное поведение кажется особенно гадким. Он, не стесняясь в выражениях, сообщает Окделлу все, что думает о нем, а получает вместо неприязни и желания выместить обиду удовольствие и предложение получить еще большее удовольствие. «Неожиданное открытие, — думает Алва. — Слушать, как тебя называют мерзавцем — приятно, а вот чувствовать себя таковым — вовсе нет». Ричард держит в руках свое ядовитое счастье и не понимает себя. То ли он устал его завоевывать, то ли он готов продолжать изо дня в день, лишь бы быть рядом? Почему эр Рокэ лежит молча, не язвит и не пытается высвободиться? Почему вообще пришел сегодня, неужели действительно решил, что Дик позволит ему умереть? Впрочем, все выяснится раньше или позже. Он готов дождаться этого момента и не торопить монсеньора. А пока можно гладить спину и плечи, зарываться пальцами в волосы, вдыхать неповторимый запах… В этом странном молчании и умиротворении понятие времени теряет смысл. Дик не знает, о чем думает Рокэ в его объятиях, но чувствует, как что-то меняется между ними. Словно его начинают понимать. И принимать. У Алвы затекла рука, и он переворачивается на спину. Ричард даже не пытается его удержать. Приподнимается над ним, смотрит в глаза. — Попробуем? Алва молчит. Но и не возражает. Тогда Дик склоняется, чтобы поцеловать губы, которые уже выдали столько насмешек, что даже не страшно получить еще одну или несколько. Однако губы молчат. Не сразу отвечают на поцелуй, но и не напрягаются. А через какие-то мгновения приоткрываются и позволяют углубить поцелуй. Рокэ странно позволять себя целовать. Обычно инициатива исходит от него и это он проявляет и настойчивость, и напор. Сейчас же он может для разнообразия просто принять то, что ему предлагают. У Окделла горячие, очень нежные губы. Дыхание отдает чем-то сладким. Он слегка посасывает губы Рокэ, гладит их языком. Рокэ сам не замечает, как отвечает на поцелуй. Приоткрывает рот, чтобы Дикон смог проникнуть языком вглубь. И сам проскальзывает за кромку зубов. Кошкин Ричард восхитительно целуется! Настолько, что внизу живота снова начинает собираться тепло. А когда его ладонь прихватывает мошонку, чтобы нежно помять ее, потом переключается на член, становится ясно, что они попробуют. Точно попробуют. «Как же быстро восстанавливается монсеньор! — довольно думает Дик. Облизывает ладонь, чтобы легче скользила, водит по стволу вверх и вниз. — Клинок Первого маршала тоже… тверд и незыблем», — хихикает про себя. Отвлекается лишь на то, чтобы потянуться за маслом. Снова прижимается губами к губам любовника, одновременно с этим смазывая себя и растягивая. Это не так быстро, прошло слишком много времени с тех пор, как он был с кем-то. Поэтому Рокэ получает много, много поцелуев, в губы, в шею; соски тоже обласканы ртом и рукой и похожи на два крошечных камешка. Эр Рокэ наконец по-настоящему возбужден, дышит часто и громко. - Дикон, чего ты ждешь?.. - Еще немного, ты же не хочешь, чтобы нам обоим было неприятно. Решив, что растянут достаточно, Дик капает масло на колом стоящий алвовский член, размазывает и становится над ним на колени. Направляет его в себя, опускается медленно, осторожно. Видит, как Рокэ едва сдерживается от того, чтобы не податься бедрами вверх. - Не торопись, лежи. Я сам. Неприятно, но он знает, что это только сначала. Опускается до конца и замирает. Хочется продлить это мгновение первого соединения. Прочувствовать и боль, и растянутость, и подергивания… Но двигаться, подарить удовольствие и получить его хочется больше. Движение стирает боль, а поза, когда принимающая сторона сверху, позволяет контролировать и свое наслаждение, и наслаждение партнера. Дик то резко насаживается до конца, то покачивается из стороны в сторону… И смотрит. Смотрит, как приоткрываются четко очерченные губы, чтобы пропустить в лёгкие воздух. Как опускаются ресницы. Как руки, на которых сейчас нет колец, впиваются в его бедра. Да, Рокэ все нравится. Он уже подбирается к той грани, из-за которой нет возврата, а есть только взрывающееся в теле наслаждение. Дик помнит, ради чего все это. Не для того, чтобы он дал своему эру и они оба кончили, а для того, чтобы эр смог показать, что он несвободен. И в момент, когда тот перестает себя контролировать и начинает сам вбиваться в жаркое нутро, Дик припадает к его шее. Впивается в нее со всей страстью, которую приберег для этого момента. Втягивает кожу, прикусывает ее так, что метка будет ох какой яркой! Боль в шее становится спусковым крючком. Сталкивает за край выдержки, роняет в искрящуюся тьму оргазма. Рокэ стонет, не в силах сдержать голос. Это хорошо, так невозможно хорошо! Так не бывало раньше, почему? На животе — влага. А, это Дикон, тоже выплеснулся. Кто бы мог подумать, что гайифский грех так невозможно сладок! Рокэ чувствует себя опустошенным, но это хорошее опустошение. Словно его взяли и как ковер после зимы вытряхнули. И повесили на солнышке для просушки. Должно быть, коврам, когда их вытряхивают и вешают сушиться, тоже очень приятно… Он чувствует, как Дик слезает с него, вытирает, ложится рядом, укрывает одеялом. Странное состояние полусна не позволяет ни пошевелиться, ни отключиться от происходящего. Ричард гладит волосы, целует в плечо. Чуть позже, прошептав: «Отдыхайте, эр Рокэ» и поцеловав в лоб, уходит из спальни.