Метка к балу любой ценой.

Любимое кресло, любимая гитара, любимая Кровь… Окделл, подливающий вино, стоит только протянуть кубок… Неужели он доживает в этом мире последние дни? Неужели последнего Алву ждет настолько бесславный и бессмысленный конец?! Знал бы, на выстрел не подошел бы к белобрысой кошке! Хотя она хороша. Конечно, о любви речь не идет. Но как же Катари умеет мешать скромность с порочностью, как смущенно розовеет от слишком откровенных слов, а потом выражается так, что самая разнузданная уличная девка покраснела бы от стыда. И как же Рокэ заводится каждый раз от столь стремительной смены масок. Любит ли его Катари? Вряд ли. Но ей тоже нравится быть с ним в постели. И в кресле. И на столе. И у стены… — Эр Рокэ!.. Вы спите? Помочь дойти до спальни? Окделл. Вот еще сокровище на маршальскую голову. — Нет, юноша, не сплю. Можете не беспокоиться, мимо кровати в своем доме я еще ни разу не промахнулся. Можете идти к себе, сегодня вы мне больше не понадобитесь. — Монсеньор, я слышу, как все вокруг сплетничают о том, что после бала вам грозит казнь. Это правда? — Что, и причину казни вам тоже назвали? — как же мерзко. Должно быть, Окделл негодует со всей своей надорской невинностью и эсператистским ханжеством. — Ну что вы, разве кто-нибудь станет говорить со мной напрямую. Приходится, знаете ли, подслушивать разговоры прислуги. Тон юноши внезапно горек и даже сварлив. — И мне удалось услышать, — продолжает он еще более едко, — что при всей вашей любвеобильности ни нашлось ни одной дамы, которая согласилась бы помочь в вашей… хм… проблеме. — Какая прелесть, Ричард Окделл освоил науку изъясняться эвфемизмами. Ах нет, простите! Он по-другому и не умеет! — Рокэ зол и не видит ни одной причины для того, чтобы не сорвать злость на оруженосце. Юноша багровеет. Но молчит. Дышит глубоко, явно старается не позволить гневу вырваться наружу. Его эр с интересом наблюдает за этой внутренней борьбой и с удивлением видит, что разум победил чувства. — Монсеньор. Как бы вы ни бесили меня, отправляться в Надор раньше срока мне не хочется совсем. Поэтому я предлагаю свою помощь. У меня пока еще не было возможности кого-то пометить, поэтому никто не будет знать, кто ваша партнерша. Но посветить засосом на балу вы сможете. — Какое самопожертвование! — язвительность Алвы когда-нибудь сыграет против него. Например, прямо сейчас, когда Окделл повернется и уйдет. Вместе со своим предложением помощи. — Только вы, юноша, не принимаете во внимание, что женские и мужские метки заметно различаются. И для опытного глаза станет очевидно, что в шею мне впился мужчина, а не дама. — Разве ж это плохо? Таким образом вы тем более рассеете слухи о том, что королева оказывает вам особую благосклонность. Ведь если вы предпочитаете мужчин, она не смогла бы заинтересовать вас. — Окделл, признайтесь, вы что-то придумали своей недалекой головой? Хотите поиграть в дворцовые интриги? Думаете, если спасете мою голову от топора, вам что-нибудь перепадет от Бледного Гиацинта? — А поверить в то, что я действительно не хочу вашей смерти, вам, должно быть, высокомерие не позволяет? — запальчиво отвечает вопросом на вопрос юноша. — Я клялся вам. Ваш бой — мой бой! — Какая прелесть! Ну что ж, давайте попробуем… Алва действительно пьян в дрова, если соглашается с этой безумной идеей. Тем не менее, он расшнуровывает ворот сорочки, перекидывает волосы на одну сторону. Подставляет шею.

***

Ричард смотрит как зачарованный. Эр Рокэ, хмельной, язвительный, красивый, как сам Анэм, откинулся на спинку кресла, повернул и склонил к плечу голову. Сильная шея, круглое ухо, нежная впадина между шеей и ключицей… Дик готов не то что засосы ставить, впиться зубами до крови, чтобы оставить шрам, который не сойдет никогда. Но… Так хочется, чтобы эр Рокэ сам захотел того же. — Что же вы замерли, юноша? Или раздумали принимать бой за своего эра? Кошкин насмешник! И не надоест же ему!  — Монсеньор, вы действительно считаете, что достаточно втянуть ртом кожу, чтобы сделать метку? Разве вы, столь опытный в любовных битвах, не знаете, что только подлинная страсть вызывает должный прилив крови к коже и она же делает засос неповторимым и держащимся три недели? Вам придется разделить со мной постель и удовольствие, чтобы все было правдоподобно. «И по-настоящему», — заканчивает про себя Дик. Алва теряет дар речи, и Дику хочется провалиться под землю, стать невидимкой или хотя бы просто очень маленьким. Таким маленьким, чтобы его невозможно было разглядеть. Потому что эр Рокэ, кажется, сейчас испепелит его взглядом. — Окделл, не ожидал от вас, считающего себя Человеком Чести, подобного, смешно сказать, предложения. — Голос монсеньора морозит хуже надорских изломных морозов. — Наивно было с моей стороны предположить, что вы искренне желаете помочь мне, мерзавцу, потомку Леворукого, убийце и насильнику. Какие еще лестные эпитеты давали мне ваша матушка, уважаемый кансилльер и наша несравненная королева? Оказывается, вы решили воспользоваться моим сложным положением, чтобы затащить в постель. А дальше что? — Не хотите — могу не пользоваться, — хмуро и с вызовом отвечает оруженосец. — Даже мне в Надоре будет веселее, чем вам без головы в Закате. Но, наверное, Закат таки лучше, чем необходимость переспать с оруженосцем. Доброй ночи, монсеньор! Только то, что к двери прибиты войлочные прокладки, не дает юноше грохнуть ею как следует. Алва еще больше, чем в начале вечера, хочет напиться до бесчувствия. Он еще несколько дней лихорадочно ищет варианты, даже чуть не просит Ли поставить ему засос. Но не решается. Лионель — хороший друг, но быть его должником нет ни малейшего желания. К тому же, а вдруг он повторит слова Окделла? Будет жаль потерянной дружбы. Когда до бала остается каких-то пять дней, Рокэ понимает: секс с Окделлом или смерть. От таких мыслей становится истерически смешно, и справиться с этой истерикой не так просто. Рокэ не осуждает мужеложцев. Каждый любится, как может и как хочет, а он не нанимался свечки держать. Но самому ему никогда и в голову не приходило посмотреть на мужчину или юношу как на объект вожделения. Он любит женские округлости, любит чувствовать под ладонями грудь, неважно, большая она или маленькая, любит вести вверх по бедрам, задирая юбки… Представить, как будет ощущаться под руками парень, у него просто не получается. Ричард смотрит со стороны, как его монсеньор топит проблемы в касере. Кровь уже не приносит ему облегчения. И это больно. Неужели он, Дик, так отвратителен, что для эра Рокэ смерть предпочтительней ночи с оруженосцем? Что ж, он не настолько порочен, чтобы отказать тому, к кому давно неравнодушен, в такой малости, как засос на шее. Правда, придется принести извинения. Ричарду трудно признать, что в гордыне и высокомерии он недалеко ушел от Алвы. Но все же он собирается с духом, чтобы пойти и извиниться за непристойное предложение, сделанное пару дней назад. Открывает дверь своей комнаты и на пороге сталкивается с Алвой, занесшим руку, чтобы постучать.