Метка к балу любой ценой.

«А зачем это Окделл ушел?» — думает Рокэ, поудобнее устраиваясь в постели. В одеяле тепло, но неуютно, и вообще все неправильно: спальня Дика, кровать Дика, а самого Дика в ней нет. Алва переворачивается на другой бок, чтобы посмотреть на дверь гостиной. Из-под нее не пробивается ни лучика света, значит, Ричард не стал зажигать свечу. Должно быть, устроился в кресле, и завтра будет невыспавшийся и недовольный. Зря это он. Мог бы остаться. И в целом… руки оруженосца, надежно обнимающие за спину, ощущались более чем правильно. Неужели все было так плохо?! Редко посещающее чувство отчаяния резануло по сердцу. В причине — удар ли по самолюбию или неудовлетворенная жажда присвоить, а может быть, сам факт того, что здесь и сейчас он нуждается в ком-то, кому не нужен, — Алва разбираться не хочет. Наверное, стоит пойти к Ричарду, спросить, почему он ушел. И какой ответ он получит? Нет уж. Пусть все остается как есть, да и не заставлять же Дикона возвращаться в постель, если он не хочет! С этими мыслями Рокэ Алва по-детски подтягивает колени к животу и засыпает. Последнее, что он успевает ощутить, — легкость в удовлетворенном теле. Утро встречает похмельем. Рокэ с трудом разлепляет глаза и видит в дверях Ричарда с кружкой в руках. — Доброе утро! Горичник, монсеньор. — Поживете с мое, Окделл, узнаете, что утро добрым не бывает. «Алва, ты ворчишь, как дед Хенаро, что плел лучшие сети в Кэналлоа», — думает Рокэ. Дикон ведет себя так, словно между ними не произошло ничего необычного. Непривычно. И неприятно. Обычно партнерши наутро оказываются более… внимательными и нежными. И чем больше угодил, тем ласковее. А Дик даже смотрит как всегда. Ему не понравилось? Или это оттого, что он мужчина? Рокэ думает, что по утрам тоже не горит желанием нежничать, даже когда остается с дамой на всю ночь. И даже когда возлюбленные будили его поцелуями, его первым желанием оказывалось скорее встать, одеться и вернуться домой. Может быть, Дик такой же? Рокэ впервые чувствует себя на месте дамы, которая провела ночь с любовником, и теперь этот любовник демонстрирует ей полное безразличие. Алва, ты мудак. Дикон — тоже. Значит, вот что чувствует женщина, когда он уходит от нее утром? Не удовлетворение, не благодарность за хорошо проведенную ночь, а разочарование и… чувство, что она недостаточно хороша, чтобы с ней остались. Чувство новое. И настолько болезненное, что хочется зажмуриться и сказать: этого нет, это не со мной! Впрочем, держать лицо — занятие привычное и доведенное до автоматизма. Судя по непроницаемому лицу Окделла, он ни о чем не догадался. Ставит кружку с целебным отваром на столик у кровати и просто уходит. Когда Дик приносит горичник для эра, тот еще спит. Дик останавливается в дверях, чтобы рассмотреть, запомнить, запечатлеть на обратной стороне век эту картину: раскинувшийся на его постели Рокэ (вовсе уже не эр), рассыпавшиеся по подушке вороные пряди, чуть приоткрытый рот, который так хочется поцеловать… Рокэ спит так мирно, хоть ложись рядом и спи вместе с ним… Нельзя. Он не потерпит напоминания о том, что было ночью. Скажет что-то такое, после чего останется только вызвать его и умереть от удара первой шпаги Талига. Но смотреть никто не в силах запретить. И Ричард смотрит, пока Алва не просыпается. Большое зеркало в собственной спальне абсолютно безжалостно. Красные отметины непристойно сияют на бледной коже. Рокэ уже почти забыл, как это — быть помеченным. Засосы слабо ноют — Окделл постарался на славу, — и это непривычно и неприятно. Как и вся дурацкая ситуация, в которой он оказался из-за того, что вовремя не уронил балкон на Штанцлера. Крупные яркие следы, уже слегка отдающие лиловым, не оставляют сомнений в том, что оставлены вовсе не нежной эрэа. Как такое можно показывать на людях? Самому бы перестать шарахаться от собственного отражения! От мыслей о будущих сплетнях становится дурно. Чувствуя себя одновременно идиотом (ведь ради сплетен и слухов все затевалось!) и брошенным любовником (кошкин Окделл!), Алва решает прятать следы как можно дольше. Сорочка со стоячим воротником и шейный платок спасают ситуацию. Когда Алва спускается в столовую, Ричард уже там. Сидит, спокойно намазывает мед на хлеб. Рокэ становится неловко: вид юноши, облизывающего ложечку, капля меда на пальце, которую он слизывает с сосредоточенным видом, — все это вызывает совершенно неприличные воспоминания и еще более неприличные желания. Нет, конечно, он никогда не был склонен к любви по-гайифски. Случившееся было необходимостью, а то, что он смог получить удовольствие — приятное дополнение. Чрезвычайно приятное, откровенно говоря. Что ж, надо позавтракать. Мыслями сыт не будешь. Алва усаживается напротив оруженосца, наливает шадди, берет хлеб и сыр. Юноша поднимает на него глаза, и в них видится отражение того Дикона, каким он был ночью: возбужденным, упорным, нежным… Он слизывает мед с губ, и воспоминание об этом порочном языке и горячих губах на члене прокатывается по телу мучительно и сладко. У Рокэ встает все, что только может встать. Члену больно в узком белье, а соски царапает мягкий лен сорочки. А Окделл, как ни в чем не бывало, лопает свой завтрак! Ниточка меда тянется от куска хлеба к пухлым губам, когда Дик в очередной раз откусывает от него. «Да нет же! — думает Рокэ. — Не стал я любителем юношей лишь от того, что кончил с Окделлом. Да, я признателен ему, да, с ним было хорошо, но это не значит, что я хочу повторить». Пальцы Ричарда рассеянно скользят по краю чашки, собирая с него капли. Потом так же рассеяно касаются все тех же губ, от которых невозможно оторвать взгляд. «Хочу. Хочу повторить, — вынужден признать очевидное Ворон. — Хочу, чтобы пальцы касались меня, а не чашки. И губы тоже. Соитие было хорошо, но о нем можно и забыть, мало ли было хороших соитий. А вот рот Дикона на моем члене… Воистину незабываем!» Это неприемлемо! Рокэ Алва, Первый маршал Талига, Кэналлийский Ворон и прочая, не может быть гайифцем. Не должен. Нужно просто переждать, пока забудется это острое удовольствие, которое подарила прошедшая ночь. Он совершенно не замечает того, что вперился тяжелым взглядом в лицо оруженосца. - Эр Рокэ?.. Что-то не так? Я измазался медом? Алва отрицательно качает головой и отводит взгляд. «Если б ты измазался медом, я бы сам слизнул его с твоего лица…» — внезапная мысль оказывается столь пугающей, что Рокэ отставляет чашку, резко встает и покидает столовую. Ричарду больно. Он видит, что его эр недоволен, раздражен и явно не хочет говорить с оруженосцем. Ничего не получилось. Как он ни старался, как ни был терпелив, эр Рокэ все равно считает его… насильником? Тогда все очень логично: кто же будет рад общению с насильником? Кто захочет принять от него внимание, кто поверит в его преданность? «Видимо, теперь я стал не только мишенью для насмешек, а еще и объектом ненависти», — приходит в голову Дику. Он хотел только быть с Рокэ, хотел показать ему, что может дать ему все, что он захочет. И все испортил. Как всегда. Права была матушка, когда говорила, что от него одни убытки. Теперь уже ничего не исправить. Самое большее, на что Дик может рассчитывать — подновить несколько раз метки монсеньору, пока он не найдет себе постоянную любовницу.