Метка к балу любой ценой.

Рокэ морщится, словно укусил лимон. Неужели это единственный выход? — И что на этом балу будет? Что прикажешь говорить? «А что ни скажи, — понимает Рокэ, — а засос на шее красноречивей любых слов». Но мысль о том, что весь двор поймет, что он лёг под Окделла — а его чистая шея тоже говорит сама за себя, — вызывает приступ тошноты. — А что ты хотел бы сказать? Рокэ хотел бы, чтобы оруженосца сочли его личной шлюхой. Пусть о нем думают, что он воспользовался положением, заставил, принудил. Но сам это выбрал и сам решил. Что Ворон полностью контролирует ситуацию. А быть подлецом и мерзавцем ему не привыкать. Но Дикон этого же никогда не позволит. Его репутация и так серьезно подмочена тем, что он служит кровному врагу. Если желание Рокэ исполнится, его за глаза будут звать не иначе, чем «подстилка Ворона». От него отвернутся все, кого он считает друзьями. Проскакивает мысль, что друзьями он считает тех, кто рассчитывает лишь попользоваться его наивностью, но все же озвучить свое желание Рокэ не решается. — Пожалуйста, скажи, я не умею читать мысли. — Ричард устраивает голову Рокэ у себя на плече. Лежать на широком плече так удобно, что Ворон не сразу понимает, что он устроился на Диконе точно так же, как обычно любовницы устраиваются на нем самом. Все же надо ответить. И услышать все возмущение своего юноши. — Я хочу, — язык перестает слушаться, — чтобы все думали, что я тебя заставил. — Хорошо, — он согласен?! Вот так запросто? Алва снова удивляется готовности к самопожертвованию Окделлов. — Я буду делать очень несчастное лицо и говорить, что у меня не было выбора, — улыбается искренне и лукаво. Рокэ самому становится смешно. Ненадолго. — Ты пойдешь на это? Зная, что о тебе скажут твои любимые Люди Чести? — Все ради репутации монсеньора, — с еще более широкой улыбкой отвечает Дик. «Все ради репутации монсеньора», — а хочется сказать другое, много большее. Хочется говорить о том, что ему, Дику Окделлу, плевать на свою репутацию, когда дело касается репутации и жизни Рокэ Алвы. Хочется сказать, что все Люди Чести скопом не стоят одного Первого маршала. И еще многое хочется сказать. Вместо этого он говорит: — С балом решили. А что ты там говорил про несколько ночей в неделю? — Ричард улыбается еще шире, кажется, ему нравится смотреть на своего монсеньора, когда тот не знает, что сказать. А Рокэ и правда не знает, как сказать: «Хочу пользоваться тобой, но не давать себя». — Что такое, у тебя щеки покраснели? Что-то совсем непристойное подумал? — Вчера было очень хорошо. Что бы я ни говорил, как бы ни притворялся безразличным, мне очень понравилось. Но для меня, — он хочет сказать «унизительно», но выбирает другое слово в последний момент, — неприемлемо быть снизу. Может быть, я смогу удовлетворить тебя ртом. Когда-нибудь. Но не более того. Эр Рокэ, что же вы так замерли, словно ожидаете удара? Никто не собирается разбивать вам нос, и даже никто не выскочит из спальни, не вскочит верхом на Сону без седла и не умчится в ночь. Ричард смеется в голос. — Что ж так, эр Рокэ? Вы же не девица на выданье, чтобы о крови на простыне переживать! Звучит до безумия оскорбительно, но отрезвляет и позволяет понять, о чем он только что попросил Окделла. — Это унизительно! — почти выкрикивает Алва. — По-вашему, я вчера был похож на униженного? — голос Дика, напротив, успокаивает, в нем и улыбка, и понимание. — Юноша, вы же не Первый маршал Талига! — кажется, что по щекам Рокэ сейчас потекут слезы. Сам же он вскакивает с постели, но остается сидеть, спустив ноги на пол. И тут происходит невероятное. Бесчувственный и бессердечный Кэналлийский Ворон плачет. Чаша переживаний этого дня переполнилась и требует освобождения. Ричард видит, что у него не осталось сил бороться с собой. И даже сопротивляться он сейчас не смог бы. Он уязвим, открыт, и скажи сейчас Дик что-то теплое, хорошее, он сам ноги раздвинет.