Мотыльки

Тяжелое, серое, как будто дым от заводов, а временами ярко-белое от вспышек то ли молний, то ли взрывов, небо нависло над уже отцветшей, но все ещё живой грязно-желтой травой. Моросит дождь, каплями спадает на кроны больших деревьев, кусты, сухую, треснувшую землю. Холодный ветер гоняет упавшие листья по оврагам, собирая их в кучи и поднимая высоко-высоко в небо — безжизненное и блеклое. Темнеет, и солнце, которое и так еле-еле видно из-за густого дыма, окончательно уходит из этого дня. На горизонте загораются ярко-красные огни, небо загудело, крики, взрывы, выстрелы. Звуки канонад буквально разрывают небо на части, они давно заменили привычный стрекот сверчка в поле или пение жаворонка в лесу. В воздухе витает то, чего точно боятся бойцы и мирные граждане по обе стороны баррикад. Пахнет смертью. Запах, который так одурманивает и так пугает одновременно. Запах, который толкает на подвиги и который эти подвиги укорачивает. Запах, который даёт людям силы и который эти же силы забирает навсегда. Пахнет дурно, пахнет скверно. Пахнет порохом, патронами, хлором, кровью, напалмом, штык-ножами, гранатами, гусеницами танков, формой, потом, минными полями, диверсиями, разведкой, колючей проволокой, колесами БМП, пулемётами, ракетницами, страхом и криком, трупами, несчастьем, окопами, блиндажами и дзотами, гильзами и снарядами. Ты пропитан этим запахом. Ты — часть этого запаха. На окраине одного поля, выжженого огнём, стоит большой бор. Сожженые то ли солнцем, то ли напалмом сосны, словно черные мётлы, торчат из сухой земли, как будто пытаются сквозь тучи дыма и смога устремиться к солнцу и схватить то его тепло, которое непостижимо никому. Подходя к нему, мы можем заметить то ли сарай, то ли какой странный склад: его окна забиты дощечками, шифером и чем попало, а крыша проломлена настолько, что складывается впечатление, будто туда падают все снаряды из округи. Дорогу-въезд загораживает большая сосна, которая, не выдержав напора, свалилась прямо на какой-то минивэн, придавив его к асфальту. Вокруг здания росла такая же желтая трава и кусты рябины и черники, которые, к сожалению, не плодоносили. Распахнулась черная дверь и с лязгом ударилась о стену. На порог домика вышла девушка в грязно-белом халате и аккуратной сестринской шапочкой на голове, которая скрывает темно-каштановые вьющиеся волосы в пучке. В руках она держит синий таз с багровой водой, в которой плавают бинты (или то, что было на них похоже). Тяжело вздохнув, она прошла во внутренний дворик перед фасадом и, поставив таз на пень, принялась усердно стирать это тряпьё. Стирка шла настолько бодро, что алая от крови вода то и дело плескалась в разные стороны, оставляя следы на полах халата и на коричневых, рванных сапожках девушки. Тонкими руками она застирывала кровавые пятна на полотне, вытряхивала мокрые тряпки, отжимала и вывешивала на верёвки, натянутые возле домика сплошь и рядом. Каждый бинтик она стирала очень тщательно, вкладывая в это все свои силы, будто бы от этого зависел исход всей этой бессмысленной войны. В каком-то роде, так это и было, ведь она — медсестра, которая помогала солдатам, что приходили или которых приносили сюда, стать на ноги и выздороветь, насколько это представлялось возможным. На пороге показался полноватый мужчина в таком же халате, как и на девушке, лишь раза в три-четыре побольше размером. Он протер очки, натянул их на нос и достал из кармана халата пачку сигарет. Зубами он вытащил оттуда самокрутку и, поднеся зажженную спичку к кончику папиросы, затянулся горьким, серым дымом. Спрятав свои «ритуальные приспособления» обратно в карманы, он на секунду закрыл глаза и с тяжестю в голосе произнёс: — М-да-а… У того упавшего лётчика нога так и не заживает. Гангрена, придётся резать, — мужчина скривился от горькой сигареты и плюнул на землю. — Это очень плохо… У нас не осталось протезов? — медсестра подняла голову. — Нет, Мэри, на ноги нет. Ты же сама сказала, что последний протез нужно оставить на этого твоего танкиста, которого вчера привезли, — врач повернул голову в сторону и засмотрелся на горизонт. — Конечно, на тот момент он был в более критическом состоянии, чем этот пилот, — повесив последний бинт, она вылила воду под куст. — Когда нам приедет морфин и шприцы? Доктор засмеялся: — Доченька, забудь об этом! — он поймал строгий взгляд девушки. — Не на этой неделе точно… У Джимми проблемы с грузовиком, я получил от него телеграмму. Ходовая повредилась после того, как он наехал на ту чёртову мину, помнишь? Сам Бог уберёг его от того, чтобы лежать рядом с нашими бойцами в классе или с другими бойцами в земле. Отделался испугом, везунчик… — врач бросил папиросу на землю и растёр тяжёлым сапогом. — Мэри, заверши вечерний обход, я остановился возле седьмого класса. — Да, папа, — девушка смиренно последовала в дом, забрав с собой таз и мыло. — Ах да, — мужчина окликнул девушку, — о том танкисте… Он как бы пришёл в себя, но его состояние слишком спорное. Я дал ему морфина, пусть отоспится. Не тревожь его. Мэри вошла в тесную комнатку, в которой, видимо, был склад веников, совков и швабр. Оставив таз на столике, она устало вздохнула и вышла в коридор. Коридор был застлан зелёной ковровой дорожкой, в некоторых местах были уже знакомые нам тёмно-багровые пятнышки от уже знакомой нам крови. Девушка медленно шла и смотрела по сторонам, будто изучая наново всё в этом здании. Повернув налево, она вошла в комнату, на двери которой красовалась цифра «8». Комната, которая по понятной логической цепочке, когда-то была учебным классом освещалась лишь гасовой лампой, что стояла в центре класса на ученической парте. Краска на ней давно облубилась и содралась, но на ней ещё можно прочитать надписи: «здесь был Я», «кто слева, тот свинья» или «школа — не место для человека». Когда-то дети писали такие вещи и смеялись, думая что школа это самое адское место в мире. — Теперь эти детки сидят в окопах и знают, что есть места и похуже… — Мэри провела пальцами по следам на парте и, остановившись на надписи «Мэри Вебер + Оливер», закрыла глаза. Слеза медленно скатилась по её щеке и упала на парту, оставив там мокрый след. Никогда вновь не повторится урок в этом классе, в этой школе. Теперь это последний оплот надежды для раненых, их рай, их Новый Эдем, в котором Мэри — последний ангел.