Mi piacerebbe molto rivederti

А правда, что люди ценят, лишь теряя? В который раз Париж окутывает лёгкая, щекочущая прохлада. Такая, что хочется завернуться в этот ненавязчивый, ласкающий ветерок, прикрыть глаза и ни о чём не думать. И одновременно думать обо всём на свете. Почему люди начинают ценить, только когда теряют? Почему мы воспринимаем каждое утро, любой приём пищи, возможность ходить, видеть, слышать, касаться как что-то само собой разумеющееся? Почему позволяем себе решить, что властны над отведённым временем? Маринетт всегда ценила своих любимых людей. Больше всего на свете боялась быть эгоисткой. И в конце концов начала становиться ею. Начала учиться быть эгоисткой. По просьбе очередного любимого человека. Любимого, как никогда раньше, всеми фибрами души, всем женским естеством. Ведь эгоистом быть не плохо? Ответственным, осведомлённым, правильным эгоистом. Который не делает собственное эго центром Вселенной, но который является таковым для самого себя. Который в первую очередь подумает о собственном комфорте, исходя из неприемлемой просьбы, а не тот, что будет пренебрегать интересами других людей везде и во всём, просто потому что «я». Который готов принимать все свои стороны и видеть в остальных только самое светлое. Который живёт свою жизнь в удовольствие, не задумываясь над тем, что кому-то это покажется странным, неуместным или неправильным. И Маринетт была благодарна судьбе за то, что та снова свела её с человеком, который окрылял её. Позволял чувствовать себя в безопасности. Допускал её маленькую шалость — быть эгоисткой в его руках. Брать, принимать, превозноситься к небесам от постоянных восхвалений и искренних восхищений, что бесконечным потоком всё сыпались на её юную головку. Но, интересней, что она не спешила только довольствоваться своим по праву: хотелось ещё и отдавать. Быть благодарной, заботиться, поддерживать, быть рядом в любой момент жизни. А стоили ли те потери, которые она понесла за все свои скоротечные двадцать лет, такого приобретения? Сложно сказать. Если Адриан был послан небесами в качестве извинений за то, что девушку так помотала судьба — определённо. Но если бы ей собственноручно пришлось обменять улыбку матери на своё девичье счастье — очевидно, ни в коем случае. Но у неё никто не спрашивал, поэтому оставалось только благодарить высшие силы за то, что есть. Вот и сейчас, стоя на кладбище среди мигающих фонариков, многочисленных памятников и цветов, Маринетт точно знает, что заслужила это счастье. Пусть не без потерь. Но никто не сможет упрекнуть её в эгоизме — за четверть своей жизни она отдала этому миру даже больше, чем положено столь юным людям. — Ты в порядке? — ласково, подобно ветерку, обдувающему края юбки пёстрого чёрного платья, шепчет голос над ухом. Голос, за которым Маринетт пойдёт на край света. — Да, всё хорошо, — облизывая солёные губы, отвечает Дюпэн-Чэн, в подтверждение своих слов сжимая пальчиками руку мужчины, стоящего за её спиной. — Кажется, скоро пойдёт дождь. Тебе нужно ещё немного времени? — осторожно спрашивает Адриан, перекидывая струящиеся чернично-чёрные волосы на плечо, прикрытое тонкой бретелькой. Девушка отрешённо мотает головой, украдкой стирает свободной рукой мокрые дорожки из-под глаз. Агрест тяжело вздыхает, ненавязчивым движением заставляя Маринетт повернуться к нему лицом. — Мы договаривались, что ты не будешь сдерживать или прятать свои эмоции, — со всей возможной нежностью в голосе строго возмущается Адриан, перехватывая обе ручки, запачканные окрашенной в чёрный влагой. — Я не прятала, просто не хочу, чтобы тушь потекла, — ободряюще улыбаясь, дрожащим голосом шепчет Маринетт, стыдливо, как провинившийся котёнок, опуская глаза в пол. — В таком случае ты опоздала, — тихо смеётся Агрест, прижимаясь губами к мокрой холодной щеке. — Идём? Девушка кивает, бросает последний взгляд на свежее аккуратное надгробие, поджимая губы, и сильнее стискивает чужую руку в ладошке. Чёрные тучи опасливо нависают над макушкой, угрожают расплакаться прямо на половине пути к машине, но Маринетт такой расклад событий более, чем устроил бы. Это ведь поистине приятно — попасть под ледяной дождь и знать, что рядом есть человек, возле которого этот дождь не будет чем-то противным, мерзким и несвоевременным. Потому что теперь есть, кому давать тепло. И есть, у кого это тепло брать. Адриан хоть и возмущается, но выглядит не менее мрачным, чем Маринетт. Всё же с этим местом у него тоже связано немало отнюдь не радужных воспоминаний. И Дюпэн-Чэн быстро забывает о своих переживаниях, когда ловит мимолётно брошенный взгляд на один из возвышающихся памятников в десятке метров от них. — Это... — девушка останавливается и не сразу чувствует, что Адриан по инерции тянет её дальше. — Стой. — Что такое? — резче, чем рассчитывал, выпаливает Агрест, смотря чётко на Маринетт и ни каплей левее себя. — Там есть кто-то, кто дорог тебе? — Дюпэн-Чэн анализирует опущенный взгляд, сдвинутые брови и поджатые губы, и зажимает напряжённую руку меж двух ладоней. — Там твоя мама? Адриан кивает не сразу. Но девушка не может винить его в этом. Всё-таки, у неё и самой не всегда хватает смелости проведать собственных родителей. Особенно со свидетелями. — Если хочешь, я могу подождать тебя у машины... — Нет, вообще-то... пойдёшь со мной, пожалуйста? — на одном дыхании выпаливает Адриан, кусая губы. — Конечно, — лепечет Маринетт как можно более непринужденно, оглаживая большим пальчиком напряжённую скулу. Мужчина благодарно улыбается, прикрывая глаза, когда маленькая ладошка ложится на его щеку. Целует краешек кожи у запястья и тянет Дюпэн-Чэн за собой, убеждая себя в том, что ничего страшного не случится, если он в кои-то веки проведает давно почившую маму и немного оживит болезненные воспоминания в сердце. — Она... Ты буквально мужская версия своей мамы, — с львиной долей восхищения говорит Маринетт, когда они подходят так близко, что можно разглядеть потрёпанную временем фотографию. — От этого ещё более грустно, — с придыханием шепчет Адриан, огибая подушечкой указательного пальца контур каменного мемориала. — Ты живое напоминание о том, что когда-то по этой земле ходила замечательная женщина. Это не грустно, это невероятно. — А что будет потом? Она ведь и оставила в этом мире только меня. Отец запрещал ей работать. Боялся, что с ней может что-то случится. Хотя она замечательно пела и точно покорила бы не одно сердце своим голосом. Мой отец был цветочником, который задушил недостойную этого мира розу своей чрезмерной опекой. Эгоистично спрятал её от всех, чтобы любоваться самостоятельно. И это самое ужасное: осознавать, что ты один из единственных имел честь увидеть такое редкое явление среди многочисленных человеческих душ. Которое даже не смог по достоинству оценить до поры до времени. — Адриан, я... — девушка вздыхает, понимая, что нет слов, которые могли бы описать её чувства. — Тебе не обязательно говорить что-то, Маринетт. Я просто благодарен за то, что ты это слушаешь. Больше некому. — Это неправда. У тебя есть друзья. Ты сам закрываешься, это только твоё отношение. — Я не спорю. Но иногда душа сама чувствует, с кем можно поделиться самым сокровенным, а кто искренности не оценит. И мне вполне хватит тебя. А с друзьями можно поговорить о погоде, — Адриану почти удаётся не натянуто улыбнуться. — Мне льстит твоё доверие, но... В прочем, никаких но, мне льстит твоё доверие, — выдыхает Маринетт и облегченно улыбается, слыша искренний мужской смех. — Мне тоже льстит твоё доверие, принцесса, — шепчет в девичью макушку Адриан, щекоча волоски горячим дыханием. — Поехали домой, не хочу, чтобы ты замёрзла.

***

Настойчивые солнечные лучики весело пробиваются через незашторенное окошко, и Адриан впервые в жизни так сильно рад им. Не потому, что теперь он спит на определённой стороне кровати, до которой не достаёт солнце. Просто купаясь в золотистом свете, Маринетт выглядит как его собственное, едва отысканное сокровище. И так не хочется это сокровище будить. Даже если безумно трудно удержаться от того, чтобы поцеловать. Она слишком чувствительно спит, хоть и сложно поднимается с кровати после пробуждения. И Адриан благодарит судьбу каждый день, что имеет возможность лично заметить это и изучить девушку и её привычки с ног до головы. Мужчина не может отказать себе в удовольствии коснуться шёлковой кожи, умытой нежными солнечными поцелуями. Аккуратное плечико тут же покрывается мурашками везде, где дотрагиваются пальцы. Маринетт морщит носик и дёргается, не тонко намекая, что не пребывает в восторге от щекочущих касаний с утра пораньше. Адриан мог бы остановиться, но так не хочется. Нечасто он просыпается раньше будильника, чтобы получить возможность налюбоваться столь чудесным зрелищем перед работой. А не воспользоваться вдохновением, которое дарует, сама того не понимая, его собственная муза, перед началом тяжелого дня — просто грех. Маринетт обречённо вздыхает, когда шаловливые пальцы доходят до острой косточки ключицы. Адриан всерьёз вознамеривается узнать, что же такого девушке снилось, но, конечно, он забудет спросить. Забудет, как только васильковые глаза распахнутся и жалобно посмотрят сквозь пелену ещё не отошедшего сна. А потом малиновые губы едва колыхнутся в просьбе поспать всего пять минуточек. И Адриан через некоторое время сам не заметит, как едва не подпрыгивает от счастья по дороге к машине, пока не столкнётся с вопросительным взглядом консьержа или осуждением в глазах противной старой соседки. — Я сейчас откушу тебе палец, — резко раздаётся хриплый, заглушенный подушкой голос. Адриан машинально забирает руку, испугавшись неожиданного звука, и смеётся. — Доброе утро. — Добрым оно будет, если ты дашь мне ещё немного поспать, — бурчит Дюпэн-Чэн и отворачивается от мужчины, ныряя под одеяло с головой. Агрест смеётся. И эта девушка почти три дня уговаривала его пустить её на работу? Кажется, ей и так отлично живётся. Долгожданный будильник наконец звенит, и раздражённый рык из-под одеяла его сопровождает. Адриан тянется к телефону с улыбкой самого счастливого человека на свете и прерывает назойливую мелодию, мешающую его женщине видеть сны. Утро автоматически доброе. Всегда и везде. Едва горячая вода в душе не кажется противной. И тот факт, что зубная паста закончилась, тоже не огорчает. Единственное — Адриану теперь нужно попытаться выдавить не одну, а две порции: Маринетт же не сможет. Кофе становится вкуснее в несколько тысяч раз. И рубашка не так сильно стискивает плечи. И утренний поток новостей в социальных сетях не вызывает сильного интереса. Хочется просто сидеть за кухонным столом и смотреть, как поднимающееся солнце плавно будит город любви. А потом улыбнуться, услышав тихое чирканье тапочков со стороны спальни, и увидеть на пороге кухни сонную девушку с запутанными волосами и следом от подушки на щеке. — Когда-нибудь у меня получится встать раньше и приготовить завтрак... — бурчит Маринетт, протирая глаза кулаками, и едва поднимая ноги, топает вглубь кухни, чтобы снова усесться Агресту на колени. А он млеет, ощущая едва уловимый запах сна от её макушки, и каждый раз задыхается, когда она залезает на него по утрам, как ребёнок, который собирается рассказать стишок дедушке с белоснежной бородой. Ему кажется, что этим жестом она ищет поддержки и защиты, и, очевидно, постоянно её находит. — Спасибо, что выдавил мне зубную пасту, — девушка утыкается носиком куда-то в ключицу Адриана, окольцовывая его тело всеми имеющимися конечностями. — Пожалуйста, — мужчина кусает губу в попытке сдержать «губоразрывающую» улыбку. — Ты же знаешь, я не завтракаю, Маринетт. Спи без зазрения совести. — Это нехорошо. Завтрак — это главный приём пищи, — возмущается девушка, щекоча ресничками начало шеи. — Как спалось? — стараясь отодвинуть тему о полезности своевременных приёмов пищи, спрашивает Адриан, перекидывая волосы Дюпэн-Чэн на одно из плечей. — Если бы кто-то меня не будил, было бы просто отлично, — бормочет себе под нос девушка, прикрывая глаза. — Не спать, Маринетт. Мне нужно выходить через пять минут, — смеётся Адриан, прижимаясь подбородком к тёмной макушке. — Во сколько ты сегодня приедешь? — детским инфантильным взглядом смотрит прямо в душу Дюпэн-Чэн, отстраняясь, и прикрывает рот ладошкой при очередном зевке. — Не знаю, солнышко, — подобным ей детским тоном отвечает Агрест, протягивая девушке чашку с кофе. — Может, ближе к семи. А что? — Ничего, — Маринетт морщится от крохотного глотка, отодвигая чашку подальше от себя. — Как ты пьёшь эту гадость? — Точно так же, как ты пьёшь то, что и кофе назвать язык не поднимается. Дюпэн-Чэн фыркает, возвращаясь в прежнее положение. Кажется, её нос всерьёз создан прямо под ямочку на ключице Адриана. — Давай ты сегодня не пойдёшь? — жалобно канючит Маринетт, почёсывая ноготками небрежно уложенные пшеничные волосы. — Не могу. У нас осталось полмесяца, ты даже представить себе не можешь, сколько у меня работы. — Я могу чем-то помочь? — едва уловимо шепчет Маринетт, прежде чем снова зевнуть. — Иди спи, помощница. Ты поможешь мне, если я не опоздаю на работу. Дюпэн-Чэн недовольно мычит, но спешит покинуть своё импровизированное кресло. Адриан встаёт следом, заключая девушку в объятия. — Пока-пока, Маринетт. Никаких вечеринок, алкоголя и парней, пока меня не будет, ясно? — Иди нахрен, — бормочет Дюпэн-Чэн, выбираясь из кольца чужих рук. — Уже иду, — смеётся Агрест, чмокая девушку в лоб. — Пока... — Маринетт трёт пальцами глаза и оставляет на губах Адриана короткий, тёплый поцелуй. — Не забудь купить зубную пасту.

***

— Переверни камеру, дурак, я вижу только твой второй подбородок. — У меня нет второго подбородка! — Ещё как есть. Хватит валять дурака, покажи мне уже образец. — Злюка... Маринетт глубоко вздыхает, скрещивая ноги в позе лотоса, и прищуривается, чтобы лучше разглядеть разбитый на пиксели из-за плохой связи кадр. — А этот шовчик там так и останется? — тоном профессионала спрашивает мужской голос по ту сторону вызова, и рука Дюпэн-Чэн машинально подыскивает что-то тяжёлое под боком. — Адриан, отстань от человека! Дай ей трубку. — Доброе утро, мадам Агрест, — слышится из динамика, и Маринетт едва не роняет телефон на пол. — Э... Здравствуйте, мадам Кавелье. В принципе, всё идёт как надо, только я бы подобрала немного более тёмные нитки. Этих швов видно не будет, но выпускать коллекцию в свет — сами понимаете. Пороть не нужно, просто запишите, что для последующих экземпляров нужны нитки на тон темнее, чем для того, что выйдет на показ. — Да, конечно. — И ещё, мне не нравится цвет пуговиц. На эскизе выглядело по другому. — Нам прислали не те цвета. Поздно заметили. Ждём новую партию. — Чудесно... Ладно, хорошо. Надеюсь, в скором времени я смогу посмотреть на это всё в оффлайн режиме. Если будут какие-то вопросы — вы можете передать через Адриана или позвонить мне лично. Спасибо вам за работу. — Спасибо вам. Хорошего дня. — Взаимно. Не позовёте к телефону месье Агреста? — Да, конечно. Несколько секунд, пока камера показывает плиточный потолок и лампу, у Маринетт дёргается глаз. А когда на экране появляется самодовольно улыбающаяся физиономия, девушка с трудом дожидается, пока Адриан выйдет из цеха и зайдёт в свой кабинет. И делает он это в темпе престарелой улитки. — Мадам Агрест?! Ты дебил?! — не узнавая свой голос, рыкает Дюпэн-Чэн, больше всего на свете жалея о том, что сейчас чисто физически не имеет возможности стукнуть Агреста чем-то большим. — А что тебе, собственно, не нравится? — отрешенно поглядывая в потолок, мурлыкает Адриан, пока губы сами по себе расплываются в ухмылке. — Что ты наплёл всему офису, идиот? — Я просто пошутил с Ребеккой, а она... Ну кто ж знал, что у неё язык без костей? — Ты прекрасно это знал, Агрест, не притворяйся. Супер, теперь они подумают, что я выскочила за тебя замуж спустя месяц знакомства. Напомни, пожалуйста, какого чёрта я вообще с тобой связалась? — Потому что я обворожительный, интересный, божественно красивый и умный? — И очень скромный... — О да, это моё лучшее качество, принцесса. Всё, не могу говорить, у меня совещание. — Адриан, ты не посме... ту-ту-ту...

***

Совместные покупки — это всегда тяжело, особенно когда один из партнёров остановился в развитии на стадии «большой ребёнок». — Маринетт, давай купим эту подушечку? — У тебя есть Нуар. — Ну так ему нужна подружка. — Сказочный дурак... И после аргументированных споров на кассовой ленте всё же красуется достаточно большая подушка в виде белой кошки, затерянная между пачками молока, шоколадками и хлебом. Оба стоят на кассе с идиотскими улыбками, и оба останавливают свой взгляд на полке с презервативами. Маринетт задумывается над тем, что Адриан ни разу не притронулся к ней из-за того, что его желание сбито тем, что её касался другой мужчина. А Агрест в свою очередь размышляет, когда же можно будет поднять эту неловкую тему, ведь прятать от Дюпэн-Чэн постоянную эрекцию всё труднее, а готова ли она продолжать их интимные отношения после случившегося — непонятно. Но мужчина быстро отвлекается от своих мыслей, когда синяя карточка проносится прямо перед его носом и пикает о терминал до того, как он успевает посмотреть на ценник. — Что это было? — слишком глубоко ушедший в себя Адриан не сразу понимает, что его только что нагло опередили в каком-то негласном соревновании. — Ты всегда платишь. Это если ещё не учитывать того факта, что я у тебя живу. — А учитывать тот факт, что зарплату тебе плачу я, можно? — Ну-ка тихо. Не мешай мне побыть самодостаточной женщиной пару секунд, — хмыкает Маринетт, когда Адриан забирает из её рук пакет. — Как скажете, мадемуазель Дюпэн-Чэн. — Уже не мадам Агрест? — Просто не хочу разбрасываться словами, — Адриан не может сдержать улыбку при виде едва заметных складочек вокруг прищуренных в смехе васильковых глаз. — Но ты так, пожалуйста, больше не делай. Я достаточно зарабатываю, чтобы самостоятельно покупать себе детские подушки.

***

— Адриан, ну пожалуйста... Любовь к дождю юной Дюпэн-Чэн не убить ничем. Вот только Адриану не совсем по душе бегать под холодным ливнем в полночь, просто потому что Маринетт кажется это весёлым. — Маринетт, ты заболеешь. Пошли домой, ради всего святого. — Я не заболею. Тебе так сложно? — Ну, знаешь, может, в двадцать лет я тоже был таким... сумасшедшим, но сейчас, слава богу, инстинкт самосохранения работает что надо. — Я же всё равно пойду, — бурчит Дюпэн-Чэн и вырывает ладонь из мужской руки, выбегая из-под козырька. — А это уже откровенные манипуляции... — бормочет себе под нос Агрест и, как ни странно, волочится следом за девушкой. — Ну круто же, — Маринетт заметно приободряется при виде явного возмущения на мокром лице с прилипшими ко лбу светлыми волосами. — В чём кайф? — Ну, во-первых, после такой жары дождь в самый раз. А во-вторых, мы сейчас придём домой, переоденемся, залезем под одеяло и будем смотреть фильмы. Этот контраст ни с чем не сравнится. — По-моему, чтобы нырнуть под одеяло и смотреть фильмы, совсем не обязательно бегать под дождём... Нет, ну, может я, конечно, чего-то не понимаю... — Ворчишь, как старый дед, — весело щебечет Маринетт, повисая на шее Агреста. — Может, потому что я устал и хочу спать после того, как проснулся вместе с восходом солнца? — без капли укоризненности шепчет Адриан, прижимаясь губами к мокрому лбу девушки. — Завтра всё равно выходной, лежи хоть целый день, — дует губы Дюпэн-Чэн и тянется за очередным поцелуем, смоченным дождевой водой, которая продолжает стекать по лицу.

***

— Котёнок, прости... — Маринетт неловко улыбается, протягивая Адриану горстку таблеток и стакан воды. — Если Натали спросит, почему я не смогу выйти на работу завтра — я скажу, что это ты виновата. — Ты выйдешь. Мы тебя быстренько вылечим, и всё будет хорошо. — Ага. — Ну не обижайся, — канючит Дюпэн-Чэн и покрывает короткими поцелуями надутые губы до того момента, пока Адриану не удаётся всё же сдержать улыбку. — Хочешь приготовлю тебе бульон? — Не хочу. Неси лучше бумагу, буду писать завещание. Нуар достанется благотворительному фонду, даже не рассчитывай на него. — Ты преувеличиваешь, — смеётся Маринетт, вытаскивая из-под зажатой подмышки термометр. — У тебя всего тридцать семь и один. Завещание он тут писать собрался. — Между прочим, мужчины сложнее переносят повышение температуры тела... — Так, всё, я не могу. Поспи, может, хоть час отдохну от твоей болтовни. — А вот говорила мне мама, что любимый человек и в горе, и в радости, и в болезни... — Адриан вынужден прерваться из-за ощущения тёплых губ со вкусом сладкого кофе на своих собственных. — Я же не смогу затыкать тебя так вечно, — улыбается Маринетт, потираясь носиком об мужскую щеку. — Но ты можешь попытаться. — Спи давай. Тебе нужно вылечиться до завтра и, к сожалению, мои поцелуи тут бессильны. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

***

Засыпать на плавно вздымающейся груди намного приятней, чем на старом пыльном матрасе. Любимое занятие Маринетт — проснуться среди ночи, заметить, что всё одеяло опять под ней, посмеяться с того, как Адриан самоотверженно трясётся от холода, скрутившись в клубочек, укрыть его и наслаждаться тем, как он бессознательно хлопает по простыни возле себя в попытке найти кое-что недостающее, а найдя, подминает её под бок и горячо сопит в макушку, залезая своими ледяными ногами под её голени. Но сегодня подобного удовольствия девушке испытать не удаётся. Проснувшись после нехорошего сна, Маринетт по привычке переворачивается на другой бок в поисках чужого тепла, но обнаруживает лишь скомканную, прелестно пахнущую подушку. Луна, что пробивается сквозь незашторенное окно, говорит о том, что до утра далеко, а значит, на работу Адриан уйти не мог. Закутываясь в одеяло, девушка отправляется на поиски пропавшего мужчины, продвигаясь на свет, горящий в конце коридора. Небольшая подсказка приводит её в кухню, и перед Маринетт открывается поистине волнующая картина: Адриан втыкает сонным взглядом в монитор ноутбука, досматривая серию, которую Дюпэн-Чэн клялась без него не смотреть, но все-таки посмотрела, и хомячит плитку молочного шоколада, запивая всё это дело чаем под драматичные диалоги главных героев. Маринетт едва сдерживает смех и многозначительно прочищает горло, отчего Агрест подпрыгивает на месте, как ребёнок, которого застали за поеданием печенья перед обедом. — Если ты хочешь забрать у меня остатки — знай, без боя я не сдамся. Дюпэн-Чэн заливисто смеётся, усаживаясь рядом, и целует Адриана в висок. — Я вижу, тебе уже лучше? Агрест кивает, закидывая остатки шоколада в рот, и укладывает голову на плечо Маринетт. Точнее, сначала неплохо так изворачивается и горбится из-за разницы в росте, а потом уж ложится, прикрывая глаза. — Ты чего не спишь? — Дюпэн-Чэн улыбается, запуская пальчики в потрёпанные сном золотистые волосы. — Ты опять забрала у меня одеяло, я замёрз и проснулся. А потом не смог заснуть обратно из-за сильного голода. — Извини. Думаю, нам стоит купить ещё одно одеяло. — Ну нет, тогда мы не сможем обниматься. Потерплю уж как-нибудь. Может, это тебя просто на полнолуние так колбасит. — Сильно сомневаюсь, — хихикает Маринетт, утыкаясь носом в тёплую макушку. — Может, не пойдёшь сегодня на работу? — Да нет, всё хорошо. Температуры нет, я в порядке. Правда, под дождём мы больше лазить полночи не будем... — Договорились.

***

— То есть, вы считаете, что для успеха человеку нужно только искреннее намерение, решимость иметь, полная уверенность и готовность начинать всё сначала, если понадобится? — Ну, если коротко, так и есть. Вы отлично дополнили мою мысль. Лаконично, даже на цитату можно украсть, — Адриан откидывается на мягкую спинку кресла и с улыбкой ловит взгляд Маринетт со стороны камер. — Вы сами пользуетесь этими правилами в управлении компанией отца? — Знаете, грустно как-то, что компанией уже два года владею я, а все по прежнему называют это «компания моего отца». — Прошу прощения. — Меня никто не воспринимал всерьёз. Я имел репутацию легкомысленной модели, которая может предложить только смазливое личико и атлетичное тело. Если бы я поддался и бросил всё после первого же отказа — компания моего отца уже давно потерпела бы полнейший крах. Да, это сложно, но нет ничего невозможного для человека, который действительно хочет. — Прекрасный ответ. Спасибо. Что ж, перейдём к последнему вопросу... Планируете ли вы продолжать род Агрестов? Люди с излюбленным «чайлд-фри» всё чаще встречаются среди публичных личностей. Зрителей интересует, относитесь ли вы к таковым? — Это... сложный вопрос. Не думаю, что готов к детям. Это ответственность. Я хочу насладиться простым единением, счастье от которого только недавно познал, и пока не планирую и не желаю делить свою женщину с кем-то ещё. — Но а вообще... — Вообще — да, не исключено. От любви рождаются красивые дети. Мы не имеем права лишить эту планету как минимум одного прекрасного человека. Просто не сейчас. Мне кажется, это логично и вполне понятно. — Замечательно. Спасибо вам за ответы, месье Агрест. Будем очень рады видеть вас снова. — Спасибо вам. — Снято, — слышится закалённый строгостью голос режиссёра, и Адриан облегченно выдыхает, потягиваясь на кресле. Колоссальный недосып уже всё меньше компенсируется приятной компанией Маринетт. — Ещё раз спасибо, что согласились. Интервью вышло бесподобным. — Было приятно. Зовите ещё, — лучезарно улыбаясь, Агрест пожимает журналисту руку и убирается прочь со съёмочной площадки. — Прости, не думал, что так затянется, — рассыпается в извинениях Адриан, целомудренно целуя тыльную сторону ладошки Дюпэн-Чэн. Он бы хотел позволить себе большее, но не горит желанием провоцировать фантазию других мужчин в сторону Маринетт своими откровенными действиями. — Я очень интересно провела время. Ты не рассказывал мне ту историю об аллергии на пчёл. — Не представилось возможности, — Агрест выводит девушку в тёмный коридорчик перед выходом и наконец получает возможность напомнить себе вкус любимых губ. Опять не совсем так, как ему хочется, но у них ещё будет время. — Мы домой? — с детским любопытством во взгляде спрашивает Маринетт, цепляя пальцами чужую руку, в попытке приобрести хоть какой-то минимальный телесный контакт посреди людной улицы. — Как хочешь. — А как хочешь ты? — Мне всё равно, Маринетт. Если не хочешь домой — можем прогуляться. — Когда ты последний раз спал? — Ну... часов двенадцать назад. — А сколько? — Часов пять, — Агрест смущённо улыбается, опуская взгляд, когда понимает, к чему девушка клонит. — И говоришь, что тебе всё равно? А если я потащу тебя гулять под звёздным небом Парижа до самого утра? — То я пойду гулять под звёздным небом Парижа до самого утра вместе с тобой. — Поехали домой, романтик, — Дюпэн-Чэн усмехается, толкая Агреста локтём в бок. Адриан улыбается в ответ и открывает перед девушкой дверь машины. Глаза рефлекторно подмечают неестественное движение сбоку и, конечно же, это снова папарацци. Вообще, Агресту они никогда не мешали, но сейчас очень хочется уберечь Маринетт от подобных снимков, сделанных исподтишка. — Можно задать тебе один странный вопрос? — поджимает губы Адриан, усаживаясь за водительское сидение. — Конечно. — Ты хочешь детей? — Нет. — Почему? — А ты хотел детей в двадцать лет? — Понял. Маринетт весело смеётся, косясь на мужчину, и он подхватывает её смех. — На самом деле, это не всё, что я хотел спросить. Просто... Боюсь сказать что-то не то. — Тебе не стоит этого бояться, мы ведь уже всё прояснили. Я в порядке. — Я просто... Извини. Ты ведь можешь иметь детей, правда? Это ни в коем случае ни на что не влияет, но... — С моей детородной функцией всё в полном порядке, Адриан. Не знаю, почему тебе было так сложно задать данный вопрос, в этом нет ничего криминального. Да, я поступила как идиотка, когда связалась с конкретным методом контрацепции в столь раннем возрасте. И риски поняла уже потом. Но хоть в чём-то мне повезло. Так что можешь не переживать, мы не посмеем, как ты выразился, лишить эту планету минимум одного прекрасного человека. — Прости, — Адриан смущённо улыбается и привычно хватает ладонь Дюпэн-Чэн свободной рукой. Нужно срочно ехать домой, потому что губы уже начинают чесаться от нетерпения, а надоедливые папарацци точно не упустят возможности запечатлеть интимный момент и выставить его на всеобщее обозрение коварнейшим способом.

***

— Алья, а почему ты не взяла фамилию Нино? — задаёт давно кусающий её вопрос Маринетт. Все равно их сознания одурманены алкоголем, да и в подобном любопытстве нет ничего дурного. — С чего ты это взяла, Маринетт? — Ну... Просто ты подписываешься Альей Сезер во всех статьях и репортажах. — Это не значит, что в паспорте я не мадам Лейф. Просто так удобней. Нино достаточно популярен в кругу своих коллег-фотографов. А его брат — один из самых знаменитых баскетболистов Франции. Мне не хотелось, чтобы моя творческая деятельность ассоциировалась у людей с достижениями моей семьи, когда я только начинала. Хотелось собственного кусочка славы, понимаешь? — Алья выпускает в потолок небольшую струйку дыма, удовлетворяясь коротким кивком Дюпэн-Чэн. — Нино не против. Для всех я Алья Лейф, а на работе остаюсь Альей Сезер. Никто и никогда не скрывал наших отношений. Так уж исторически сложилось просто. Мы обсудили это сразу после замужества, и обе стороны остались довольны. — Поняла... — Пойдём. Тех двоих нельзя оставлять наедине надолго. Дюпэн-Чэн коротко соглашается, ждёт, пока хозяйка дома потушит сигарету, и они вместе отправляются в уютную гостиную. Нино весело хихикает, пока Адриан устало подпирает лоб прохладным стаканом. Выглядит так, будто он устал от компании Лейфа. Может, так оно и есть. — О, девчонки, — весело щебечет мулат и тянется за порцией положенных ему поцелуев к супруге. — Мы с Адрианом как раз вспоминали самые смешные моменты его биографии. Хотите послушать? — Сгораю от желания, — хихикает Маринетт, одним взглядом прерывая попытки Агреста уговорить её не становиться слушателем сомнительного повествования. — Чудненько. Сегодня я поведаю вам о своём любимом обрывке жизни нашего прекрасного секс-символа Франции. Моменте, когда его стальное эго впервые сильно пошатнулось. Адриан обречённо вздыхает, переглядываясь с Альей, но сегодня даже во взгляде тёмных глаз не находит поддержки. Обе особи женского пола уже пускают слюнки, предвкушая сочный рассказ. Возможно, быть единственным трезвым человеком в компании — одна из худших идей, что приходила Агресту в голову за последнее время. — Представляем себе глубокий август. Солнце всё так же жарит, каникулы и отпуска заканчиваются, время отдыха подходит к концу. Все съезжаются загорелыми, довольными и полными сил обратно в город. Нашему юному Агресту недавно исполнилось восемнадцать лет. И тут в его жизни появляется она: прекрасная, непревзойдённая Лайла Росси. — Лейф, только попробуй, — раздраженно фыркает Адриан и оказывается заткнутым хрупкой ладошкой. — Помолчи, пожалуйста, — строго просит Дюпэн-Чэн, хлопая ресничками. Адриан глубоко вздыхает и подпирает щеку кулаком. То, что сейчас происходит, худо-бедно напоминает разговор сумасшедшей мамочки с невесткой, сопровождаемый просмотром детского альбома, и это мужчине не по нраву. — Так вот, — продолжает свой увлекательный рассказ Лейф, многозначительно жестикулируя. — Она — молода, прекрасна, сексуальна и прочее, прочее, прочее. Наш юный Агрест втрескался по уши. Но что же дальше? Конфетно-букетный период? Свидания под луной? Первый трепетный поцелуй, знакомство с родителями? Нет. Неловкий подростковый секс. И, прошу заметить, неловкий только с одной стороны. Подружка-то наша уже опытная оказалась. Но весь сок не в том. Воспитанный прекрасной поклонницей чистой любви, Адриан решается на откровение. Расскажу вам свои собственные представления данной картины: ночь, обнажённые тела, спутанные простыни, бьющиеся сердца. Юный Агрест страстно шепчет: «Ты удивительная девушка, Лайла. Я, кажется, тебя люблю». И она такая: «Эм... Я, конечно, рада это слышать, Адриан, но ты не мог бы снять мои трусы с люстры? Мне нужно домой». Сезер прыскает, давится смехом следом за супругом, который толком не может высказать задуманное из-за удушающего хихиканья. Маринетт более сдержанна, но только лишь из солидарности к своему возлюбленному: он явно надулся, крикнув возмущённое «Всё было не так!». — Так, довольно, — бурчит Адриан, когда и Дюпэн-Чэн лишает его своей поддержки и сказывается под стол со смеху. — Кому-то пора в кроватку. И под возмущение, пробивающееся сквозь неконтролируемый смех, мужчина вытаскивает свою вторую половинку из-за стола, и крепко придерживая ту за руку, салютует хозяевам квартиры в коротком прощании. Надутые в напускной обиде губы вызывают у Маринетт новый приступ хохота, который ещё и подкрепляется громким смехом со стороны гостиной. — Пошли, — бормочет Адриан, и, помогая девушке набросить лёгкий пиджак, тянет её на выход, а дальше и к лифту. Всё-таки быть единственным человеком в здравом уме в данной ситуации — задача непосильная. — Ты обижаешься? — стирая выступившие слёзки фалангами пальцев, хихикает Маринетт, и не даёт мужчине ответить, прижимаясь к его губам требовательным поцелуем. — Не дуйся, котёнок. Это и правда смешно. — Ни капельки, — Агрест отворачивается, когда девушка снова намеревается его заткнуть. Но её это ничуть не смущает: Маринетт быстро меняет траекторию наступления и исследует разгоряченную шею мягкими касаниями губ. — Маринетт, ты выпила лишнего, — глотая воздух, выпаливает Адриан. Дверь лифта спасительно открывается, и мужчина спешит покинуть подъезд, вытаскивая девушку следом за собой. Лёгкое раздражение не позволяет Агресту сразу заметить смену эмоций Маринетт. Уже оказавшись внутри машины, Адриан понимает, что девушка больше не смеётся, отрешенно рассматривая разводы на окне, оставленные дождём. — Маринетт, прости, я... — Почему ты меня не хочешь? — резкий вопрос прямо в лоб выбивает из головы все мысли, и Адриан не успевает остановить следующую далее обиженную тираду. — Тебе противно, да? Ты просто не можешь смотреть на меня, как на объект сексуального желания из-за того, что я тебе рассказала, правда? Потому что я не понимаю. Да, наши отношения изменились, но... — Ты дурочка? — самообладание возвращается к Агресту очень вовремя. — Как ты могла такое подумать вообще? — А что мне ещё думать?! Ты извинился и сбежал, как ошпаренный, когда зашёл в комнату, пока я переодевалась, хотя я даже не успела снять майку, сбегаешь в душ каждый раз, когда я пытаюсь быть ближе, чем обычно, даже сейчас... — едва уловимые дрожащие нотки в голосе служат Агресту сигналом, что этот глупый монолог девушки пора заканчивать. — Ты правда так решила? Я... я не специально, просто... Пойми, я и представить себе не могу, что ты пережила, Маринетт. И я был готов к тому, что ты будешь подавлять рвотный рефлекс при слове «секс» ещё как минимум ближайшее полгода. Мне... непонятно, как вести себя с тобой. Поэтому я выбрал позицию полного воздержания. Какая мне разница, с кем ты была до этого. Я, знаешь ли, тоже многое повидал. Просто... не хотел ранить тебя сильнее. — Извини... Я тебе доверяю, ты же знаешь. Мне не страшно, даже наоборот: я думаю, мне это нужно, чтобы окончательно отпустить прошлое, — Маринетт заметно смущается, что ей не до конца свойственно. — Да уж, договорились тут двое прояснять все возникающие друг к другу вопросы сразу же... — хмыкает Агрест, перебирая в руке пальчики Дюпэн-Чэн. — Ну, мы могли затянуть этот разговор ещё на более длительный срок, если бы не эта история с Нино. — Никогда бы не подумал, что моё странное прошлое и длинный язык моего друга помогут мне решить какие-то проблемы в личной жизни...