Mi piacerebbe molto rivederti

— Могу я узнать, как вас зовут? — нервно улыбается Дюпэн-Чэн, насилуя пальцами ушко чашки. — Джулека, — тепло улыбается в ответ девушка, внимательно рассматривая каждый сантиметр лица Маринетт. — Я Маринетт, — Дюпэн-Чэн тушуется под изучающим взглядом, цепляясь глазами за что угодно, только чтобы не смотреть на собеседницу. — Ну вы уже, наверное, знаете... Так о чём вы... — Я хотела бы... Девушки одновременно затыкаются и наконец-то сталкиваются взглядами, отчего Маринетт сильнее ёжится. Спина моментально покрывается противными мурашками. Удивительно схожий взор наталкивает сознание на самые худшие жизненные воспоминания, хоть опасности этот взгляд и не излучает. — Я хотела бы поговорить о своём брате, — продолжает девушка, прокручивая свою чашку в пальцах. — О Луке? Разве вы знаете его хуже, чем я? — Увы, боюсь, что так. — О чём вы... Как вы вообще меня нашли? Я думала, у него нет родных. Он даже, кажется, заикался когда-то об этом. — Это долгая история. Я расскажу вам, если хотите. — Конечно хочу. Но, всё же, сначала было бы неплохо, если бы вы немного объяснили мне причину своего визита. — Мы не виделись шесть лет. Очень поссорились, потеряли связь. Мы родились в Париже, но всю жизнь прожили в Марселе. Было непросто найти Луку, и в какой-то момент я поняла, что мои попытки вряд ли увенчаются успехом. Немного смирилась. У меня были собственные проблемы, и я отпустила этот конфликт. — Что между вами произошло? — Мы двойняшки, и так вышло, что выросли в приёмной семье. Я спокойно жила, а Лука постоянно думал о наших настоящих родителях. Пытался понять, почему они нас бросили. На фоне постоянных нервных срывов у него стали развиваться всякие болячки. В девятнадцать он перенёс очень сложную операцию, и ему поставили бесплодие. Для него... Для него было важно завести семью, дать ребёнку достойную жизнь, которой у него не было. Вернее, она у нас была, наши приёмные родители старались изо всех сил и очень нас любили, но... Знаете, иногда так бывает. Когда человека не отпускает навязчивая идея — это может повлечь за собой тяжелые последствия. Мне едва исполнилось двадцать, и я узнала, что беременна. Мы с моим тогда ещё молодым человеком не были готовы ни морально, ни физически. Я сделала аборт, а Лука узнал, — девушка непроизвольно хмурится, опуская глаза при виде искреннего сожаления в лазурных глазах напротив. — Прошу прощения. — Слёзы — это естественно, — мягко улыбается Маринетт, протягивая Джулеке бумажную салфетку. — Такой уж нам предстоит разговор, что без эмоций не обойтись. Не стоит извиняться. Я бы очень хотела узнать о Луке больше. Он мало что рассказывал о своём прошлом. Но если вам больно это вспоминать... — Нет, Маринетт, всё хорошо, — мотает головой девушка, комкая в руке слегка влажную салфетку. — На чём я остановилась... Лука узнал о том, что я прервала беременность. Он очень вспыльчив, когда дело касается того, что может его задеть. Думаю, вы и сами можете предугадать расклад дальнейших событий. Очевидно, мы очень сильно поссорились на этой почве. Он ушёл из дома, больше не вернулся. У меня начались небольшие проблемы со здоровьем, потом начало что-то проклёвываться в построении успешной карьеры, а потом по холодным следам не удалось ничего узнать о местонахождении Луки. Окончательно я оставила свои попытки найти его и помириться, когда забеременела второй раз. Мне было не до этого, я пережила тяжёлую беременность, непростые роды и длительное восстановление. Связь окончательно потерялась, я вконец смирилась с этим. Так мы и потерялись. — И вы хотите узнать, что с ним происходило, пока вы не виделись? Почему я? — Я недавно переехала в Париж со своим мужем. Работа требовала. Дочь уже подросла, я и не вспоминала о Луке. А потом мы с супругом решились на то, чтобы усыновить или удочерить ребёнка. Я часто бывала в органах опеки и увидела стенд с фотографиями. Осознала, что Лука всё это время жил в городе, в котором мы родились, в котором потеряли настоящих родителей. Поняла, что теперь ничто не мешает мне его найти. И... узнала, что он погиб совсем недавно... — Да, мне жаль, боюсь... Он, очевидно, связался с нехорошей компанией, и, к сожалению, думаю, в этом есть и моя вина, — Дюпэн-Чэн сглатывает острый ком в горле, опуская взгляд на свои пальцы под столом. — Я копнула немного глубже... — после достаточно длительной паузы продолжает Джулека. — Узнала, что он удочерил вас пять лет назад. Странно, что ему это удалось, конечно. Видимо, заработал хороший авторитет среди своих коллег, раз ему позволили оформить опеку по упрощенной системе. Я... слегка удивилась, когда увидела вас, ведь у меня на руках было только ваше имя. Думала, вам точно не больше восемнадцати. — Я не такая уж и взрослая, честно говоря. Просто крашусь, чтобы казаться немного старше. Мне двадцать. Лука удочерил меня в пятнадцать лет. Мои родители погибли в автокатастрофе. — Мне очень жаль... — Говорите, он правда не мог иметь детей...? — Была низкая вероятность. Очень низкая. Не знаю, что сподвигло его на удочерение достаточно взрослого ребёнка... — Я... — Маринетт кусает губу, подпирая подбородок руками. Стоит ли рассказывать ей все подробности? — Возможно, это прозвучит немного странно... У нас были не совсем семейные отношения. Скорее... сексуальные. По немому вопросу в глазах напротив Дюпэн-Чэн вдруг понимает, что не стоило взваливать такую информацию на неподготовленный разум. Ещё в большей мере осознаёт это, когда глаза предательски наполняются слезами. — Я прошу у вас прощения за откровение, которое сейчас прозвучит, но... Боюсь, Лука удочерил меня не из желания воспитывать ребёнка. Думаю, он видел во мне девушку. — Но вы же... — Да, у нас колоссальная разница в возрасте. Он ничего себе не позволял, пока мне не исполнилось шестнадцать. А потом... Не знаю, стоит ли вдаваться в подробности. Просто, боюсь, он видел во мне женщину, достойную его маловероятного потомства, и решил вырастить меня под себя. — Боже, мне так жаль, — едва слышно шепчет девушка, накрывая ручку Маринетт ладонью, когда по щекам той стремительно скатываются две тёплые капли. — Извините... — Нет, всё хорошо. Я работаю над этим, — предпринимает попытки улыбнуться Дюпэн-Чэн, коротко шмыгая носом. — Скоро перестанет так... болеть. — Видимо, на фоне всего у него произошли какие-то психические расстройства... — Вполне может быть. Но я в любом случае благодарна ему. И очень жалею, что не смогла уберечь от смерти в таком раннем возрасте. — Вы... сильно меня удивляете, — тепло говорит Джулека, все ещё сжимая в руке влажные пальчики Дюпэн-Чэн. — Мой мужчина тоже сильно удивляется моему поведению, может... Боюсь, может, даже ревнует или как минимум не понимает этого, но... Я не могу по другому. Если вам интересно — Лука был очень хорошим человеком. Я многим ему обязана. Так уж устроен человеческий мозг: всё плохое слишком быстро забывается во избежание психологических травм. Это защитная реакция, и я прекрасно это осознаю, но... Честно, никогда не жалела о том, что судьба свела меня с ним. — Может, я могу вам чем-нибудь помочь? Мой муж — отличный психолог и... — Не стоит, спасибо большое. Я в полном порядке, правда. — Я очень ценю вашу искренность. Спасибо... — Не хотелось, конечно, рушить ваши воспоминания о брате... — Я ведь сама спросила. — А я не верю, что снова это рассказала... В любом случае, от прошлого не убежишь, так что... Я могу ещё ответить на интересующие вас вопросы? — Не стоит, не смею вас больше задерживать. — В таком случае... — Маринетт рвано выдыхает, промокая уголки глаз сложенной салфеткой, и вытаскивает из сумочки небольшой листик и ручку, быстро записывая на бумаге нужный адрес. — Он похоронен здесь. Если будет желание... — Обязательно будет. Спасибо вам, Маринетт. Подвезти вас домой? — Нет, спасибо. Хочу прогуляться. Если будут вопросы — вы, в принципе, знаете, где меня найти. — Да, конечно. В таком случае... До свидания? — Всего доброго, — коротко кивает Маринетт и, хватая сумочку, быстро выходит из кофейни, едва не сбивая с ног идущую навстречу компанию подростков. Голова гудит, просьбы Адриана держать его в курсе и не задерживаться больно бьются о черепную коробку, а плавно склоняющееся за горизонт солнце будто насмехается над девушкой, намекая ей, что ещё примерно полчаса, и Париж окутает темнота, слабо освещаемая лишь молодой луной и высокими звёздами. Глотая колючий ком в горле, Маринетт судорожно выдыхает и всё же садится в только подъехавший автобус, забиваясь на самое дальнее сидение у окна. Слёзы предательски брызгают из глаз, а телефон начинает не вовремя гудеть на глубине сумки. Девушка стирает тыльной стороной ладони капельки на носу, свободной рукой роясь в поисках источника звука. На экране, очевидно, высвечивается знакомый номер. Дюпэн-Чэн жмёт красную кнопочку, кусая солёную губу, и сразу же заходит в нужный чат. [Адриан, если я сказала тебе, что ты можешь мне звонить, это не значит, что нужно делать это при любой возможности. Я в порядке]

[Тогда возьми трубку]

[Зачем?! Я не могу сейчас разговаривать]

[Где ты?]

[Еду туда, куда мне нужно. Я сказала, что скоро вернусь, значит скоро вернусь] Несколько секунд последнее сообщение висит прочитанным, а потом снова раздаётся навязчивый звонок. Маринетт рыкает, утыкаясь лбом в переднее сидение, и сбрасывает вызов.

[Возьми трубку]

Едва девушка успевает прочитать сообщение, и дурацкая мелодия раздаётся на весь автобус в третий раз. Дюпэн-Чэн на секунду кажется, что взгляды всех пассажиров сейчас обращены именно на неё. Она поджимает губы и тыкает на зелёную трубку, откидываясь на спинку сидения. — Клянусь, я вошью в тебя чип, если ты будешь продолжать так себя вести. — Я просто попросила тебя оставить меня наедине. Это так сложно?! — Ты плачешь? Маринетт, что происходит?! Скажи мне, куда ты едешь. — К родителям, — Дюпэн-Чэн сильнее всхлипывает, закусывая ноготь большого пальца, и отворачивается к окну. — То есть, к родителям?! Они же... Стоп, они похоронены не там, где мои. Ты едешь в другой конец Парижа? Почему ты не сказала мне, что тебе нужно?! Я бы тебя отвёз, ты же знаешь. — Потому что я не собиралась ехать туда изначально. — Выходи на ближайшей остановке, я тебя заберу. — Нет. Просто сиди дома, ради всего святого. Я не хочу с тобой ссориться. — Да почему?! Что случилось? Я думал, ты поняла, к чему может привести твоя дурацкая ложь. — Я не вру. Но я не обязана перед тобой отчитываться. Если ты приедешь — мы очень сильно поссоримся, Адриан. — Может, мы и поссоримся, но я, по крайней мере, буду знать, что с тобой всё в порядке. — Я в абсолютном порядке. Вернусь не позже одиннадцати. И на твоём месте я бы сидела дома, потому что если мы разминёмся, то я не смогу попасть в квартиру, потому что оставила свои ключи дома. Пока. — Что значит не позже оди...ту-ту-ту... Маринетт жмурится, поджимая губы в попытке сдержать рвущийся наружу громкий всхлип. Сидящая напротив женщина подливает масла в огонь истерики своим пренебрежительно-осуждающим взглядом. Так и хочется крикнуть: «Да, я истеричка, и что?! За собой следите», но девушка очень старается не идти на поводу у эмоций. Телефон издевательски разряжается. Затуманенный растёкшейся по лицу тушью и пеленой слёз взгляд мешает сразу понять, что нужную Маринетт остановку она уже проехала, поэтому приходится выходить на следующей. Кладбище находится на окраине города, отрешенный от цивилизации пустырь немного пугает, солнце садится, а небо затягивается тучами, отчего девушка начинает немного жалеть, что накричала на Агреста, да ещё и не взяла с собой портативную зарядку. А осознание того, что последний автобус к центру уехал в своём направлении пять минут назад окончательно бьёт по мозгам. Маринетт ёжится, но не от холода. Сколько бы мест в своей жизни она не посетила — этот район всегда оставался самым ненавистным. В детстве она боялась кладбищ из-за страшных рассказов о мертвецах. Сейчас же боится лишь потому, что здесь похоронены её самые близкие люди, её мечты и надежды на нормальную жизнь, часть её души. Ноги гудят от достаточно длинного пути к нужному месту. Уже у небольшой арки, ведущей туда, где Маринетт не была больше двух лет, девушка снимает туфли, ступая растёртыми до крови пальцами по холодной земле. Может, ещё несколько месяцев назад она бы сильно испугалась этой ужасной мёртвой тишины, полного одиночества, сумерек, освещающихся только тусклым светом фонариков. Но правду ведь говорят, что бояться нужно не мёртвых, а живых. А вообще лучше совсем ничего не бояться, иначе в чём тогда смысл? В пустом, нерешительном существовании? Бродя по небольшим тропинкам через многочисленные памятники, усеянные цветами, Маринетт думает лишь о том, что должна выговориться. Пустоте. Именно здесь, откуда всё началось, а не на ухо Адриану, не в кабинете психолога, не в виде печатного текста в заметках или в личном дневнике, которого у неё даже нет, должна прозвучать её исповедь. Перед самой собой, перед своими страхами, чувством вины. Ноги уже не болят так сильно, темнота перестала пугать, а мысль о том, что ей придётся идти больше десяти километров среди ночи уже даже не мелькает в сознании. Перед глазами пелена из слёз и фотографии любимых людей. Таких счастливых, улыбающихся, полных энергии. Больше всего на свете Маринетт жалеет о том, что заглянула туда, куда не следовало во время похорон. Тому маленькому несчастному подростку было бы лучше запомнить родителей такими, какими они были всегда. Но теперь перед глазами стоят только бледные, безжизненные лица. Последнее воспоминание о семье, которая когда-то у неё была. Девушка осторожно плюхается на сухую землю, прижимаясь виском к ледяному каменному надгробию, и притягивает ноги, согнутые в коленях, к груди. Воспоминания мелькают перед внутренним взором одно за другим. «Маринетт, милая, почему ты не хочешь играть с другими детьми?» «Тебе не стоит бояться людей, детка. Ты же знаешь, папа всегда защитит тебя». «Маринетт, хватит объедаться круассанами. Поешь нормально для начала». «Прости дорогая, но ты не будешь делать эту татуировку. Это импульсивно. Ты передумаешь. Послушай нас с отцом, будешь всю жизнь жалеть потом». «Думаешь, если он расписался на твоём теле, то имеет право позволить себе быть ближе, чем я? Ты принадлежишь мне, Нэтти. И всегда будешь». Больно-больно-больно... Перед глазами старый потолок и пелена слёз обиды и бессилия. Что-то чудовищно обжигает сердце. И снаружи, и внутри. «Я ведь предупреждал тебя, да?! Ты моя, Маринетт. Я докажу тебе это». Горячие слёзы одна за другой стремительно скатываются по подбородку, омывая ключицы, противно забираясь под блузку. Указательный пальчик выводит незамысловатые узоры на рыхлой земле. Дышать до боли в груди сложно, осознание собственной беспомощности душит своими ледяными пальцами. — Я так по вам скучаю... — вырывается хриплый, не похожий на собственный голос, звук, сопровождаемый громкими всхлипами. — Почему вы меня оставили? Разве я это заслужила? Разве я заслуживаю столько боли? Что я сделала неправильно? Так хочется закричать во всё горло, но как можно тише. Спрятаться от всего мира, никогда и никого больше не видеть. Захлебнуться уже наконец этой болью, которая всё никак не отпустит, не выйдет наружу. Слова самостоятельным потоком всё льются из приоткрытых в попытке делать жалкие вдохи губ. — Мне так жаль, что я не приходила сюда столько времени... Простите меня, пожалуйста. Вы же знаете, я так сильно вас люблю. Мне просто не хватало смелости. Я до сих пор не могу простить себе ту ссору. Если бы я не шла на поводу у своих подростковых гормонов... Мне бы... мне бы хватило сил и времени сказать вам, как вы мне дороги, пока было не поздно. Я ведь... я ведь даже не учусь на своих ошибках. Извиняюсь перед вами тут, после того, как пятнадцать минут назад накричала на единственного близкого человека просто так. Опять. Нужно же мне наконец понять, что нет в этой жизни времени на обиды. Но... Это так страшно. Так страшно пускать кого-то в свой мир. Я так привыкла быть одна, так привыкла подавлять чувства, справляться со всем сама, закрываться... А мне ведь... Мне ведь только двадцать лет. Двадцать! Я просто хочу нормальной жизни. Разве это много? Много?! Я просто хочу забыть всё, что со мной произошло, перестать просыпаться среди ночи от кошмаров, делать больно любимым людям из-за собственной трусости. Разве может человек вынести столько боли?!