C:\Documents\YoonKook\Strange_stories.txt

             

˙˙˙ɓǝw ņıqнжǝн 'ņиʞɓɐvɔ ɯǝɐʚıqdʞɔ ɓǝv ņиʞноɯ ǝǹɓdǝɔ ʚ оɯ-ǝɓɹ он ˙qɯɔɐuɐн инʞɔиd — ņоƍoıv ɯǝdwʎ 'ņоʚ ņиҺvоʚ ʎmʎɓ ɯǝɐεноdu ˙qɯɔɐu qmиvɐʞɔ ɐхɐdɯɔ инǝɯ εǝƍ 'ņоƍ ņıqнɯdǝwɔ ɐн qmǝɓи оʞɹǝv

Леденящий дождь хлестал с вечера — и на исходе ночи, когда Юнги уверенно шел к городской площади, под подошвой его тяжелых сапог чавкала грязь. Рассвет еще не думал заниматься, большинство жителей спали в своих или чужих постелях. Площадь пустовала. Некому было даже жалко испуганно охнуть при взгляде на мрачную фигуру в темном изодранном плаще. Юнги ненавидел показушность, но в ту ночь не отказался бы немного припугнуть городских, пыхнув в темноте легким снопом волшебных алых искорок, искрящихся над ладонью, шипящих, как будто хихикающих: «Угадай, что сейчас загорится». Разряженный, сырой и холодный воздух наполнял только скрип чьего-то флюгера. Широкая мощенная булыжником площадь просматривалась под светом оранжеватой луны и без всяких фонарей. По крайней мере, Юнги видел. Видел прикованную на цепь черную тень у позорного столба. И бурую лужу, растекшуюся под ней. Не успел. С досадой вздернув губу, Юнги прошел половину ненавистной площади и остановился в самом центре, где возвышался высокий столб с рядами вбитых кольев с кольцами. За одно из них в ту ночь крепилась тяжелая цепь. Крепкая и короткая, чтобы пленник не мог прилечь на землю и отдохнуть. Цепь шла к маске: тяжелый ошейник давил своим весом на плечи, металлические прутья обнимали голову, как тюремная клетка, идущие от нее рога вились кольцами и заканчивались двумя колокольчиками — небольшими «украшениями», которые точно не дадут толпе забыть про наказанного. Цепь крепилась к задвижке, державшей тугие пружины, и, стоило только пленнику задремать или слишком ослабнуть, уронив голову на грудь, выдергивала ее, позволяя зато́ченным шипам впиться в виски. Эта позорная маска отличалась от всех прочих. Ее надевали лишь на тех, чей грех сочли достаточно тяжким, чтобы отдать судьбу человека на волю высших сил. Если решит Бог спасти его от смерти — дарует силы выдержать все три дня у столба. А сочтет недостойным жизни — туда ему и дорога. Стоит ли говорить, что не было еще ни одного спасенного? По щеке все еще текла липкая свежая кровь — Чонгук выдержал все три дня и почти дотерпел до конца третьей ночи. Каких-то пара часов, и он бы дождался свободы. Опустившись на колени, Юнги оглядел застывшее тело. Скованные за спиной руки, выгнутая спина, запрокинутая голова. Он так и тянулся вперед. Будто все еще стремился сбежать от чужого циничного правосудия. Кандалы громыхнули о брусчатку. Руки безвольно упали, как будто кто-то тряпичную куклу тряхнул. Распухшие запястья были стерты до чернеющего мяса, костяшки сбиты в кровь — парень пытался освободиться. Эти руки могли порвать железную цепь в клочья, как же так получилось, что сейчас они казались холоднее снега? Заклинание? Яд? Истязания? Грея переломанные пальцы в ладонях, Юнги дышал глубоко и тихо, прислушивался к магическим потокам, чтобы вовремя поймать нужный. Если бы он смог немного раньше выбраться из колдовской темницы под землей. Если бы смог немного раньше обездвижить стражу, охранявшую вход на задворках заброшенного кладбища. Если бы смог немного раньше добраться в город из предместья… И кто только надоумил замуровать темницу целой сотней магических оград? Этому колдунишке нужно вырвать язык за бессовестное предательство собрата. Почувствовав знакомый трепет в груди, Юнги достал из ножен на поясе заговоренный кинжал, легко полоснул по ладони, а после крепче стиснул пальцы, шепча заклинание. Цепь зашевелилась и осыпалась на землю грудой покореженных колец. Не придерживаемое больше ею тело Чонгука ухнуло вбок, но тут же выпрямилось и медленно поднялось в воздух. Вихры полупрозрачного алого тумана, срывающегося с порезанной ладони Юнги, обнимали его, как огонь, поглощающий долгожданную добычу. Оно, словно призрак, парило, поднявшись над брусчаткой. Наполнялось крепчающей магией. Откликалось на истовый призыв. Градоначальник не просто хотел отомстить Чонгуку за мнимое оскорбление. Надеялся устранить как главную опору и поддержку Юнги, ненавистного мага, который никак не желал жить по его правилам и послушно выполнять приказы. Но градоначальнику не повезло замахнуться на слишком крепкий кусочек гранита — ради Чонгука Юнги был готов на всё. И смерть была для них просто маленькой неприятностью. Даже не самая досадная за последние дни. Когда глаза между прутьями маски распахнулись, мерцая алым светом, Юнги устало улыбнулся. — Солнышко мое, — дрожаще выдохнул он, поднимаясь с колен и осторожно прислоняясь щекой к треклятой маске. От запаха металла защипало в носу. Кожу будто обожгло сочетанием холода и магического жара. — Как ты? — Скучал, — усмехнулся в ответ Чонгук, обнимая. — По мне? Или по дням, когда за такое мы могли утопить город в крови? — По тебе. Те дни не ушли в прошлое, это была маленькая передышка. — Чонгук ласково провел испачканными пальцами по его щеке, заправил за ухо прядь припыленных волос и порывался было украсть долгожданный поцелуй, но лишь скривился от звона колокольчиков. — Ты не мог бы… Юнги коснулся пальцем железного прута и прошипел несколько тихих слов, вложив в них всё презрение, бурлившее в душе. Маска исчезла, пыхнув на прощание черным дымком. Чонгук отмахнулся, кашляя. Вновь послышался опостылевшей звон. — Что? — дёрнулся Чонгук, замерев. — Что это было? — Прости, но маску уже не получится уничтожить без следа, она была заговоренная. — Тяжело вздохнув, Юнги пожал плечами. — Звон будет иногда слышно при резких движениях. — Что ж… зато смогу пугать горожан. Идем. Я знаю, кто должен первым услышать этот звон за своей спиной. Чонгук осторожно поддел подбородок Юнги пальцем и наконец поцеловал. Привкус крови и запах дыма. Такими и были их отношения уже три долгих века — простые люди не любили колдунов. Сжигали, душили, топили, топтали ногами, хлестали плетями, держали в темницах, пытались добиться… чтоб все были равны и одинаковы. И никакой магии. Через многое они прошли вместе. И все это чувствовалось в поцелуе, которого уже и не должно было быть. Горечь неприкаянных душ, не способных найти свое место и время; боль всех потерь, что ломали хрупкие души, оставляя их лишь вдвоем; разочарование… которому давно уже пора было забыть дорогу в их сердца, ведь сколько можно надеяться на перемены и лучшее будущее. В этом поцелуе читалось все, о чем каждый думал в эти три дня разлуки, оказавшейся хуже всего, что уже доводилось пережить. А главное: этот поцелуй пообещал, что люди страшно пожалеют о содеянном, — Чонгук куснул напоследок чужую губу и отстранился, глядя в глаза. — Значит, вспомним былые деньки? — с улыбкой шепнул Юнги, чувствуя нарастающее приятное волнение и предвкушение. — Мы — темные колдуны, нам положено приносить жертвы Дьяволу в плату за магию. — Убьем градоначальника? — Убьем всех, кто встанет на нашем пути к нему, вспорем живот каждому. А ему я голыми руками голову оторву, будет знать, как держать моего любимого человека в темнице. — Только пообещай мне одну вещь — мы заберем его голову домой. — Домой? Зачем? — Я надену на нее железную маску овна, подвешу над котлом, а на рога поставлю свечи. Он будет освещать нам комнату, когда возьмемся варить какое-нибудь ядовитое зелье. — Хорошо. — Чонгук усмехнулся, жмурясь и смотря с умиленным обожанием. — Захватим голову для свечей и сердце на ужин. — Ох… Я люблю тебя, солнышко. — А я люблю твое тушеное рагу с человеческим сердцем, — подмигнул Чонгук, уже разминая плечи перед предстоящей бойней. — Ну и тебя, конечно.

Легко идешь на смертный бой, Без тени страха скалишь пасть. Пронзает душу волчий вой, Умрет любой — рискни напасть. Но где-то в сердце тонкий лед Скрывает сладкий, нежный мед…