Кто такая Софи?

Я не слушаю тебя,

Я странствую на грани существования

Без цели и без смысла,

Потому что в конце мы всё равно оживём.

Дорогие мои предатели,

Теперь я зомби,

Но вы хотите, чтобы я снова и снова разбивала себе голову.

Теперь я зомби,

Как же это низко, как это низко.

Неужели вы будете толкать меня,

Чтобы я шла и шла до тех пор,

Пока не упаду замертво?

      

The Pretty Reckless — Zombie

      Гита жестоко ошибалась.       Ни при каких обстоятельствах Софи не смогла бы радоваться жизни на следующий день после того, как оказалась на волоске от смерти. Да, Софи оказалась в безопасности, теперь была живая душа, которая о ней заботилась — или, по крайней мере, пыталась заботиться. Но душевные раны требуют куда более трепетного отношения, чем какое бы то ни было физическое изнеможение. А Гита была не в силах залечить душевные раны Софи. Скажем без лукавства, что цыганка была слишком сильно поглощена собственной персоной, чтобы достаточно деликатно относиться к чужому горю. И даже когда Гита пыталась выразить своё участие к состоянию Софи, поведение её подруги отталкивало её и внушало ей тот самый ужас, который мы испытываем перед всем необъяснимым.       Болезненная бледность постепенно уходила с лица Софи, но она продолжала походить на призрака. Она отвечала односложно или вовсе не произносила ни слова, даже когда её соседка пыталась заговорить с ней. Она могла спать сутками, а потом внезапно вставать посреди ночи, открывать окно и сидеть на ветру в одной сорочке, не засыпая до самого утра. Она не клала вещи на свои места, не умывалась, не расчесывалась, не переодевалась, не мыла посуду, не застилала постель. Гита и сама была плохой хозяйкой, но до такого уровня равнодушия к себе и ко всему окружающему она всё же не доходила. Она недовольно ворчала и ухаживала за Софи как за маленьким ребенком, хотя и без особого внимания и усердия. Когда Софи приходилось выходить во Двор Чудес, она шла, не смотря под ноги, и постоянно с кем-то сталкивалась или спотыкалась, или же могла бесцеремонно пройти через кучку людей, практически растолкав их. Она могла упорно игнорировать предложения Гиты поесть, а потом опустошить весь буфет за несколько минут на глазах у ошеломлённой подруги. В узле с вещами, который был в руках Софи, когда цыганка обнаружила её без сознания у стены кладбища Невинных, было всего лишь два предмета одежды: сменная сорочка и тёмно-зелёное шерстяное платье, сшитое по тогдашней моде. Вся одежда Софи была старая, выцветшая и множество раз перештопанная. Но Софи чувствовала особую связь с этой одеждой, как с единственными вещами, соединявшими её с потерянным прошлым. Она раскладывала их на кровати или на полу (чаще на полу), ложилась на них и сжимала эту ткань так сильно, что её кулачки становились белыми от напряжения. Однажды она нечаянно вылила на себя целую бутылку вина, но как будто даже не заметила этого, и чуть было не легла в постель прямо в этой же одежде. Гита с возмущённым криком переодела девушку. Софи могла не выходить из дома совсем, даже если это было необходимо, и даже не вставать с постели. Она лежала на спине, бездумно смотря в потолок, подобно живому трупу, или на боку, прижав колени к груди, и из её глаз не переставая текли слёзы, делая подушку мокрой и холодной. Лицо её при этом совершенно не меняло своего отрешённого выражения, и это очень сильно пугало Гиту. Софи не слышала слов Клопена, который нахально обругивал её, даже не заходя в дом. Гита пожимала плечами, глядя на этот односторонний диалог, и как бы говоря: «Ты же видишь, что нам обеим нет дела до тебя».       Но больше всего Гиту пугало то, что Софи внезапно уходила из дома, ничего не говоря, а потом так же внезапно возвращалась, ничего не объясняя. Она уходила и приходила, не закрывая входную дверь. Она бродила по улицам, по площадям, по переулкам, по набережным, по полям и лесам, уходя довольно далеко за городские стены. Она могла уйти глубокой ночью и вернуться тоже глубокой ночью. Она бродила без цели и без смысла, иногда ходя по одной и той же улице то вверх, то вниз, то вверх, то вниз. Она могла сидеть или стоять в течение нескольких часов на одном и том же месте, не меняя своей позы. Прохожие думали, что она просит милостыню и подавали ей, но она вставала и удалялась, не поднимая денег. Но чаще всего она шла тем же самым путём, по которому она пришла в город: спускалась по улице Сен-Дени, подходила к стене кладбища Невинных, долго смотрела на «Пляску смерти», потом шла до самых ворот Сент-Оноре, обходила предместье, епископское имение и углублялась в Булонский лес, доходя до того места, где поворачивается русло Сены. Невзирая на то, что у воды всегда холоднее, она ночевала там. Впрочем, вернее будет сказать, что она проводила всю ночь, сидя на берегу реки, а под утро возвращалась. Гита беспокоилась за Софи и пыталась её звать, но Софи вела себя так, будто она ничего не слышала. Возможно, она совсем не притворялась. Гита пыталась искать Софи, но та ускользала незаметно, не оставляя следов, словно и правда была привидением. Цыганка довольно быстро сдалась. В конце концов, Софи всегда возвращалась. Правда, Гита начала замечать, что тот самый нож, который будто бы не понравился Софи в тот вечер, начал странным образом пропадать из дома, а потом возвращаться. Гита была убеждена, что ножи не путешествуют сами по себе, и когда нож снова терялся, она говорила себе: никуда не денется, найдётся, он наверняка лежит где-то дома! И нож действительно всегда находился. После прихода Софи.       Пожалуй, было бы излишним говорить, что Софи была не в состоянии не то что высказать Гите благодарность — она даже не чувствовала этой благодарности. Она вовсе не была неблагодарным человеком. Она даже не чувствовала себя человеком. Она просто не чувствовала ничего кроме огромной пустоты, пожирающей её изнутри. Действительно, есть ли смысл благодарить человека за спасение от смерти, если ты так и остался несчастен?       Всё это продолжалось месяц. Для Гиты – четыре долгих недели. Для Софи – целая вечность.       Но терпение Гиты было не бесконечным. Кроме того, она от природы была чрезвычайно упряма. Она вознамерилась сделать Софи своей подружкой, и никакие её странности не могли заставить цыганку передумать. Необходимо было что-то сделать. У неё появилась гениальная, как ей казалось идея. Ближе к вечеру она зашла в комнату к Софи и сдернула с неё одеяло.       — Моя спящая красавица! Нам пора вставать!       Не открывая глаз, Софи выставила руку перед собой, как бы предупреждая возможные движения Гиты. Но та схитрила и ухватилась за эту руку; кряхтя, как старая бабка, Гита насильно вытянула Софи из постели.       — Дьявол! Какая же ты тяжёлая! Ешь в два раза больше меня, ничего не делаешь, вот и растолстела как свинья! Большая жирная свинья! И не стыдно тебе! Не хочешь думать про себя, подумай про своего будущего мужа. Я уверена, что когда ты выйдешь замуж, твой муж спросит меня: «Гита, что сделала ты с подругой своей?» И я отвечу: «Дорогой мессир и глубокоуважаемый муж Софи, я раскормила её до отвала!» Мне будет стыдно говорить кому-то, что ты моя подруга, если ты поправишься хоть на одну унцию!       Гита, конечно, преувеличивала. Внешний вид Софи никак не говорил о том, что она набрала вес. Гита вообще любила преувеличивать.       Софи не особенно сопротивлялась, но и не помогала Гите.       После недолгих сборов Гита уже тащила Софи под руку, словно безвольную овечку. Они прошли довольно длинный путь до острова Ситэ, а потом спустились в Университет. Девушки оказались у вывески заведения «Старая наука». Студенты коллежа Торши любили проводить здесь время с огоньком да и просто отдыхать.       Кабачок был маленький и плохо освещённый, довольно тесный и не очень чистый. У входа была пара свободных мест, но Гита не стала на них садиться, а внимательно осмотрелась, как будто выискивая кого-то. Она прошла почти к самому центру и села за один стол с довольно симпатичным белокурым долговязым юношей, по виду которого было ясно, что он уже успел немного выпить. Он сидел в довольно развязной позе, на самом краешке стула, закинув руки за его спинку, с широко разведёнными коленями. Софи пришлось сесть. Ей было скучно и она хотела спать. Она легла головой на стол, положив руку под щёку, смотря при этом совсем не на Гиту и её знакомого.       — Ба! Какая птичка прилетела прямо мне в лапы! Да ещё и со своей подружкой! — и белокурый юноша подмигнул Софи, почему-то думая, что она это заметит.       — И тебе привет, Жеан! — сладким голосом проговорила Гита. Она как будто бы приучилась вести себя с мужчинами совершенно по-иному, нежели с девушками.       Жеан жмурился от удовольствия как кот на солнце. Он был в совершенно прекрасном расположении духа и был настроен познакомиться с Софи. Ему нравилось разглядывать девушек и оценивать их внешность, но поза, в которой находилась подруга Гиты, не оставляла на это никаких шансов. Кажется, она невольно ограждала себя даже от мужских взглядов, уже не говоря об общении.       — Твоя подружка может быть и красивая. Но я чую по её затылку, что у неё мертвецки кислая мина! Мне даже захотелось сразу же выпить кружку меда, и желательно залпом! Черт подери, она что, наелась кислых яблок? Я не думал, что есть на свете человек с более постной физиономией, чем мой брат. А теперь вот я такого человека нашёл — и это ещё и девушка! Дьявол! Это тот самый случай, когда красота, облаченная в печаль, становится уродливой. Бедняжка, должно быть, это страшно неприятно. Нам всем нужно выпить вина!       — Кто это? — вдруг спросила Софи, не поворачивая головы.       — Эти славные студенты? — ответил Жеан, почему-то уверенный, что Софи спросила его. — Кажется, они не из моего коллежа. А, хотя постой! Вот этот рыжий — Ришар Реми, он вызубрил всего Платона, он поклоняется ему как Господу Богу. А это...       — Кто это?! — сказала Софи уже более настойчиво, подняв голову и посмотрев на Гиту.       — Кто? — ответила Гита, искренне не понимая, о чем идёт речь.       Софи качнула головой, глядя на Жеана. Гита рассмеялась.       — А, это Жеан, мой хороший друг! Разве ты не слышала, как я с ним говорила? Я думала, ты его уже знаешь!       Софи снова положила голову на стол, но уже лицом к Гите. Далее между ними произошла немая сцена, в ходе которая Гита отчаянно гримасничала, пытаясь что-то сказать, кивала головой в сторону Жеана, поднимала брови, выпучивала глаза, открывала рот, кивала Софи — короче, выразила всевозможные эмоции, но лицо Софи не дало никакого ответа на этот престранный монолог цыганки.       Облокотившись о стол и закрыв лицо рукой, Софи тяжело вздохнула, и этот вздох больше походил на стон. Она упала лицом на стол, вытянув руки вперед, будто сломанная кукла. Жеан заметил, что у неё была начисто содрана кожа вокруг ногтей, кончики пальцев были опухшие и покрасневшие, а некоторые, казалось, даже кровоточили.       Жеан наклонился к Гите и прошептал:       — Напомни, зачем ты меня сюда позвала?       Гита состроила свою гримаску и ответила тоже шепотом:       — А по ней не видно, что ей нужно выпить?       — Да, и правда. Видок у неё такой, словно всю её семью зарезали и у неё на глазах съели на ужин, — Жеан беззвучно засмеялся, пытаясь употребить все силы, чтобы Софи этого не услышала.       Гита толкнула Жеана локтём в бок. Юноша сделал самый серьёзный вид.       — Жеан, ей нужен особый подход. Прошёл целый месяц, а мы живём вдвоем как чужие люди. Она со мной совсем не говорит. Я так не могу больше. Если тебе всё равно на неё, сделай это ради меня. Может, я потом об этом пожалею, и когда она расскажет мне всё о себе, я не захочу, чтобы она была моей подругой, но сейчас я этого хочу больше всего! Даже больше чем я хочу замуж. Я рассчитываю на тебя. Если это поможет, я куплю тебе две... нет, три... нет, четыре! Четыре бутылки вина. Идёт?       Жеан даже присвистнул:       — Ого! Да это самая выгодная сделка в моей жизни! Всего лишь выпить немного вина, чтобы потом получить возможность выпить ещё! Сам дьявол обзавидуется моему везению! Решено! Гита, я люблю тебя! Я обожаю тебя!       Он смачно поцеловал её прямо в губы. Гита смущённо захихикала. Неизвестно, чему она была рада больше — поцелую или состоявшейся сделке.       Жеан встал со своего места, поправил шапочку, камзол, подтянул шоссы, и с самым важным и благопристойным видом подошёл к Софи и сел рядом с ней.       Софи даже не пошевелилась.       Жеан принялся усиленно вспоминать все свои хорошие манеры, которыми он обычно предпочитал пренебрегать, а также как надо говорить с такими неприступными дамами. Этому его когда-то в шутку научили его товарищи-школяры.       — Мадемуазель Софи! Я крайне сожалею, что наше знакомство произошло при таких неудобных для вас обстоятельствах и нас не представили друг другу должным образом. Моё имя — Жеан Фролло де Молендино. Прошу заметить, что я дворянин и я глубоко уважаю вашу честь. Мадемуазель Гита всего лишь хотела, чтобы мы с вами немного поговорили. Ваше имя кажется мне очень благородным. Вы тоже дворянка?       Софи не отвечала.       — Вы знаете, мадемуазель Софи, Гита рассказала мне, что вы потеряли память. Должно быть, это очень неприятно. Я вам сочувствую. Скажите мне, могу ли я вам чем-то помочь?       Софи не отвечала.       Жеан наклонился к Гите и задал ей вопрос шёпотом.       — Напомни-ка, откуда она пришла, как она там говорила?       Гита нахмурила брови, выпятила губку.       — Что-то на букву «Э»... И кончается на «С»... Сейчас я скажу, дай мне вспомнить.       — Эльзас?! — ответил Жеан тоном школяра, который, болезненно скривившись, наблюдает, как его лучший друг дал неправильный ответ на самый простой вопрос. — Но Эльзас даже не является французским! Времена, когда Эльзас и Париж находились в одном королевстве, давно прошли! — Он махнул на Гиту рукой. — Хотя зачем я тебе это объясняю?       Софи, услышавшая слово «Эльзас», закусила губу до крови.       — Жеан, ты думаешь, она не могла придти из Эльзаса? Нет, зачем ей нас обманывать? Может, тут какая-то ошибка и она просто не помнит, как называется место, откуда она родом?       — Не знаю. Но я понял одно: я совершенно зря спросил тебя, откуда она родом.       Жеан вновь приблизился к Софи. Момент с Эльзасом заставил его задуматься. Теперь он уже не был уверен в том, что знает, как общаться с такими девушками. Он проводил время с ветреными особами, непрестанно весёлыми, легкими на подъём, почти всегда нетрезвыми, хорошенькими и глупыми. Но эта девушка всем своим видом показывала, что хочет быть одна. У неё истерзаны руки. И про Эльзас она сказала точно неспроста.       Жеану случалось испытывать провалы в памяти после злоупотребления вином, но он чувствовал, что даже представить себе не может, что сейчас должна испытывать эта девушка.       Каково это — потерять память? Иметь целую жизнь, иметь семью, родителей, друзей, любимое дело, малую родину, дом, в конце концов! А потом вдруг лишиться всего, лишиться безвозвратно, очутиться в незнакомом городе, среди чужих людей, с опустошённым сердцем?       — Вы знаете, Софи, я тоже потерял родителей.       Софи медленно повернула лицо в сторону Жеана, затем выпрямила спину и посмотрела на него в упор. Жеан подумал, что в её внешности не было ничего примечательного. Волнистые русые волосы, карие глаза, светлая кожа. Такими девушками не восхищаются. Им не пишут хвалебные оды. Но было в её взгляде нечто необъяснимое, глубокое... какая-то большая, важная мысль. Жеан чувствовал, что он тоже не смог бы восхищаться этой девушкой, но сейчас, в этот самый момент времени он не мог не смотреть на неё.       — Это правда? — спросила она дрожащим голосом.       — Чистая правда, — произнёс Жеан безо всякой иронии. — Я был совсем ребёнком, когда это случилось. Я их не знал. Но иногда, когда я думаю о них, мне становится очень тоскливо. Я думаю о том, что я, быть может, очень много потерял вместе с ними. Но я даже не знаю, чего именно я лишился. Мне кажется, это хуже всего.       Софи слушала его внимательно и, казалось, с большим участием.       — Чёрт возьми, как же я не люблю об этом говорить! Вина нам! Неразбавленного! — заорал школяр на весь кабак.       Слуга проворно принёс три большие полные кружки.       — Только это лечит меня, — сказал он, любовно поглаживая шершавую деревянную кружку. — Воистину, вино лечит от всего! Дурак был тот, кто сказал, что здоровье в воде! Если я чувствую себя намного лучше после того, как выпью, то почему я не могу сказать: «in vino sanitas»? К дьяволу все ваши сентенции! Я перепишу всю латынь заново, лишь бы больше никогда не слушать нравоучений! Никогда! Ни от кого! Мне тошно от разумной правильной жизни! Почему я должен следовать правилам, если им не следует даже Господь Бог? Разве это правильно — оставить человека без родителей? Я буду пить, потому что только это доставляет мне радость! Я пью, чтобы забыться! Я пью, чтобы веселиться!       Он пододвинул кружку ближе к Софи.       — Послушайте меня. Это — ваше лекарство. Верьте мне. Вам станет лучше, когда вы это выпьете.       Девушка прикоснулась к кружке и с сомнением посмотрела на своё отражение в темно-красной поверхности вина.       — Я выпью вместе с вами. Только учтите, пить надо залпом. Если пить медленно, лекарство не подействует. Вы готовы?       Вместо ответа Софи подняла кружку и приложила её к губам. Жеан и Гита, увидев это, сделали то же самое.       Софи пила жадно, с наслаждением, не думая о струйках вина, стекающих по шее. Она почувствовала приятное тепло где-то в области сердца и лёгкое головокружение. Когда кружка опустела, ей стало так легко и хорошо, что даже захотелось смеяться. Впервые за последние... Сколько же долгих дней прошло с тех пор, как она в последний раз смеялась? Что-то ей подсказывало, что намного больше месяца.       И Софи засмеялась. Она засмеялась громко, звонко, увлечённо, запрокинув голову назад так, что её длинные волосы доставали до пола. Она вдруг встала из-за стола и принялась ходить по кабаку, не переставая смеяться. Остановившись у какого-то стола, она выхватила у пьяницы недопитую кружку и влила в себя её содержимое. Она подошла к другому столу и сделала то же самое. Затем к третьему. Её сорочка и котт оказались залитыми вином. С лицом и руками, обагрёнными вином, с пятном кровавого цвета на одежде, с обезумевшим взглядом, с пышными длинными распущенными волосами она походила на одержимую или на вампира.       Гита смотрела на Софи ошеломлённая, Жеан как будто совсем не был удивлён.       — Жеан, — пробормотала Гита, — кажется, я просила тебя не об этом.       Жеан ответил тоном умудрённого опытом человека:       — Моя прекрасная Гита, лечение происходит не мгновенно. Тебе придётся подождать.       Софи не переставала смеяться.       Она даже не подозревала, во что это выльется.