Кто такая Софи?

      

Я чувствую приближение ночи,

Чувствую, как она переносит меня в другой мир.

Она понимает меня после всего, что я видела,

Она собирает мои мысли в единое целое,

Она находит нужные слова.

Если бы я только знала, как разорвать себя на куски!

Это всё, ради чего я живу,

Всё, из-за чего я умираю,

Всё, о чём я не могу забыть одна в темноте.

Это всё, из-за чего меня разыскивают,

Но я хотела бы большего —

Закрыть последнюю открытую дверь,

Потому что мои призраки настигают меня.

Evanescence — All That I Am Living For

      Прошло несколько дней, похожих друг на друга как один. Просыпаясь, Софи буквально заставляла Гиту и Жеана идти пить вместе с ней. Каждый раз они шли в новое заведение, боясь, что их могут выгнать из тех мест, где они уже были. За исключением того случая, когда Софи впервые выпила при друзьях, она не отличалась особенно шумным поведением в нетрезвом состоянии. Но что-то подсказывало Жеану, что будет безопаснее, если нигде Софи не запомнят. Во-первых, он всё ещё хотел заполучить свои законные четыре бутылки вина. Во-вторых, ему показалось, что он обрёл в Софи товарища по несчастью, и ему хотелось, чтобы она была в безопасности, насколько это было возможно. Следовало соблюдать осторожность.       Софи пила много, практически не закусывая, она пьянела довольно быстро. Её друзья, напротив, пили немного, скорее за компанию, потому что знали, что в конце дня им придётся нести полуживую девушку и укладывать в постель. Ночевать решено было у Жеана, так как тащить Софи практически через весь город было, конечно, не под силу хрупкой девушке и совсем молодому юноше, ещё не обладавшему силой взрослого мужчины. Кроме комнаты в общежитии коллежа Торши у него было ещё местечко на Университетской стороне, куда он любил иногда приводить своих подружек, или же его друзья относили его туда, когда он сам был особенно пьян, потому что приходить в таком состоянии в общежитие было бы рискованно.       С каждым днём Гита была всё больше и больше недовольна Жеаном. Вопреки всем её ожиданиям, Софи ничего о себе не рассказывала, даже будучи совершенно пьяной. Гита хотела не столько помочь Софи вернуть память, сколько развязать ей язык с помощью вина. Она искренне полагала, что Софи просто всё это время играла с ней в молчанку, что потерять память — это ровно то же самое, что забыть, куда ты положил ножницы, и что Софи давно всё вспомнила, просто она страшная бука и не хочет ей ничего рассказывать. Жеан пытался расспросить Софи, из какого она города или деревни, видела ли когда-нибудь в жизни каких-то знатных сеньоров (потому что это могло бы помочь определить, где она жила до прихода в Париж), как звали её родителей, каким делом она занималась раньше, что случилось с её семьей, зачем она пришла в Париж и каким образом она проделала такой длинный путь. Всё было тщетно. На все вопросы Софи мотала головой и отвечала, что ничего не знает. Она не могла (или не хотела) ответить даже на вопрос о своем возрасте. Жеан соглашался с Гитой, что, возможно, кое-что Софи всё же помнит и пытается это утаить, но настаивал, что должно пройти какое-то время, прежде чем вино окончательно залечит её раны. После этого они начинали спорить о том, сколько же бутылок достанется Жеану, если Софи всё-таки станет «нормальным человеком». Гита торговалась, ведь необходимость ждать её совсем не устраивала. Жеан был не менее упрям и с хитрой кошачьей улыбкой стоял на том, чтобы сохранить первоначальные условия, ведь при сделке ни слова не было сказано о том, что требуется мгновенно восстановить «нормальное» состояние Софи. Гита строила свою очаровательную гримаску, а Жеан в ответ смотрел на неё жалобными глазами.       Если бы кто-то спросил Софи, что с ней происходит и почему, она не смогла бы дать ответ. Она не чувствовала ни головной боли, ни тошноты, ни боли в животе — никаких знаков того, что вчера она пила. Она ощущала боль, но боль эта была совсем другого рода. Просыпаясь и лёжа на спине, Софи буквально физически ощущала, словно где-то в районе солнечного сплетения у неё огромная зияющая дыра, из которой вынули сердце и положили туда холодный тяжелый камень. Это ощущение было совершенно невыносимо и казалось настолько реальным, что она развязывала ворот своей сорочки и обнажала грудь, ожидая увидеть там свежую окровавленную рану. Эта тупая ноющая боль напоминала о себе буквально каждую секунду. Девушка не могла нормально уснуть. Когда она лежала, ей хотелось встать. Когда она стояла, ей хотелось лечь. Но смена позы ей не помогала. Помогало только вино.       Ещё мучительней была мысль, которую озвучил Жеан в день их первой встречи: «Я даже не знаю, чего именно я лишился. Мне кажется, это хуже всего». Эти слова непрестанно отдавались эхом в её голове, как будто на самом деле они относились к ней. Её терзало смутное, но навязчивое чувство, что настоящая потеря произошла с ней до того, как она лишилась воспоминаний, и что когда они вернутся, она сойдёт с ума. Сбежать от этого было невозможно. Помогало только вино.       В одну из таких ночей, когда Софи спала беспокойным сном, не в силах ни на минуту забыть о боли в области сердца, ей приснился сон.       Она увидела небо, удивительно безоблачное и полное неземного света. Но свет этот исходил не от солнца, а от великого множества существ, наполнявших пространство. Они парили прямо в воздухе, не имея крыльев. Софи не смогла бы описать их. Человеческий язык не смог бы их описать. У них были лица, у каждого абсолютно разные, но лица эти нельзя было увидеть глазами, а только душой. Они были повсюду. Они источали свет разных цветов, который дополнялся звуком, и каждое из существ имело свой звук. Все вместе они являли собой поразительно сложную стройную гармонию света, музыки и танца. Это была симфония изначального космического порядка. Мир был фантастически прекрасен.       Софи ощущала себя одной из этих существ. Она ясно видела окружавший её бесплотное тело нежный оранжевый свет, как небо во время заката, и ей чудилось, будто этот свет и издаваемые им звуки игры на арфе — одно целое. Она ощущала себя полной надежды и готовой дарить эту надежду другим — всем, кому она может понадобиться. Рядом с ней было несколько таких же существ, как она, чьи лица казались ей смутно знакомыми. Вот у этого нежно-голубая аура, которая звучит как флейта. А у этого розовая, и она похожа на мягкий звон колокольчика. Софи тянулась к ним, соединялась с ними и чувствовала себя бесконечно счастливой.       Но это гармония была грубо нарушена. Одно из существ вдруг начало испускать совсем другой свет, не такой, как у остальных. Его лучи были жестокими, ослепляющими, недобрыми. Они как будто бы заражали остальных, находившихся рядом с ним, и существа начинали меняться буквально до неузнаваемости. Гармония стала ужасной какофонией, невыносимой слуху и глазу. Не в силах изменить ничего, Софи в ужасе наблюдала, как её аура делается холодной, иссиня-чёрной, по звуку словно скрип старых ржавых петель, как она задыхается, как её тело обретает уродливые очертания и начинает неумолимо тяжелеть. Небо разделилось на две части, и Софи очутилась в той из них, которая кишела зараженными тварями. Их лица исказились и обрели ужасный вид. Находиться в воздухе рядом с другими созданиями, сохранившими первоначальный облик, стало невозможным — их свет почему-то стал обжигать. Ей хотелось кричать, спорить, убеждать, что она не выбирала такую участь для себя, а даже если она и выбрала стать такой, то теперь ей этого уже совсем не хочется, и она предпочла бы оказаться на другой стороне. Но было уже слишком поздно. С другой стороны выступило одно из созданий, осенённое чистым огнём, с огненным же мечом в руках. Один взмах этого меча — и Софи вместе с другими полетела камнем вниз в разверзшуюся под ней черную пучину. Ощущения от этого падения она могла бы сравнить с вырыванием жил и внутренних органов. Небо наполнилось криками злобы, ненависти, отчаяния. Софи с ужасом осознавала, что и она тоже кричит, и что где-то внутри неё появились чувства совершенно противоположные тем, которые она испытывала до заражения. Чувства эти словно бы разрывали её изнутри, и теперь, если она хотела существовать, она обязана была заставлять других испытывать то же самое, что и она.       Софи проснулась под утро с дрожью во всём теле и в холодном поту. Она обреченно посмотрела на потолок бедной лачуги, в которую её занесла судьба, а точнее — попытки избежать этой судьбы.       — Господи, скажи мне, что я должна сделать, чтобы больше не видеть этот сон? — выдохнула она.       Ответа не было. Она закрыла глаза, чувствуя себя обессиленной. Кажется, сегодня ей придётся выпить больше, чем вчера.                     Следующие несколько часов прошли как в тумане. Софи уже не знала, хочет она пить или нет, но её будто толкала на это неведомая сила. В конце концов, она всё равно не знала, что ей делать со своей жизнью — так почему бы не выпить?       Сидя в прострации в очередном кабаке и вяло слушая оживлённый диалог Гиты и Жеана, Софи вновь смотрела на на своё отражение в кружке с вином. Она словила себя на мысли, что уже видела своё отражение таким вот образом, но не в первую встречу с Жеаном, а когда-то очень-очень давно. Она лениво глотнула ещё немного напитка и закрыла глаза, откинувшись на спинку стула.       В этот самый момент произошло кое-что совершенно обыденное. Подвыпивший слуга не смог удержать скользкую стеклянную бутылку в своих потных ладонях, она упала на пол и разбилась.       Софи вздрогнула, больше от неожиданности, чем от испуга. Она открыла глаза и посмотрела в ту сторону, откуда до неё донёсся звук разбитого стекла.       На старом деревянном полу расплывалась уродливая кроваво-красная лужа, в которой плавали большие и маленькие осколки. Даже в свете свечей отчетливо были видны их острые грани. Казалось, можно было порезаться даже просто от взгляда на них.       Софи почувствовала, как звон этой разбитой бутылки резонирует во всём её теле.       То, что произошло дальше, заставило Гиту и Жеана ужаснуться.       Софи поднялась и подошла к луже вина. Её движения были медленными и отрешёнными, словно она впала в гипноз. Она опустилась на колени прямо в эту лужу и смотрела на неё как заворожённая, беспомощно ссутулившись. Её отражение множилось и искажалось в осколках, хищно заостривших свои зубы. Она протянула свою дрожащую руку и начала их собирать прямо на ладонь, не говоря ни слова.       Пьяный слуга только сейчас осознал, что бутылка, которую он несколько мгновений назад держал в своих руках, безвозвратно утеряна. Но когда он увидел, что кто-то уже начал убирать последствия его неосторожности, он успокоился и сделал вид, будто ничего не произошло. Он выпил слишком много, чтобы разглядеть, что это была случайная девушка.       Софи сжала пальцы, тщетно пытаясь удержать то, что она уже собрала, и острые стеклянные срезы впились ей в руку, кромсая живую плоть, смешивая вино и кровь. Но она словно бы этого не замечала. Она скинула большие осколки себе на юбку. Потом распростёрла ладонь, испещрённую глубокими порезами, которые сочились кровью, и на эту же самую ладонь стала собирать маленькие осколки. Её руки не переставали дрожать. Она старалась не пропустить ни одного кусочка, даже самого крохотного, и это было жутко.       — Черт меня подери! — воскликнул Жеан, приподнявшись со своего стула, что выдавало сильное волнение. — Я понятия не имею, какого дьявола она это делает, но так можно и без рук остаться!       — А я всегда знала, что она полоумная, — пробормотала Гита, как будто пытаясь сделать вид, что она нисколько не удивлена.       Вместо ответа Жеан потащил Гиту за руку, и они вдвоём подбежали к сидящей на коленях девушке. Жеан собирался отпустить пару искромётных шуток, по-дружески толкнуть Софи в плечо, чтобы она призналась, что хотела их одурачить. Он бы ответил ей, что это крайне глупый розыгрыш, и они ушли бы из этой клоаки, не заплатив за вино ни единого су — ибо зачем платить в заведении, где слуги пьют больше, чем посетители?       Но когда Софи, увидев его отражение в луже вина, подняла на него взгляд, Жеан начисто забыл все сочинённые им каламбуры. Девушка смотрела на него с неподдельной тревогой и ужасом, как будто даже его не узнавала. Её глаза были полны слёз. Она открыла рот, силясь что-то сказать, но язык словно бы не слушался её. Похоже, что для Софи всё происходящее было вполне реально, и она делала это совершенно всерьёз. Беспечный школяр успел повидать всякое на своих попойках с друзьями, и ему приходилось слушать от них же много забавных историй про своё поведение в нетрезвом виде. Но он никогда не видел ничего подобного. Коленопреклонённая поза и печальное лицо девушки напомнили Жеану Богоматерь у подножия креста, и это странное сравнение изумило его самого.       — Это не я! — с жаром прошептала Софи, смотря как будто сквозь Жеана и Гиту. — Это не я!       Жеан наклонился и отряхнул юбку Софи от стекла, потом бесцеремонно оторвал два куска ткани от её сорочки. Прохудившаяся ткань легко поддалась. Он схватил её ладони и неумело их перевязал.       — Если чему-то меня и научили в моём никому не нужном коллеже, так это тому, что если не перевязать рану, то можно истечь кровью! Тебе несказанно повезло, что мой братец продолжает платить за моё обучение! Так, я понятия не имею, в кого ты веришь — в Христа или дьявола, но ради кого-то одного из них нам лучше отсюда уйти! Пусть Господь Бог поразит меня своей молнией, если я понял, что вообще с тобой сегодня происходит! Я не слепой, я видел, что это не ты! Но если мы задержимся здесь ещё хоть на одно мгновение, ты мне всю одежду своей кровью перепачкаешь! Хорош же я буду, если заявлюсь в таком виде перед своим почтенным братцем! Он будет уверен, что я кому-то перерезал глотку. А мне только этого не хватало, чтобы он совсем перестал мне доверять. Ну, пойдём же!       Софи его не слышала. Она закрыла лицо руками и легла на пол, испуганно съёжившись.       — Это не я! — застонала она, уже не сдерживая слёзы. — Это не я! Пожалуйста, не трогайте меня, я не виновата! Это не я сделала!       Жеан обречённо вздохнул.       — Гита, я надеялся весело провести время! Что вот это такое?! Ну почему меня окружают только одержимые люди? Мой братец одержим Господом Богом, ты... — он покосился на Гиту и осекся, — а эта... я её вообще не понимаю! Значит так, меня уже не волнует, что будет дальше, я в любом случае получу свои четыре бутылки вина!       Гита уже собиралась закатить скандал прямо на глазах зевак, до этого с интересом наблюдавших за Софи, но та, услышав слова «четыре бутылки вина», вскочила на ноги. Тяжело дыша, она окинула своих друзей безумным взглядом и со всех ног побежала прочь из кабака.       От досады Жеан плюнул прямо в лужу вина и разнёс горку осколков своим башмаком.       — Ну вот, я так и знал, что она обидится, когда узнает, что мы заключили на неё пари.                     На самом деле Софи не было дела до разборок её друзей. Её трясло как от удара молнией. Она бежала по городу задыхаясь, не разбирая дороги, размазывая слёзы по щекам. Сердце стучало набатом, создавая такую невыносимую боль в груди, что Софи казалось — ещё мгновение, и она упадёт замертво. Но её тело издевалось над ней, она всё ещё была в сознании, и была вынуждена бежать, движимая иллюзией возможного спасения.       Перед глазами у неё стояла сцена, вызывающая животный страх: пустое огромное тёмное помещение, холодный каменный пол и безобразная багровая лужа, полная осколков стекла. В этой зале эхом отдавался звон постепенно приближающихся металлических шагов и бряцанье оружия. Софи не поднимала голову. Поднимать голову было никак нельзя. Если бы она это сделала, то в ту же секунду умерла бы от ужаса.       Хуже всего были даже не эти шаги. Хуже всего было то, что Софи не знала, как сделать так, чтобы их не слышать. Она затыкала уши, зажмуривала глаза, с остервенением кусала собственные руки — но это не помогало. От злости на самой себя, что у неё даже не получается прокусить руку до крови, девушка рычала, как раненый зверь. Хотелось выть, орать, кричать, разорвать своё тело на кусочки, только бы выбросить из головы вереницу страшных картин. Никакой опасности не было, но для неё всё было более чем реально. Голос в голове истошно вопил: Беги! Он здесь!       И Софи бежала, спотыкаясь, падая, невзирая на тошноту и боль в подреберье, не замечая, как горит голова. Она бежала, боясь оглянуться и увидеть то самое лицо, которое она увидела в луже вина в парижском кабаке.       Она была абсолютно трезвой.       Господи, ну зачем она вообще согласилась куда-то идти с Гитой? Зачем она послушала Жеана? Зачем она выпила вина? Зачем тот остолоп разбил эту злосчастную бутылку? Зачем она вообще пошла с Гитой по улице Сен-Дени в тот душный июльский вечер? Зачем всё это было, если конец всё равно один и тот же?!       Зачем она тогда сбежала и пришла в Париж? Зачем было бежать, если есть вещи, от которых невозможно убежать?       Как она сейчас будет жить с таким тяжким грузом? Как сейчас жить, если кругом страшное множество вещей, напоминающих об этом кошмаре? Как жить, когда тёмная гладь Сены кажется рекой крови, а небо видится полным мрака, как низкий сводчатый потолок, чьи камни отражают звук роковых шагов?       Не в силах больше бежать, Софи зашла в укромный переулок, опустилась на мостовую. С большим трудом превозмогая дрожь во всём теле, яростно сжимая кулаки, она пыталась успокоить своё дыхание. Из едва успевших затянуться порезов вновь заструилась кровь.       В этот самый момент запыхавшиеся Жеан и Гита наконец догнали Софи. Гита хотела сразу же подойти к девушке, но Жеан одёрнул её:       — Даже не думай! Мы можем её спугнуть. Пускай пока побудет одна, а мы проследим, чтобы она делов не натворила. Дальше будем смотреть по ситуации.       — Как знаешь, — скривилась Гита. — Вообще мне это всё уже порядком надоело. Я домой хочу. Козу хочу!       — Вот как можно быть такой глупой? Раз взяла человека с улицы, надо было быть готовой, что она больная на голову!       — Тоже мне учитель нашёлся! Сам-то небось бегаешь за ней только ради вина!       — Я хотя бы не отступаю от своей цели. Хоть чему-то меня научили лекции моего сумасшедшего братца! В основном тому, что все лекции — тьфу, то есть трудности! — надо стойко переносить!       Затаив дыхание, цыганка и школяр спрятались в нескольких метрах от беглянки.                     Софи плакала.       Ей хотелось снова всё забыть.       Ей хотелось вернуться в прошлое на две или три недели назад, когда она развлекала себя прогулками по Булонскому лесу или разглядыванием потолка в доме Гиты.       Сейчас ей казалось, будто это было самое счастливое время в её жизни.       Поднялся сильный ветер. Софи наполовину размотала свою руку и смотрела, как окровавленный лоскут развевается в воздухе. Она пожалела, что не может вместе с ним подняться и улететь куда-нибудь далеко. Туда, где её никто не найдёт. Не будет задавать ненужных пустых вопросов. Потому что даже если она расскажет кому-то всю правду, разве это что-то изменит? Решительно ничего. Станет только хуже.       Софи вытерла слёзы и сопли. Потом встала, оперлась спиной о стену и стала думать, разглядывая свои поношенные башмаки.       Нет, даже если бы она не пошла никуда с Гитой, даже если бы она отказалась пить с Жеаном, даже если бы та бутылка осталась цела — это бы ничего не изменило. Глупо жалеть об этом.       Сейчас нужно решать, что делать дальше.       Софи размотала вторую руку. Теперь уже два белых лоскута плясали на ветру. Два маленьких белых стяга мира, окропленных её кровью.       Девушка огляделась. Она стояла на левом берегу Сены, на набережной Августинцев. Ветер дул на восток. И она пошла в том же направлении.       На небе собирались черные тучи, готовясь разразиться сокрушительным ливнем.       Гита и Жеан последовали за Софи, в шутку жалуясь друг другу, что это из-за их подруги погода так испортилась. Дойдя до конца набережной, Софи вдруг остановилась. Школяр и цыганка в недоумении наблюдали, как она полностью сняла повязки и несколько минут смотрела, как падают на землю капли её крови. В какой-то момент она повернулась в профиль, и Жеану показалось, что она как-то странно смотрела на эту кровь, словно бы ей пришла в голову какая-то очень важная мысль. Но какие умные мысли могут придти в голову, если смотреть на кровь — если, конечно, ты не гаруспик, гадающий на печени свиньи? Этот вопрос Жеан посчитал крайне нелепым, и он громко фыркнул.       Обогнув ряд строений, находившихся за мостом Сен-Мишель, она прошла через Новый мост. Она двигалась так решительно, такой твердой походкой, что даже казалось, будто она точно знает, куда она идёт и что она собирается сделать. Это насторожило даже Гиту.       — Она идёт к собору Богоматери? — прошептал Жеан. — Но зачем?       Софи повернула на восток, огибая Отель-Дьё, и вышла на небольшую площадь перед собором.       — Может, она хочет помолиться? — нерешительно предположила Гита.       — Ты видела её лицо? Она может сделать что угодно, но молиться она точно не собирается. Черт возьми, то есть, я хотел сказать, благословен Господь, мы же в святом месте! Нам нужно переходить к решительным действиям!       Софи остановилась перед порталом Страшного суда. Она подняла руку, словно пытаясь дотянуться до стоп статуи Спасителя, и кровь потекла с ладони по предплечью. Но ей не хватило роста даже чтобы достать до статуи кончиками пальцев. Она беспомощно опустила руку, сжав её в кулак. Жеан снова поймал себя на мысли, что порой в жестах Софи проскальзывало что-то абсолютно библейское. Он даже на минуту забыл, что собирался её остановить.       Проходя через портал, Софи оставила кровавые следы на резьбе Бискорне. Глядя на эти следы, Жеан подумал, что это, должно быть, очень больно — прикасаться ранеными руками к такой неровной поверхности. Он и Гита зашли в собор через полминуты после Софи.       На расстоянии нескольких десятков шагов от них, то скрываясь, то появляясь между мощными колоннами северного нефа, мелькала высокая черная фигура. Софи неуверенно подалась вперёд, движимая необъяснимым чувством узнавания. В какой-то момент в глубине колоннады показалось угрюмое лицо со сверкающими глазами. Тогда Жеан резко схватил Софи за плечи и потащил по направлению к выходу.       — Что вы делаете? Пустите меня! Мои дела вас не касаются! — возмутилась она, отчаянно пытаясь высвободиться из его мёртвой хватки.       — Твои дела?! — зашипел Жеан. — Какие дела могут быть у тебя в соборе?       Она не переставала сопротивляться, она дергала его за волосы, пыталась укусить, но он был сильнее её. В конце концов он вытащил её через тот же самый портал Страшного суда.       Юноша был страшно раздражен. Когда они дошли до Нового моста, он бросил руку Софи, практически оттолкнув её, но она сама отпрянула от него, пытаясь убежать.       — Давай, скажи ещё, что ты знаешь моего братца архидьякона, и у тебя к нему очень важное дело. Клянусь Вельзевулом, это была бы совсем не смешная шутка, особенно для меня! Можешь быть уверена, что он тебя не захочет слушать. Дьявол тебя побери! Почему Гита меня не предупредила, что я связался с ведьмой? Ты себя в зеркале-то видела? Выглядишь как будто только что с шабаша, где вы поедали младенцев всей вашей ведьминской семьей! Рожа в крови, платье в крови, руки в крови! Ты вообще представляешь недовольство моего брата, если он увидит меня с цыганкой с Двора Чудес и с тобой — да ещё и в таком премилом виде! Ты обо мне хоть подумала?       Софи изменилась в лице: теперь она смотрела на него с недоумением и каким-то разочарованием. Она приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но осеклась и потупила глаза. Она села на мостовую, погрузившись в свои мысли. Она уже не слушала его.       — Вот так убегать от нас, заставлять нас гнаться за тобой по всему Университету, чтобы мы потом смотрели, как ты угодила прямо в лапы коршуну? Ну уж нет! Ты как себе это вообще представляешь? Тебя бы как только там кто-нибудь увидел, подняли бы такой ор, что у меня бы перепонки лопнули! Сдали бы тебя страже, начали бы допрашивать! Причём не только тебя, но и меня тоже! А я, чёрт возьми, всё-таки хотел бы получить своё вино!       Небо разразилось жестоким ливнем — будто специально, чтобы охладить пыл Жеана. Несколько минут он наблюдал за ней. Глядя на то, как Софи постепенно успокаивается, Жеан сменил гнев на милость и вдруг захохотал. Он присел рядом с ней и толкнул её в плечо, улыбаясь до ушей.       — Ты знатно заставила нас побегать за тобой! Только ухажёра своего не заставляй так бегать, а то он ведь не я — он свихнуться может! Ну, если, конечно, он у тебя появится. Но я считаю, что девушке без ухажёра нельзя. Можно зачахнуть, пока другие веселятся! Я считаю, что худшие люди на свете — это такие, которые пренебрегают дарами Венеры. Поэтому Гита обязана тебе кого-нибудь найти. Ей-богу, улыбнись! Лицо у тебя скучнее «Истории» Фукидида!       Софи попыталась улыбнуться.       — Вот это мне нравится! Люблю смотреть, как улыбаются симпатичные девушки!       Он хотел найти глазами Гиту и подмигнуть ей, но её не было рядом с ними.       — Кстати, о симпатичных девушках! А где наша прекрасная глупенькая цыганочка?                            Гита в этот момент всё еще находилась в соборе Богоматери. Так получилось, что ей никогда раньше не приходилось там бывать — а может быть, она просто впервые приходила сюда ещё ребёнком и не помнила об этом. О Софи и Жеане она забыла напрочь, а Жеан слишком спешил вывести Софи на улицу, чтобы думать о Гите.       Она подбегала то к одному витражному окну, то к другому, раскрывая рот от восхищения, как маленький ребёнок. Она считала узкие полуколонны, обрамлявшие один из больших столбов рядом с порталом: раз, два, три, пять, восемь... Её звонкий смех разносился от самого портала до алтаря.       На самом деле Гита не была так умопомрачительно прекрасна, как она говорила всем своим знакомым. У неё действительно была красивая бархатная смуглая кожа, блестящие чёрные глаза, длинные ресницы, густые чёрные кудри до лопаток, стройное тело и прочие достоинства, доступные зрению. Но в её взгляде не было мысли, той самой мысли, которая придаёт гармонию даже некрасивым чертам. Она ослепляла своей наружностью, но при ближайшем рассмотрении оказывалась просто симпатичной вещью. Насколько её это задевало, если задевало вообще — нам неизвестно. Но она была настолько уверена в своей красоте, настолько непоколебима в своих попытках доказать это всем остальным, что просто невозможно было усомниться в её совершенстве.       Она встала на одну ногу и принялась прыгать по черно-белым мраморным плитам, словно бы играя в классики и совсем не замечая, что за ней следит та же самая черная фигура. Потом она точно так же играючи обернулась, видимо, надеясь, что её друзья всё еще рядом, и ждут только её. Но она была одна.       Она почему-то закатила глаза и после этого снова рассмеялась.       — Я приду сюда, когда здесь будет служба! Да! И почему я раньше до этого не додумалась?       Она стремглав побежала к двери, лёгкая, звонкая, подобная лучам света, проходящим через витражи, которыми она так любовалась.       Черная фигура всколыхнулась и попыталась догнать её, но было поздно. Гита уже выбежала на площадь.       Её проводил глухой удар кулака о каменную стену.                     — Не знаю, где ходит эта Гита, но будет лучше если мы её найдем. После такой прогулки мне определённо надо выпить, а ты вряд ли со мной захочешь. Я прав? — Жеан игриво подмигнул Софи. — Я хочу, чтобы она проводила тебя до дома. Как-никак, она всё еще должна мне четыре бутылки вина! Целых четыре! Этого мне хватит на три дня весёлой попойки, если пить одному. Гита дойдёт сама, а вот в тебе я не уверен, черт возьми! С тобой может произойти что угодно, если оставить тебя одну. Было бы нехорошо просить с Гиты вино, если вдруг ты нечаянно утопишься!       Он расхохотался, чрезвычайно довольный собственной шуткой.       — Ба, да вот же она идёт! Погляди как сияет, словно бутылка только что закупоренного вина! Мамзель Гита, честное слово, нехорошо заставлять нас так ждать!       Гита состроила свою гримаску.       — Я устала от вас. Захотела отдохнуть. Хожу куда хочу.       — Мамзель Гита, вы можете гулять где пожелаете, ни я, ни корона вам не могут этого запретить! Однако же я надеялся, что вы проследите за ма-де-му-а-зель Софи. Или вы уже передумали жить с ней?       Гите не понравился контраст между «мамзель» и «ма-де-му-а-зель». И похоже, что Софи это почувствовала.       — Гита, прости меня.       Эта короткая фраза из трёх слов далась Софи мучительно тяжело. И вовсе не потому, что она не чувствовала своей вины перед подругой. Вовсе не потому, что не считала нужным это говорить. А совсем по другой причине.       Жеан хлопнул себя по бёдрам.       — Силы небесные, что я слышу! Кажется, тут намечается весьма трогательная сцена! Даже не знаю, уйти ли мне или остаться! Хотя постойте! Клянусь чёртом, Софи, твои руки выглядят очень плохо. Раз уж мы рядом с Отель-Дьё, нам надо зайти туда и показать тебя лекарю. Я всё-таки учусь не на медицинском факультете. Твои раны, кажется, ещё кровоточат.       Гита скривилась.       — Ладно, пойдёмте.       Жеан обнял двух своих подруг за плечи совершенно панибратским жестом. Он болтал просто не останавливаясь, и если бы Софи его слушала, она бы непременно подумала, что Гита и Жеан нашли друг друга благодаря своей любви к пустым разговорам.       Но перед глазами у неё стояла та же самая картина, которая заставила её выбежать из кабака: полуслепая жуткая зала, похожая на чрево кровожадного чудища, багровая лужа, полная осколков стекла и шаги человека в доспехах.       Каким-то чудом ей удалось взять себя в руки. Софи понимала, что от этого страха она не сможет избавиться. Но она поняла другую вещь, намного более важную.       Она пришла в Париж с важной целью. Очень сложной, опасной и почти невыполнимой. И чтобы все эти страдания были не напрасными, ей придётся сделать именно то, чего ей хочется меньше всего.       Ходить по улице. Говорить. Улыбаться. Быть вежливой. Следить за внешним видом. Найти работу. Завести друзей. Притворяться, что всё нормально.       Это будет довольно изощрённая пытка. Но без этой маски будет невозможно достичь цели. Через некоторое время она привыкнет к необходимости постоянно держать лицо. Наверное.       Жеан был прав: она не сможет никому ничего рассказать. Надо действовать тайно и осторожно. Понадобится какое-то время, чтобы освоиться в Париже. Ожидание может серьёзно осложнить ситуацию, но к сожалению, ничего больше ей не остаётся.       — Жеан, спасибо тебе, — произнесла Софи, едва заметно улыбаясь.       — Да пустяки! Клянусь чертом, всё-таки я хорошо провёл время! Сомневаюсь, что хоть в одном коллеже Сорбонны устраивают такие же захватывающие прогулки! Ма-де-му-а-зель Софи, да вы почти такая же симпатичная, как Гита!       Софи снова улыбнулась, на этот раз немного шире, и они втроём зашли в Отель-Дьё.              Примечание автора:       ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) возникает как результат крайне тяжелой психологической травмы. Но не каждая психологическая травма порождает ПТСР. Расстройство возникает, если травма была внезапной, если психика была к ней не готова и, что особенно важно, если эта травма вошла в очень серьёзное противоречие с мировоззрением человека, настолько серьёзное, что попытка изменить себя в результате этой травмы была бы равнозначна потере всей своей личности. Человек находится в подвешенном состоянии. Его прежние убеждения были разрушены, а новые ещё не построены, и психика пытается помочь человеку осмыслить то, что с ним произошло. Поэтому он видит флешбеки с травмирующими воспоминаниями (причем они могут быть внезапными и не связанными с окружающей обстановкой), он видит сны об этих воспоминаниях. Однако в то же время человек мучается, стараясь избежать всего, что связано с травмой, потому что это причиняет ему невыносимую боль. То, что хотя бы отдалённо напоминает ему о травме (триггер), может вызвать немедленную защитную реакцию всего организма, как если бы травмирующая ситуация повторилась. Человек избегает разговоров и мыслей об этой травме. Образуется замкнутый круг, из которого человек нередко уходит в разного рода зависимости. Он чувствует себя выключенным из жизни, ему трудно вращаться в обществе и делать всё то же самое, что делают остальные люди, у него проблемы с проявлением эмоций, он чувствует стыд, как если бы на нём лежала вина за произошедшее. ПТСР обычно осложняется депрессией, тревожным расстройством и разными соматическими симптомами: слабостью, головной болью, болью в сердце, затруднением дыхания.