Кто такая Софи?

      

Тот, кто погас

Будет ярче светить, чем кометы

Пролетающие над планетой

Из пустоты

Без твоей красоты не родится

Юности вольная птица.

      

Лети над землей

Словно орел, словно орел

Свети над землей

Словно огонь, словно огонь.

Тот, кто терял

Будет снова любить

За рассветом близится вечное лето,

Ночь до зари.

Ты в душе береги свою птицу

Не дай ей разбиться.

      

polnalyubvi — Кометы

      Наступил октябрь. Булонский лес окрасился в нежные тона оранжевого. Стояли спокойные, солнечные, довольно тёплые дни — словно бы передышка после неимоверно дождливого и душного лета. Час был вечерний — тот самый час, когда солнце светит мягким и по-особенному ярким светом. Франция готовилась к сбору позднего урожая.       По улице Сент-Оноре шёл молодой человек, одетый довольно бедно, но опрятно. Он был среднего роста, худощав, имел правильные черты лица, белую кожу, но по его внешнему виду сложно было определить род его занятий. Он держался с некоторым благородством, его движения не были лишены определённого изящества и стати. Его прямая спина несколько не вязалась с потерянным выражением его лица. Возможно, он был не из здешних мест и прибыл в Париж не так давно.       Он углубился в рынок Ле-Аль и бродил по нему, как бы находясь в некотором замешательстве и не зная, куда ему направиться. Наконец он остановился рядом с какой-то хлебной лавочкой, снял свою шапку, и его растрёпанные волосы засияли медью на солнце.       Открыв дверь, он погрузился в мир запахов ржи, пшеницы, ячменя, мёда, молока. Витрина ломилась от разных аппетитных румяных пирогов: с овощами, с мясом, с грибами. Такое большое количество еды и приятных ароматов создавало ощущение уюта. Лавочка стояла на углу улицы, и боковое окно освещало помещение приятным тёплым оранжевым светом. В глубине лавочки, прямо напротив входной двери, находилась другая маленькая дверь, которая в данный момент была приоткрыта, хотя и недостаточно широко, чтобы можно было что-то увидеть. Молодой человек приблизился к ней, вероятно, надеясь, что к нему навстречу выйдет работник, у которого можно будет купить хлеба. Он услышал голоса двух людей: мужчины в возрасте и юной девушки.       — Моя милая, что ты делаешь с этим тестом? Зачем ты его так мучаешь? Это не прачечная, и ты работаешь не с грязным бельем. Мы печём хлеб! Замешивай нежнее.       — Хорошо, мессир, — ответила девушка спокойным, даже безэмоциональным голосом.       — Относись с любовью к тому, что ты готовишь. Иначе еда будет невкусная. Ведь ты наверняка любила когда-нибудь какого-нибудь парня. Может, ты и сейчас влюблена. Ты ещё так молода! Ты должна понимать, что это такое.       После минутного молчания девушка произнесла уже менее спокойным голосом:       — Нет, мессир. В моей жизни такого ещё не было.       Снова последовало молчание. Мужчина, вероятно, смутился, что привёл неподходящий пример.       — Но ведь у тебя были родители. Они наверняка тебя любили.       Голос девушки слегка задрожал.       — Мессир, я их не помню.       Мужчина, похоже, не нашёлся, с ответом, и ещё несколько минут они молчали.       — Ладно, тесто готово. Оставь его, пускай поднимается. Я пойду проверять мешки с мукой.       — Хорошо, мессир.       Послышался звук постепенно удаляющихся шагов. Как только он стих, девушка фыркнула.       — Любовь! Тоже мне!       Она недовольно застучала каблуками, и её шаги делались то тише, то громче.       — Вот так влюбишься, а потом обязательно произойдёт что-то нехорошее... Нет, никогда!       Вдруг она распахнула дверь, чуть не ударив юношу по носу.       — Ты подслушивал?!       Он едва успел отскочить, на его лице читался явный испуг. Девушка вздохнула и слегка смягчилась. Она вытерла руки о передник, отряхнула его и сдержанно улыбнулась.       — Извините. Вы желаете купить хлеба?       Она прошла ближе к витрине и встала прямо в центре помещения, в той самой его части, которая освещалась солнечным светом.       В этот самый момент у юноши перехватило дыхание.       Он не почувствовал ничего особенного, услышав её голос через стену, увидев её лицо в полумраке, когда она вышла из комнаты. В тот момент она не показалась ему красивой. Но она вдруг стала невообразимо прекрасной, когда её озарили оранжевые лучи вечернего солнца. Она показалась ему даже ярче этих самых лучей — она, подобно драгоценному камню, словно бы отражала их и светилась как звезда.       Её светлая кожа, до этого болезненно бледная, теперь поражала ослепительной белизной. Сквозь неё на кистях и ключицах проступали сине-фиолетовые жилки. Розовый цвет костяшек её пальцев чудесно контрастировал с ними. Две длинные русые косы, подхваченные лентами и собранные на затылке, в лучах закатного солнца казались совершенно рыжими с удивительным золотым отливом. На свету был хорошо виден нимб из коротких волосков вокруг её лба и маленькие локоны вокруг ушей. Это наводило на мысль, что у неё от природы довольно пышные волнистые волосы. Не только волосы, но и брови, и ресницы имели примерно один и тот же благородный каштановый оттенок, который изумительно красиво сиял на солнце. Вокруг глаз и на носу у неё были деликатные полупрозрачные веснушки — намёк на чувствительную кожу, способную легко обгореть. Черты её лица были очень мягкими и гармоничными, настолько, что в них было даже что-то детское. Но тем не менее в карих глазах с зелёным отливом (видным, впрочем, только на солнце) читалась какая-то серьёзность и даже грусть, а на нижних веках залегли едва заметные сине-фиолетовые тени, которые, однако, совсем не портили её красоту. Котт без рукавов цвета рыжей октябрьской листвы подчёркивал её талию. У неё была фигура молодой сформировавшейся женщины — без излишней худобы и угловатости, с четко обозначившимися грудью и бёдрами, плавными изгибами рук, мягкими ладонями и покатыми плечами. Она стояла перед ним, спокойная, скромная, бесхитростная, вся словно бы сотканная из оранжевого осеннего света, и даже не понимала, насколько она сейчас красива. Пожалуй, именно это и было в ней прекраснее всего.       Это можно было бы назвать волшебством, но на самом деле в её внешности ничего не изменилось, когда она подошла к окну. Просто человеческому разуму и зрению часто нужны определённые условия, чтобы увидеть некоторые вещи — точно так же, как Плутон можно разглядеть только в телескоп, а луна выходит только ранним утром или поздним вечером, и только при безоблачной погоде. С людьми такое происходит постоянно, особенно с такими, чья красота не очевидна для окружающих. Можно знать человека довольно долго и не считать его красивым, а потом в совершенно неожиданный момент поразиться его красотой. Причём сам человек может даже не заметить вашей реакции, потому что он не приложил для этого ни капли усилий, — но тем больше от этого будет ваше восхищение.       Эта немая сцена длилась довольно долго.       В конце концов девушка заскучала, громко вздохнула и спросила:       — Вы собираетесь что-то покупать или нет? У меня много дел.       Возможно, она спросила бы его, что конкретно он желает или посоветовала бы что-то особенное, но не в этой ситуации. Она была неглупа, и она видела, что он довольно бесцеремонно её разглядывает. Это не слишком сильно смущало её, но ей хотелось поскорее это закончить.       Юноша не отвечал.       Девушка закатила глаза и тяжёлыми шагами подошла к комоду в углу лавочки. Она достала нож, взяла буханку ржаного хлеба и принялась его нарезать. Прямые солнечные лучи уже не освещали её. Дивное видение рассеялось, как туман, словно его и не было. Но впечатление, которое оно произвело на молодого человека, уже невозможно было изгладить.       Достаточно увидеть красоту человека лишь один раз, чтобы потом держать этот образ в голове постоянно.       Он проводил её таким взглядом, словно бы он наконец нашёл что-то невероятно желанное, но давно потерянное. Сжимая шапочку в руках, он сделал робкий шаг по направлению к девушке.       — Скажите мне... — неуверенно начал он.       Она повернулась и окинула его нарочито участливым взглядом, снисходительно поднимая брови.       — Мы сегодня испекли отличный пирог с гусятиной. Не желаете попробовать?       — Будьте так любезны... Скажите мне... Ваше имя.       Девушка вздрогнула и выронила нож. Потом молниеносно подняла его, закинула в комод и отвернулась.       — Нет, — сказала она дрожащим, но довольно холодным голосом. — Если вы хотите купить хлеб, я с радостью вам его продам.       — Я хотел, но...       — Но что? Если вы передумали, то уходите.       В его голосе появились нотки отчаяния.       — Разве я так много прошу?       Она ответила очень резко, словно бы кинув камень ему на голову:       — Да.       Он был расстроен, но не хотел отступать.       — Если вы мне не доверяете, то я могу тоже сказать вам моё имя.       Она засмеялась каким-то странным невесёлым смехом.       — Ваше имя? Зачем оно мне?       — Я прошу вас! Я вас умоляю! Я обещаю, что как только вы скажете мне ваше имя, то я уйду и не побеспокою вас.       Она внимательно посмотрела на него.       — Могу ли я вам доверять? — спросила она не столько его, сколько себя саму.       — Да, поверьте мне! — запальчиво воскликнул он. — Верьте мне, я прошу вас! Скажите мне ваше имя!       Она нисколько не изменилась в лице и с убийственным спокойствием снова взяла нож и снова принялась нарезать хлеб.       Он уже не знал, что ему сказать. Но и уходить он тоже не собирался.       Через несколько минут она мельком взглянула на него, как бы убедившись, что он ещё не ушёл. Потом прикусила губу и подняла глаза к потолку, словно бы о чем-то задумавшись.       — Меня зовут Аделаида.       — Вы сказали неправду, — серьёзным тоном ответил он.       Она положила нож на стол очень медленным жестом и точно так же медленно повернулась в его сторону, окинув его пронзительным взглядом.       — Почему вы так решили?       — Если бы вы сказали правду, вы бы не раздумывали перед тем, как дать ответ.       Она подошла к окну и оперлась на него так, что мягкий оранжевый солнечный свет освещал её со спины. Окрылённый тем, что он снова может лицезреть её во всём великолепии, пускай и в несколько других красках, юноша с жаром продолжил свои увещевания:       — Вы можете мне доверять. Я не знаю, что вас заставляет отказывать мне в такой мелочи, но я клянусь вам, что вы можете меня не бояться. Ваше имя в обмен на моё. Это всё, что мне нужно.       Выражение её лица немного смягчилось. Заметив это, он сделал шаг по направлению к окну.       — Меня зовут Марк.       Тщетно стараясь не смотреть ему прямо в глаза, она ответила:       — Софи. Меня зовут Софи.                     

***

      

Пути назад уже нет,

Что из этого настоящее,

Что из этого принадлежит мне?

Мне больно от необходимости жить.

Каждый раз, когда я закрываю глаза,

Я либо теряюсь, либо лишаюсь разума.

Мне больно от необходимости жить.

Но я продолжаю дышать, я жива.

Я совсем не в порядке,

И не знаю, буду ли когда-нибудь,

Но я должна попытаться.

И пускай все осколки засияют!

Evanescence — Broken Pieces Shine

      Насколько же правдивым было впечатление, которое Софи произвела на Марка?       Была ли это лишь зрительная иллюзия, или на несколько коротких минут ему приоткрылся её настоящий облик?       Софи действительно сильно изменилась с того дня, как она впервые посетила Собор Богоматери при таких неординарных обстоятельствах. Жеан заслуженно получил своё вино: она стала «нормальным» человеком. Теперь это была сдержанная, спокойная, молчаливая, сосредоточенная, даже несколько сухая в общении девушка, которую, казалось, ничто не могло задеть. Жизнь Софи, а вместе с ней и Гиты, действительно стала размеренной и предсказуемой. О её прежней потерянности напоминали лишь едва заметные шрамы на ладонях, хотя Гита и Жеан при всём желании не смогли бы забыть ту страшную сцену в кабаке.       Софи наотрез отказалась присоединяться к какому-либо из ремёсел Двора Чудес и тем более выступать с Гитой на площадях. В сущности она даже не обсуждала с Клопеном этот вопрос. Она просто говорила ему «нет» на все его возражения. Никакие его угрозы не действовали на неё. Она проявляла убийственное спокойствие даже в те моменты, когда его шестерки, надеясь её переубедить, приставляли ей к горлу нож, и это не могло не шокировать их. Гита была настолько рада, что Софи стала «нормальной», что теперь она ещё более рьяно отстаивала право своей подруги на свободную жизнь. Клопен только отплевывался и махал на них руками. Он уже смирился с этим. В сущности Гита была права, когда говорила, что он ничего от этого не терял.       Софи стала помощницей в небольшой хлебной лавочке на северном конце рынка Ле-Аль. У хозяина лавочки, мессира Планеля, недавно умерла жена, он остался бездетным, и он готов был принять любого человека. Софи не обнаруживала особенного таланта в этом деле, но она очень хотела учиться новому, и тот шаг за шагом показывал ей, как просеивать муку, как замешивать тесто, сколько добавлять дрожжей, соли, как делать вкусный соус для начинки и т.д. Что оказалось намного важнее, так это то, что она умела писать и считать, поэтому хозяин доверил ей ведение доходов и расходов в специальной книге. Деньги за свою работу она получала не очень большие, но вполне достаточные, чтобы полностью обновить свой скудный гардероб, пускай и не очень дорогими нарядами. В одежде она предпочитала коричневые, рыжие и светло-голубые цвета. Находясь на работе, она одевалась в сорочку и котт, но для выхода на улицу она, как приличная горожанка, надевала сверху платье и подпоясывала его. Теперь она всегда тщательно расчесывала свои длинные волосы, заплетала их в косы и при помощи цветных лент собирала их в аккуратный пучок на затылке. Она даже начала носить невысокий эннен, хотя это и не особо ей нравилось. Теперь её внешний вид резко контрастировал как с цыганским обликом Гиты, так и с тем, как она выглядела, когда впервые пришла в Париж.       Её красота, до этого словно бы укрытая саваном печали, понемногу проявлялась. Гита будто бы радовалась этому, но всегда со смехом прибавляла, что Софи не может с ней соперничать. И это была правда, потому что они были красивы совершенно по-разному. Гита была яркой, весёлой, всегда в пёстром наряде, она знала, какое впечатление она производит на мужчин и умело этим пользовалась — по крайней мере, она старалась всех в этом убедить. Её красота была опасна, она ослепляла и обжигала, она знала, что против одного почитателя всегда найдутся десять, и со смехом отвергала любого неугодного. Софи, напротив, хотя и понимала, что не лишена очарования, никогда не пускала его в ход. Не то чтобы она совсем не привлекала мужчин — это, конечно, было совсем не так, — но она не искала мужского внимания. Казалось, оно даже ей претило. Она отвергала любые попытки Гиты познакомить её с симпатичными юношами, не утруждая себя объяснениями. Она даже не особенно заботилась о том, чтобы выглядеть привлекательно и следила за своим внешним видом только из необходимости оставаться в рамках приличия. В противовес Гите, которая олицетворяла собой соблазн, разжигала и дразнила, Софи с её мягкой, простой и чистой красотой, с её осмысленным грустным взглядом, не способным вызвать непристойные мысли, была похожа на бесполого ангела, которых так много на барельефах Собора Богоматери.       Несмотря на то, что Гита и Софи были во многом далеки друг от друга, они вполне находили общий язык — во многом благодаря тому, что ни одна из них не пыталась переделать свою подругу. У Софи для этого на данный момент просто не хватало ни сил, ни желания, а Гита, памятуя о том, что ещё недавно Софи была живым трупом, теперь упивалась возможностью говорить с ней о нарядах и мужчинах. Софи было тяжело поддерживать разговор на обе эти темы, но она старалась изо всех сил. Гите, в сущности, было нужно совсем немного — постоянно слышать восхищение в свой адрес, и Софи всегда оказывала ей это восхищение, хотя и без особого энтузиазма. Иногда они даже гуляли вместе, хотя их прогулки никогда не длились долго, потому что им хотелось идти в совершенно разные места. В любой другой ситуации Софи даже не стала бы общаться с Гитой, но поскольку она не хотела впускать в свою жизнь новых людей и чувствовала себя обязанной цыганке, она дружила с ней, как могла. Она старалась её выслушивать, задавать ей вопросы, улыбаться, кивать головой, в общем, всеми силами выражать своё участие. Была ли она при этом способна глубоко проникнуться чувствами Гиты и насколько легко ей давалась такая беседа? Это нам неизвестно. Она никогда не переходила грань светского общения.       То же самое было и с Жеаном. С того самого рокового дня Софи не выпила ни капли вина — теперь она предпочитала брагу и сидр, от которых было сложно опьянеть. Жеана это сильно расстраивало. Он с ностальгией вспоминал те дни, когда Софи за час пила больше вина, чем он способен был выпить за день, и жаловался ей по этому поводу каждый раз, когда её видел. Софи сдержанно улыбалась и заверяла его, что это не помешает их дружбе. После этого она стойко выслуживала нытье Жеана касательно учебы и занудного брата. Но ни Жеану, ни Гите Софи не давала никаких советов.       О себе она почти не говорила, на вопросы о своём прошлом отвечала односложно. В сущности, Жеан и Гита спустя столько времени не узнали о ней практически ничего нового. Она уверяла их, что если она больше не может вспомнить ничего нового о себе, то наверное, ничего примечательного в её прошлом и не было. Её друзьям вполне хватало того, что теперь они могли не бояться за её жизнь — по крайней мере, пока.       Насколько же правдиво было впечатление, которое Софи производила на своих друзей? Или же они, подобно Марку, не были способны видеть дальше тщательно спланированной иллюзии?       Им ещё предстояло это узнать.