Кто такая Софи?

Если бы я могла, я бы предупредила тебя, Но уже поздно, и я не могу остановиться. Всё происходит так просто, что обратного пути уже не будет. Если бы я могла, я бы не говорила тебе этого, Но если честно, это уже неважно. Мы глупцы, которые падают во тьму, как сумасшедшие. Нет, ты уже ничем меня не спасёшь, Но зато ты можешь Разбить моё разбитое сердце. Отдай мне всё, что у тебя есть. Разбивай моё разбитое сердце, Смотри, как я рассыпаюсь на кусочки. Я всё ещё дышу, Так что ещё один шрам ничего не изменит. Разбивай моё разбитое сердце. Winona Oak — Break my Broken Heart

      Прошло десять дней. Летнее тепло окончательно отступило, и в Париже настали холодные, пасмурные, туманные дни. В лавке почти всегда топили печь и разносился жар от горячей выпечки. Выходя в сырой пронизывающий воздух улицы, Софи с каждым днём всё сильнее и ярче ощущала разницу между теплом лавки и холодом вне неё. Девушка купила себе длинный тяжёлый темно-коричневый плащ, без которого она теперь не выходила на улицу даже когда погода улучшалась хотя бы на день.       Постоянная работа у печи сделала её крайне мерзлявой. Ей нравилось закрывать ладони грубыми шерстяными перчатками, натягивать и без того длинные рукава до самых кончиков пальцев, прятать руки под плащом, глаза — под капюшоном, а квадратный вырез платья и оголённую шею — под шалью. Таким образом, ни один участок её тела не был открыт.       Мессир Планель теперь совсем не отпускал её разносить еду — благо заказов никогда не было много, приходил всё больше простой люд, а они покупали немного. Софи и не стремилась гулять по городу. Работы в лавке было всегда достаточно. Она допускала много ошибок, но всегда тут же их исправляла. Хозяин видел её стремление погрузиться в работу с головой и с каждым днём доверял ей всё больше и больше. Он бы даже передал ей ключи от лавки, но было рискованно оставлять её в помещении одну. Мало ли какие лихие люди могли этим воспользоваться.       Мессиру Планелю нравилось наблюдать, как она заполняет учетную книгу. Ничто не могло отвлечь её от этого дела. Он видел в ней крайне благоразумную и строгую девушку. Её словно бы не интересовало ничто, кроме работы.       В очередной раз он отпустил её с работы чуть раньше, чем обычно. Распахнув входную дверь, она узнала лицо, которое ей приходилось видеть каждый день на протяжении двух последних недель. И это была не Гита.       Напряжённо всматриваясь в это лицо, Софи изо всех сил вдыхала холодный воздух, выдыхая туман. Это очень отрезвляло и здорово очищало голову. Ей не хотелось ни думать, ни чувствовать. Этот человек хотел, чтобы она потеряла себя наедине с ним. Но она не могла себе этого позволить.       Она понимала, что допустила ошибку две недели назад, открывшись этому человеку. Сейчас уже нельзя было ничего исправить. Ей оставалось только тешить себя иллюзией, что игнорирование и попытки сбежать могут оттянуть надвигающуюся катастрофу. А Софи была более чем уверена, что эта катастрофа случится, и что всё это кончится плохо.       Придерживая полы своего плаща руками, она резко повернулась и зашагала вверх по улице.       Человек пошёл за ней.       Она ускорила шаг, она пыталась идти как можно более быстро, но при всём желании она не смогла бы уйти достаточно далеко от него.       — Марк, разве вы не обещали мне, что вы больше не потревожите меня, когда я скажу вам своё имя? Вы меня обманули. Вы нарушили своё обещание. Почему я должна доверять вам после этого?       Голос в её голове продолжил: Как я вообще могу кому-то доверять?       Она не останавливалась. Марк продолжал идти за ней.       — Я нарушил своё обещание, это правда. Я раскаиваюсь. Но я не мог поступить иначе! Я не смогу подобрать слова, чтобы описать мои чувства, но и находиться вдали от тебя я тоже не могу! Я не француз, я англичанин, и с тех пор, как я приплыл в эту страну, я чувствую себя здесь чужим, мне кажется, что я брожу в пустоте. Но когда я увидел тебя, я почувствовал, что я снова дома, что я не одинок!       Софи ощутила почти физическую боль от того, что Марк внезапно перешёл на «ты».       — Я не знаю вас, вы не знаете меня. Мне неизвестно, какой образ меня вы создали в своей голове, но я более чем уверена, что он не имеет ничего общего с реальностью. Этот разговор я считаю бессмысленным. Пожалуйста, не идите за мной.       — Как я могу сомневаться, если каждый день я вижу перед собой то же самое, что я увидел две недели назад? Да, я знаю, что я поступаю странно, что я веду себя неподобающе, но я не могу управлять собой! Я чувствую необходимость приходить к тебе и видеть тебя каждый день. Разве это доставляет тебе такое неудобство? Софи дышала так остервенело, словно бы от этого зависела её жизнь. Нужно было держать себя в руках. Нужно было хотя бы попытаться.       — Да, это доставляет мне крайнее неудобство! Во-первых, я даже не давала на это своего согласия. Во-вторых, мессир Планель не слепой, он видит, что вы приходите каждый день и стоите полдня под дверью. Мне перед ним стыдно. И наконец, я не понимаю, зачем вы всё это делаете? Чего вы добиваетесь, что вам нужно? Это всё просто смешно!       На самом деле Софи понимала, что было нужно Марку. Ей было больно от того, что он так унижается перед ней. Вот он стоит перед ней, такой благородный, с такой мыслью во взгляде — и надрывает голос, нещадно сминает свою видавшую виды шапку, мёрзнет...       — Я прошу прощения, что я так поступаю. Если бы я мог, я приходил бы к тебе домой, я говорил бы с тобой, я бы узнал о тебе всё! Но я не знаю, что мне делать! Мне ничего больше не остаётся, кроме как приходить в эту лавку и смотреть на тебя в надежде, что ты заметишь меня и заговоришь со мной. Если бы у тебя были родители, я бы даже решился познакомиться с ними.       Сохранять ровное дыхание становилось всё тяжелее и тяжелее. Как Софи ни старалась, разговор приобретал совсем не тот оборот, который ей хотелось.       — Хорошо! — ответила она, не то усмехаясь, не то начиная плакать. — Я вижу, вы определились с тем, что вам нужно. И вы, конечно же, не можете иначе! Это очень мило, просто очаровательно! Но я скажу вам одну вещь. Вы меня совсем не знаете. Я не смогу дать вам то, чего вы добиваетесь!       Про себя она добавила: Я вообще не смогу ничего тебе дать.       — Господи, если ты... если вы думаете, что я покушаюсь на вашу честь, то я клянусь моими родителями...       — Не клянитесь ими, я того не стою, — перебила его Софи. — Я бы не оценила свою честь ни на грош. Я знаю, что вам нужно совсем другое, и этого я боюсь намного больше.       Её несколько успокоило то, что он снова обратился к ней на «вы», но его голос оставался таким же мучительно нежным. И это было хуже всего.       — Что заставляет вас думать о себе так плохо?       — Сколько ещё раз я должна вам повторить, что вы меня не знаете? У меня есть причины так думать о себе.       — Я даже не думал о том, чтобы становиться твоим любовником. Я хотел бы стать твоим другом.       — Эти слова созвучны, — горестно возразила Софи.       Она ещё более плотно закуталась в плащ, но её тело дрожало всё сильнее с каждой минутой. Она смотрела в сторону, но не уходила, потому что было уже поздно. Надо было сделать это раньше, ещё у двери лавки, как обычно притвориться, что Марка там нет, не удостоить его ни словом, ни взглядом. Но сейчас уже нельзя было ничего изменить. И зачем она заговорила с ним? Если бы этого разговора не было, ей было бы сейчас намного легче и проще.       Марк не видел из-под её темно-коричневого капюшона почти ничего. Сырой осенний ветер трепал его ткань лишь слегка, и тогда Марк напряжённо следил за её искусанными покрасневшими губами и и побледневшей на холоде щекой. Но даже в этот момент он был поглощён дивной фантазией, поразившей его в самое сердце: улыбающийся рыжеволосый ангел в белых одеждах посреди залитой светом комнаты.       Когда Софи высвободила руку из-под плаща, Марк воспользовался этим и прикоснулся к её пальцам.       — Послушай. Я не верю, что ты не хочешь со мной общаться, потому что если бы ты не хотела, ты бы уже давно ушла. Если ты не хочешь больше меня видеть, то просто скажи мне. Или не говори ничего, просто уходи. Я пойму, если ты захочешь уйти.       Софи была тепло одета, но ей казалось, что она промёрзла насквозь. Она с ужасом понимала, что не сможет уйти, не сможет отказать. Но почему так с ней происходило — в этом она боялась признаться самой себе.       Она медленно подняла глаза, и порыв ветра сорвал капюшон с её головы. Звук собственного сердцебиения застилал ей слух. Она уже почти не могла дышать. Она посмотрела на плотно сжатые губы Марка, на негнущихся ногах сделала шаг ему навстречу, и почти сразу оказалась в его объятиях.       У неё не было сил вырываться из них. И уже не хотелось.       — Софи, — выдохнул Марк, положив свою голову ей на плечо.       То, как он произнёс её имя на английский манер, с ударением на первый слог, заставило Софи улыбнуться. Ей почти сразу стало тепло и уютно. Она неловко обняла его, и её руки при этом не доставали ему даже до плеч.       Она повернулась и посмотрела вверх. Солнце было плотно закрыто облаками. На небе не было ни единого просвета.

***

Нежно светятся его глаза,

И нежные их отблески

Наблюдают за волшебной сменой

Месяцев и времён года.

Нежны его руки, его голос,

Который рассказывает мне о чудесах,

И нежно его присутствие

В сердце моего дома.

Нежный... Нежный... Нежно

Назло всему миру и его страданиям,

Мы нашли приют от жестоких ветров.

Hélène Segara — Douce

      Всё происходило так быстро и естественно, что через несколько дней Софи уже не могла себе представить, что когда-то было иначе. Почти каждый вечер Марк караулил Софи у входа в лавку, и они отправлялись гулять по живописным парижским предместьям. Видя это, мессир Планель хмурился. Он не понимал, что могло заставить такую серьёзную девушку оказать расположение молодому человеку с сомнительным статусом. Но он также не мог не заметить, что Софи стала чаще улыбаться, и поэтому он не решался говорить с ней об этом.       Марк вел себя с ней исключительно вежливо: подавал ей руку, помогал надеть плащ, а при встрече даже делал лёгкий поклон. Софи не знала, как на это реагировать и говорила в ответ неловкое "спасибо", чем вызывала его широкую улыбку.       Марк не позволял себе решительно ничего, что могло бы ее смутить. В тот день он обнял её в первый и последний раз. Он понимал, что Софи, возможно, не была бы против, если бы он это сделал снова, но он намеренно не заходил дальше прикосновения рук.       Булонский лес увядал медленно и пышно. Софи думала, что она уже совершенно изучила его, однако благодаря Марку и их совместным прогулкам он приобрёл для неё совершенно новое значение. Раньше это было самое мрачное место, какое только можно было вообразить — место слёз, боли, криков, страданий, место, куда она приходила, чтобы проводить там бессонные летние ночи, место, где оживали воспоминания о её кровавом прошлом, где по ночам деревья превращались в демонов, готовых сожрать её заживо. На смену этому ужасу пришёл темно-синий потертый камзол Марка, скрывавшийся за ветками, когда он собирал ей букеты из рыжих листьев клёна и дуба. Он просил её снимать эннен, чтобы он мог подобрать листья точно в цвет её волос. Софи охотно снимала капюшон, потом эннен, потом ободок, удерживавший волосы, и всегда при этом добавляла, что она не хочет носить на голове эту страшную тяжёлую штуку. Марк улыбался, прикладывал листья к её голове, и их черенки щекотали ей шею. Сбор этих букетов был очень сложным занятием, потому что без солнечного света волосы девушки казались русыми и мало походили цветом на осенние листья.       Потом они вместе сидели на берегу Сены, той самой её части, которая находится в Булонском лесу. Софи вытягивала из своей прически ленту, прикреплявшую косы к голове, отрезала от неё небольшой кусочек ножом, который она всегда носила с собой и связывала этим кусочком букет из листьев. Марк любовался её длинными косами, спускавшимися ниже талии, и абсолютно серьёзным тоном, не терпящим возражений, говорил, что не видел в своей жизни более красивых волос. Она так же серьёзно и спокойно улыбалась ему в ответ и молча поправляла ленточку на букете. Им обоим нравилось молчать и смотреть на свинцовое небо, отражавшееся в серебристой глади реки.       На обратном пути они говорили. Софи рассказала Марку всё то же самое, что она рассказывала своим друзьям: что она крестьянка, что её родители умерли, и что она приехала в Париж искать работу. О первых неделях своей жизни в Париже она умолчала. Он и не думал искать какой-то подвох в её словах. Он был слишком убеждён в том, что Софи — ангел во плоти, и она не может ему солгать. Он довольствовался её пространными историями о Гите, Жеане Фролло и Пьере Гренгуаре — её трёх единственных друзьях. Но его, видимо, куда больше интересовали не эти истории, а их рассказчица. Софи не раз предлагала Марку устроить совместную встречу, ей хотелось, чтобы все с кем она общается, знали друг друга. Марк отвечал вежливым отказом. Всякий раз, когда они приближались к Двору Чудес и видели кого-то из её друзей, Марк вёл себя холодно и отстранённо и не утруждался даже малейшим разговором с ними. Он словно бы даже сторонился их и старался делать вид, что их не замечает. Софи в конце концов решила, что не стоит настаивать, если он не хочет с ними общаться.       В один из таких вечеров, когда они сидели у реки, Софи робко произнесла, как бы намекая, что Марк может не отвечать ей, если не хочет:       — Ты говорил, что ты из Англии.       — Да, я из Англии, — уставшим голосом повторил он.       После некоторого молчания он заговорил:       — Я ждал, когда ты об этом спросишь. Я очень ценю твоё желание узнать об этом. Я надеюсь, твоё мнение обо мне не изменится после того, как я расскажу тебе мою историю.       — Ты можешь быть уверен, — ответила Софи не раздумывая.       Он убрал маленький листик, зацепившийся за её растрёпанную макушку, и начал свой рассказ.       — Я дворянин. Возможно, по моей речи и манере поведения ты уже и сама это поняла.       Софи действительно совсем не удивилась, услышав это признание.       — Я дворянин, но я не хочу называть свою фамилию, потому что я не знаю, могу ли я сейчас считать себя частью этой семьи. И потом, разве моя фамилия что-то тебе скажет? Конечно, в Англии это известная фамилия, но ты француженка. Даже французские дворяне могут себе позволить не знать все дворянские фамилии враждебной страны. Что уж говорить о крестьянках и горожанках?       Глядя на Софи, он на минуту задумался.       — Я скучаю по Англии, это правда. Там другая погода. Там другие люди, куда как более степенные, вежливые, спокойные — наверное, потому что у нас намного меньше солнца и больше дождей. Там другая природа. Там прекрасные холмистые равнины, там каждая веточка леса дышит волшебством, там дивные озёра и сады! Если бы я мог, я бы увёз тебя туда и показал её красоты, потому что во всей Англии я не видел ни одной девушки, которая была бы вполовину так же красива, как ты!       Софи резко опустила глаза и принялась разглядывать швы на своих перчатках.             Устыдившись своей дерзости, Марк продолжил после некоторого молчания.       — У меня сложные отношения с семьей. Всё началось, когда умерла мать. Кажется, она понимала меня с полуслова. Но все остальные были словно чужими для меня. Моя беда была лишь в том, что я был вынужден жить под одной крышей с людьми, чьи убеждения я не разделял.       Он нашарил рукой какой-то камень и остервенело кинул его в воду. Брызги попали ему на лицо, он поморщился и вытерся шапкой.       — Мой дед был героем битвы при Азенкуре. Пока он был жив, он вспоминал об этой злосчастной бойне каждый божий день. Он говорил, будто покойный король Генрих стоял перед простыми солдатами и читал какую-то вдохновенную речь, достойную пера лучшего поэта, будто англичане сражались так неистово, что зарубали на ходу троих французов одним ударом, потому что на их стороне была правда. Он был крайне старомодным человеком и до конца своих дней верил во все эти рыцарские сказки. Видимо, он не пережил мысли о том, что правда была больше не на нашей стороне. Узнав об Орлеанской деве по имени Жанна, которая побудила подлых (по его мнению) французов вернуть свои земли, да ещё и короновать этого выскочку Карла, он слёг от удара и умер через несколько дней.       Его смерть была большой трагедией для моего отца. Он был тогда ещё совсем ребёнком. А меня даже ещё не было на свете. Я знаю о своём дедушке только понаслышке, и я этому крайне рад. Боюсь, я не смог бы находиться с ним в одной комнате дольше минуты.       Вдруг Марк посмотрел на Софи и спохватился.       — Я совсем не подумал, что ты, наверное, ничего не знаешь об этих событиях. Я дворянин, я знаю об этом с малых лет и в подробностях. Но тебя наверняка не учили истории.       — Не переживай об этом, — возразила Софи, вздыхая. — Я думаю, мне не понадобится знание истории, чтобы понять, почему тебе больно об этом говорить. Продолжай, пожалуйста.       — Хорошо, если тебя это не смущает, я продолжу. Я говорил тебе, что не знал моего деда. Возможно, он был безумен, я не могу говорить об этом наверняка. Но если мой дед был безумен, то я уверен, что мой отец во сто крат безумнее его! Он перенял всё, во что верил мой дед — разве что кроме рыцарского кодекса — и с крайним неистовством вбивал это в наши с братом головы. Он говорил, что французы бесчестные люди, что право на французскую корону до сих пор принадлежит Англии, и что мы обязаны его отвоевать, что деву Жанну следовало бы казнить куда более жестоким способом, ибо только ведьма могла стать предводительницей недостойных людей в их недостойном деле. Он мечтал, что когда-нибудь мы с братом станем великими воинами и точно так же как дед прославим нашу фамилию в грандиозной битве. Но его мечтам не суждено было сбыться.       Я был поздним ребенком в семье. Моя старший брат родился намного раньше меня, и у отца тогда ещё было много сил на его воспитание. Он слепил его по своему образу и подобию. Но меня воспитала мать. Ей, как и многим женщинам, не было дела до мужских разборок. Я вырос мягким, нерешительным, сражаться мне совершенно не хотелось. Я учился военному искусству по желанию отца, но без особого старания. Я мечтал, что никогда в жизни мне не придётся применять моё умение драться на мечах. Тем более что война с французами была завершена ещё до моего рождения, а несколько лет назад наша страна снова попыталась подмять под себя французскую корону — и вполне успешно. В Англии сейчас идёт война между Ланкастерами и Йорками. К тому моменту, когда я возмужал и вырос, в этой войне наступило затишье, но я жил в постоянном страхе, что однажды мне придётся взять в руки оружие и убивать людей ради того, чтобы одна из этих династий захватила трон. Я изо всех сил старался не спорить ни с отцом, ни с братом, но у меня было ощущение, что они презирают меня просто за то, какой я есть. То, что я не хочу заниматься военным делом, было написано на моём лице. Мне не нужно было ничего говорить, чтобы они это понимали.       Чем старше я становился, тем более натянутыми делались мои отношения с ними двумя. Моя мать уравновешивала это напряжение. Но в прошлом году её не стало.       Он закрыл лицо руками и тяжело вздохнул. Софи нерешительно протянула руку к его плечу, желая его утешить. Он это почувствовал и сжал её руку в своих ладонях.       — Когда она умерла, я остался один на один с ними. Я честно признаюсь, что никогда их не видел в бою, но думаю, что они были бы похожи на машины для убийства. Они одержимы войной. Могила моей матери ещё не поросла травой, а они уже начали уговаривать меня продолжить обучение военному делу.       Я не знал, что мне делать. Я наблюдал за ними. Я думал, что, может быть, я смогу придумать какой-то план, чтобы и волки были сыты, и овцы остались целы. Но в какой-то момент я застал их двоих во время тренировки. Я видел, с какой любовью мой отец смотрит на моего брата. Он его боготворил. Он видел в нём продолжение своего тела, часть себя и своей личности, осуществление всех своих чаяний и мечтаний. Он говорил, что если бы дедушка был жив, он бы гордился моим братом.       И тогда я словно бы прозрел. Я понял, что мой отец никогда меня не полюбит, потому что я никогда не смогу быть таким, как мой старший брат. Я разругался с ними в пух и прах, бросил всё и назло им уехал в ту самую страну, которую они ненавидели всем сердцем.       Он умолк и перевёл свой взгляд на Софи, как бы ожидая ответа.       — Должно быть, ты осуждаешь меня?       Софи хранила молчание.       — Мне было некому рассказать эту историю в этой стране. Ты первая узнала это всё. Конечно, я взял какое-то количество денег, чтобы выжить. Я старался экономить, но я давно уже живу как бродяга, перебиваясь мелкими заработками. Я жил как во тьме, не зная, что будет со мной дальше и есть ли какая-то цель у моего добровольного изгнания. Но когда я встретил тебя, я понял, что это всё было не зря.       Он улыбнулся, нежно сжимая руку Софи.       — Скажи мне, что ты меня не осуждаешь. Я не переживу, если ты не поддержишь меня.       — Я не осуждаю тебя, — ответила Софи, отводя глаза.