Кто такая Софи?

Следуй своему здравому смыслу,

Ты не сможешь вечно прятаться за этой сказкой.

Только открыв всю правду, мы сможем разоблачить

Это змеиное логово раз и навсегда.

 

Вечное молчание — это крик о правосудии,

Но прощение нельзя купить,

Как и возможность забыть об этом.

 

Epica — Cry for the Moon

 

Я сидела в постели, не в силах заснуть,

Я плакала и говорила: «Они идут за мной»,

И я пыталась скрыть эти секреты глубоко внутри,

Но мой разум словно поражён смертельной болезнью.

 

Я куда больше, чем эта плоть,

Я холоднее, чем этот дом,

Я ужаснее моих демонов,

Я больше, чем этот скелет.

 

Дети кричали: «Перестань, ты пугаешь нас»,

Но я не могла справиться с этой жуткой силой.

Да, чёрт возьми, вам стоило бы меня бояться,

Потому что вы не знаете, кто здесь главный.

 

Halsey — Control

  Наступило воскресенье — тот самый день, когда мессир Планель традиционно закрывал лавку уже в три часа дня. Софи он отпускал даже ещё раньше, несмотря на все её слова, что она совсем не устала, что она не хочет сидеть без дела, и что она лучше бы поработала ещё немного. Но именно в этот самый день Софи вышла из лавки ровно в три часа, потому что у неё были планы на вечер. Бодро шагая по улице Сен-Жак на Университетской стороне, она постоянно подгоняла двух молодых людей, которые вместе тащили большую корзину. — Мессир Жеан, сдаётся мне, наше знакомство происходит каким-то совершенно неподобающим образом! — Я вообще удивляюсь, как я на это согласился? Я собирался навестить моего брата архидьякона, потому что мне нужны деньги! Будет ли мне хоть какая-то выгода от этой встречи, черт побери? Или это очередные женские уловки? — Мессир Жеан, зачем же вы ругаетесь при мадемуазель Софи? — Ха! Пьер Гренгуар, я ругаюсь при всех девушках! А при Софи мне позволено ругаться даже больше, чем обычно, потому что она моя подруга, дьявол меня раздери! Если бы я вдруг стал самым большим занудой во всём Париже — что, конечно, невозможно, потому что таковым уже является мой братец — и если бы я вдруг захотел сосчитать, сколько раз я жаловался ей на моего достопочтенного братца, то мне не хватило бы на это и целого дня! Я бы поклялся моим кошельком, если бы в нём была хоть одна монета, что я не понимаю, как вы добровольно согласились стать его учеником, да ещё и терпели его на протяжении стольких лет! — Мессир Жеан, клянусь душой, я многим обязан вашему брату. Я согласен, что он бывает довольно строг и требователен, однако это всё только ради нашего с вами благополучия. — Да плевать я хотел на такое благополучие! Пускай остаётся самым большим занудой Парижа, если ему так угодно! Но зачем же других делать похожими на себя? Вот этого я никак не понимаю. Миром и так правят зануды, этого вполне достаточно, с этим ещё можно смириться. Но черт меня подери, если таких зануд станет слишком много, то не будет на свете ничего хорошего: ни кабаков, ни вина, ни игры в кости, ни публичных девок! Какой же тоскливой станет тогда жизнь! Мэтр Пьер! Я воплощение самого Бахуса на этой грешной земле! Как же несчастлив мой братец, что он этого не понимает и хочет сделать меня таким же как он! — Мэтр Пьер, вы знаете, Жеан сказал мне, что он сегодня не выпил ни капли вина. Но сдаётся мне, он меня обманул. Что вы думаете об этом? — Мадемуазель Софи, право слово, я тоже начинаю в этом сомневаться. Ваш приятель как-то слишком возбуждён. Жеан насупился и толкнул Пьера с такой силой, что тот чуть не упал. — Я уже десять раз повторил, что у меня кончились деньги, и я собирался сегодня навестить моего братца! Я бы с превеликим удовольствием пропустил стаканчик-другой, но ведь у меня не осталось ни единого су, дьявол вас побери, мэтр Пьер! На что я, по-вашему, купил бы вина, а? На что, я вас спрашиваю? Клянусь чёртом, вам лучше со мной не шутить, если вы хоть немного уважаете моего брата! Пьер даже съежился и закрылся руками, словно бы ожидая удара. — Мессир Жеан, не горячитесь так, прошу вас! На кого вам действительно стоит злиться, так это на мадемуазель Софи. Это она захотела, чтобы вы сегодня оставили все свои дела и присоединились к ней. Софи скривилась. — Мэтр Пьер, с вашей стороны очень любезно переложить всю вину на меня. Но я хотела бы напомнить Жеану, что я предупредила его заранее, и у него было сегодня очень много времени, чтобы навестить брата и попросить у него денег. Это во-первых. Во-вторых, в этой корзине много еды и вина, никто не останется голодным. В-третьих, если ты, Жеан, считаешь меня своей подругой, то почему ты отказываешь мне в удовольствии собрать всех моих друзей вместе? Жеан виновато запыхтел: корзина была довольно тяжёлой даже для двоих. Но мысль о вине заставила его промолчать. Софи едва заметно улыбнулась и продолжила: — Честно признаюсь, я искренне удивлена! Как так получилось, что вы двое не знали друг друга до настоящего момента? Ведь вы оба часто видели архидьякона Жозасского на протяжении последних десяти лет. То, что вы ни разу не пересеклись — это даже подозрительно! — Ха, я совсем не удивлюсь, что это очередные проделки моего занудного братца! — закричал Жеан. — Может, он очень не хотел, чтобы все, кем он командует, объединились против него! Гренгуар покачал головой. — Нет, мессир Жеан, думаю, дело в другом. На самом деле я уже очень давно не видел мэтра Клода Фролло. Несколько лет назад я выразил желание закончить своё обучение, и с тех пор я даже не имел возможности с ним пообщаться. Он очень занятой человек. Я думаю, как раз последние несколько лет вы, Жеан, начали просить у брата деньги намного чаще, чем раньше, но я с того момента уже никак не мог вас увидеть. — А вот это уже больше похоже на правду, — протянула Софи. — Но почему же вы вдруг перестали учиться у него? — Это сложно объяснить, — вздохнул Гренгуар. — Мне в какой-то момент показалось, что я уже знаю всё, что мне необходимо знать. Отец Клод, конечно, хотел передать мне вообще все свои знания, но мне это точно не было нужно. Зачем же поэту герметика? — Я не знаю, — покачала головой Софи. — Исходя из того, что я знаю об этом человеке, он точно не был доволен вашим решением. — Да, мадемуазель Софи. Увы, вы совершенно правы! Софи внимательно посмотрела на Жеана и Гренгуара. — Мне кажется, я не могу даже просить вас об этом, но если так получилось, что двое моих друзей так близко знают архидьякона Жозасского, то может быть, однажды и я смогу познакомиться с ним? Не думайте, что я настаиваю на этом или что мне что-то нужно от него. Я понимаю, что его знакомство со мной не сделает чести ни ему, ни вам. Но поскольку этот человек имеет большое значение в вашей жизни, то я могла бы однажды чем-то вам помочь, если бы я знала его лично. Жеан захохотал, схватившись за живот. Пьеру Гренгуару даже пришлось остановиться, потому что он не смог бы донести корзину в одиночку. — Ха! Познакомить тебя и моего братца! Ха-ха-ха! Это даже слишком смешно! Софи, даже если бы твоё положение позволяло мне сделать это, я бы всё равно ни за что не захотел тебя с ним познакомить. Мой братец ненавидит женщин. Порой мне кажется, он ненавидит вообще всех людей. Даже не знаю, что из этого хуже, черт возьми! Никто по доброй воле не станет с ним общаться, потому что у него в голове одни только нравоучения и пустые бутылки! Виновато посмотрев на Софи, Пьер сказал: — Я не могу согласиться с мессиром Жеаном касательно моего учителя, но боюсь, я тоже не смог бы это сделать. Я слишком давно его не видел, и его вряд ли заинтересуют люди, с которыми я сейчас общаюсь. — Ну что ж, я не настаиваю, — холодно ответила Софи. — Я не знаю, насколько вы оба правы насчет Клода Фролло, но видимо, в этом и правда нет необходимости. — Пуп дьявола, наконец-то мы пришли! Надеюсь, сегодня больше не придётся обсуждать моего сумасшедшего братца! Я хочу напиться и наесться как римский император! Гренгуар улыбнулся. — Не уверен, что у нас получится повторить размах пиров Гелиогабала, но я точно помню, что пироги Софи очень вкусные! Он посмотрел на Софи, та попыталась ему улыбнуться. Их троих встретили торопливые шаги на лестнице и беспокойные крики. Это была Гита. — Софи, я так устала тебя ждать! Почему так долго? — Мы пришли бы намного быстрее, если бы Жеан не останавливался так часто, чтобы посмеяться над своими же шутками. — А где Марк? Он спрятался за вашими спинами? Задорно прищурив глаза, Гита оббежала Жеана, Пьера, свою подругу и корзину несколько раз, но Марка не нашла. — Я пыталась его уговорить, — еле слышно выдохнула Софи, выворачивая кисти рук и выкручивая пальцы. Слова давались ей с трудом. — Он не хочет даже слышать об этом. — А кто такой этот Марк и почему он так интересует вас? — произнёс Жеан, доставая бутылку из корзины. — Надеюсь, он не выпьёт всё моё вино, иначе ему несдобровать! Вместо ответа Софи и Гита молча поднялись по лестнице. — Вельзевул меня побери! Подождите меня! В конце концов, вы пришли в мою берлогу! Он толкнул Пьера Гренгуара, и они вместе потащили корзину по скрипучим деревянным ступеням. — Вы знаете, мессир Жеан, — проговорил Гренгуар, тяжело дыша, — если этот Марк не захотел ничего узнать о нас, то и нам незачем пытаться что-то узнать о нём. — Чёрт возьми, в кои-то веки я с вами согласен! Уверен, нас ждёт знатная попойка! Наверху Гита весело звенела браслетами, пока Софи разводила огонь. Увидев молодых людей с корзиной, она принялась изучать её содержимое. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть! Всего шесть бутылок? На четверых маловато. А, ну ты же не пьёшь вино. Тогда нам на троих хватит. Мой любимый сыр из козьего молока! О, булочки с медом, ещё теплые! Это пирог с капустой, это пирог со свининой, это с бобами, это с репой. Это сидр? Понятно, это будет пить только Софи. Тут ещё и яблоки! Ого, что это такое? Я никогда не видела такого! Гренгуар и Жеан с авторитетным видом наклонились к корзине. — Мадемуазель Гита, это дыня, — улыбнулся Гренгуар. — Она сладкая и сочная. Где вы достали её, мадемуазель Софи? Гита нахмурилась и ткнула пальцем прямо в грудь Гренгуару. — Так, я терплю тебя здесь только из-за Софи! Так что помалкивай. Софи, где ты достала это? — Мессир Планель мне передал. — А у него откуда? — не унималась Гита. — Я не знаю, — отрывисто ответила Софи. — Я его не спрашиваю о том, где он бывает и откуда он берёт такое. Отойди уже от корзины, нам надо выложить всё на стол. Жеан, у тебя ведь есть кружки? — О, разумеется! Без них никуда! Через несколько минут стол уже ломился от разнообразной еды: дыня, сыр и пироги были аккуратно разрезаны, вино и сидр откупорены. Все, кроме Софи, смотрели на этот пир жадными голодными глазами. Жеан уже едва сдерживался, чтобы не выпить, рука Пьера потянулась к пирогу с мясом. Гита ударила его по пальцам и окинула укоризненным взглядом. — Думаешь, я забыла, как ты отобрал у Софи пирог со свининой? Ты не притронешься к еде раньше неё, уж я за этим прослежу! — Гита, не ругай его так, я всё равно не буду есть этот пирог. Только не перебивайте, пожалуйста, я хочу кое-что сказать. Она обвела своих друзей  неловким взглядом, неуверенно дёрнула плечами и словно бы заставила себя улыбнуться. — Я... Я не знаю, как мне выразить словами то, что я чувствую. Наверное, вы меня не поймёте, но я очень рада, что... что вы общаетесь со мной и что вы пришли сегодня сюда. Я не знаю, как мне вас отблагодарить. У меня ничего нет кроме этой еды. Спасибо вам. Гита улыбнулась до ушей, Гренгуар с набитым ртом пробормотал что-то нечленораздельное, но их обоих прервал внезапный оглушительный стук в дверь. Подул такой сильный ветер, что ставни распахнулись и начали ходить ходуном, издавая ужасный скрип. Софи встала, выглянула в окно, и её ничем не закреплённые на голове косы тут же упали ей на плечи. — Мадемуазель Софи, вы кого-то ждёте? — проговорил Гренгуар, наконец прожевав пирог. Софи нахмурилась и покачала головой. — Кроме вас я звала только Марка, но он не захотел придти. И я ему не сообщала место нашей встречи. — Черт возьми, неужто братец решил навестить меня? — рассмеялся Жеан, залпом опустошив стакан вина. — Вот умора была бы! Хотя я ничем не провинился за последнюю неделю. Нет, это не может быть он! А мои друзья не стали бы так тарабанить в дверь, они заходят сюда как к себе домой. Дьявол! Ветер такая штука, что если уж он подул, то его никак не остановить! Даже здесь он нас настигает! Стук не прекращался ни на мгновение. Софи оставила бесплодные попытки закрыть ставни и на негнущихся ногах спустилась по лестнице, прислушиваясь к завыванию ветра. — Мадемуазель Софи, подождите меня! Вдруг это разбойники? — закричал Пьер, догоняя её. — Мессир Жеан, мне думается, что вам тоже надо подойти к двери: всё-таки вы здесь хозяин! Наконец оказавшись перед дверью, Софи впервые с того самого августовского дня ощутила безотчётный страх. Взявшись за ручку, она с трудом нашла в себе силы толкнуть её. В дверном проёме никого не оказалось. Тогда она сделала шаг вперёд, и тут же чья-то рука всучила ей свиток, скреплённый вислой восковой печатью кроваво-красного цвета. Незнакомец тут же исчез. Софи даже не успела опомниться. Дрожащими руками она поднесла свиток к глазам и увидела на печати три пятилистника. Лихорадочно оглянувшись по сторонам, она побежала в ту сторону, откуда, как ей казалось, пришёл этот человек. — Стойте! — отчаянно закричала она. — Заберите это! Я ни от кого не принимаю писем, мне это не нужно! Но догнать его было уже невозможно. Она стояла, с трудом удерживая равновесие, словно бы ей выстрелили в спину. Ветер безжалостно трепал её косы, и тонкие ленточки на их концах колебались в воздухе, вторя движениям её тела. Возможно, она упала бы, если бы к ней не подбежали Жеан и Пьер. Она не помнила, как дошла до порога, как поднялась по лестнице, как её усадили за стол. Она не слышала и не видела ничего и никого. Она впала в оцепенение. Она почти физически ощущала, как кровавая печать на свитке обжигает ей руки. В комнате воцарилось гнетущее молчание. Софи не хотела открывать это письмо. Она бы с радостью снова оказалась у стены кладбища Невинных на грани жизни и смерти, снова прожила бы тот ужасный месяц, когда она вставала с кровати только для того, чтобы провести ночь в холодном Булонском лесу, она бы снова изрезала себе все руки бутылочным стеклом — только бы иметь возможность не открывать это письмо, даже не прикасаться к нему, уничтожить его, притвориться, что его не было. Но это было невозможно. Она смутно догадывалась о содержании этого письма, но предположения эти так ужасали её, что она не решалась озвучить их даже мысленно. Дрожащими руками она размотала шнурок и развернула послание, стараясь не прикасаться к печати. Лист пергамента сначала показался ей пустым, но когда она разгладила его правый нижний угол, то заметила несколько букв, написанных аккуратным выверенным почерком, с сильным нажимом. Заглавные буквы отличались особой изысканностью и за одну только форму могли бы поспорить красотой с буквицами самых роскошных часословов. E. de G. Всего четыре буквы. Руки Софи опустились, пальцы разжались, свиток упал прямо на тарелку с сыром. Она всё ещё смотрела перед собой немигающим взглядом, но глаза её расширились до такой степени, словно бы она увидела ангела смерти. Она почти перестала дышать, её лицо и губы заметно побледнели. — Софи, что с тобой? — робко пробормотала Гита. — Что тебя так напугало? Софи даже не повернулась в её сторону, уже не говоря о том, чтобы ответить. Друзья приподнялись, чтобы посмотреть на этот злополучный свиток и попытаться утешить её, но в этот самый момент произошло то, что заставило их содрогнуться от ужаса: из глаз Софи потекли кровавые слёзы. Гита раскрыла рот в безмолвном крике и попятилась к стене, съежившись и закрываясь руками; Жеан подавился вином, медленно, не глядя, поставил стакан и помахал ладонью перед лицом Софи — но она его не видела; Гренгуар оглядывался то на Софи, то на Гиту, не в силах сдвинуться с места, не зная, куда ему податься. Все трое обратились в слух и зрение, напряжённо выжидая, что же сделает Софи. Все трое смотрели на неё, но она не смотрела ни на кого из них и, казалось, не видела перед собой решительно ничего. Тяжёлые багровые капли сорвались с подбородка Софи и упали на свиток. В этой оглушительной тишине был слишком хорошо слышен звук их падения. Она прикоснулась к щеке, поднесла окровавленную ладонь к глазам и долго смотрела на неё отупевшим взглядом. Несколько раз моргнув, от чего её веки и глаза подёрнулись кровавой плёнкой, она собралась было встать, опершись о стол, но не сделав и пары шагов, она рухнула на пол. Жеан и Пьер готовились к худшему, но обморок Софи заставил их почувствовать, что она не представляет опасности. Её руки были ледяными, но она ещё дышала. Гита же нашла в себе силы только на истошный крик: — Спасите меня от неё! Она монстр! Вампир! Мне страшно! Заходясь рыданиями, она завыла так громко, что заглушила порывы ветра, доносившиеся с улицы. — Гита, ты идиотка! — заорал Жеан, вскочив из-за стола. — Она потеряла сознание, она ничего нам не сделает. — Откуда ты знаешь? — всхлипнула цыганка. — Может, она притворяется. Вот увидите, сейчас она набросится на нас, чтобы выпить нашу кровь! — Мадемуазель Гита, мне кажется, вы не знаете, как выглядят настоящие вампиры, — деликатно уточнил Пьер. — Кровь у них течёт не из глаз, а изо рта, глаза светятся в темноте, а зубы острые, как у волка. — Я боюсь! Мне страшно! — не унималась Гита. — И с тобой я вообще не разговариваю! Пьер с сожалением посмотрел на неё и вздохнул. — К чёрту все эти особые приметы! — проворчал Жеан. — У этой Гиты память дырявая точь-в-точь как мои карманы! Была бы она хоть немного умнее, тогда бы вспомнила, что три месяца назад Софи сильно поранила себе руки и потеряла много крови, однако же ни на кого из нас она не накинулась. А вампир на её месте непременно бы так сделал! Чёрт с ней, она только больше испугается, если мы попытаемся с ней заговорить. Нам надо перенести Софи на кровать. Чтоб меня сварили в адском котле! Глядите, Пьер! У неё всё ещё течет кровь из глаз! Нам в самом деле надо сделать это поскорее, не то тут скоро будет большая лужа, и мои приятели подумают, что я кого-то укокошил! Вот умора-то будет! Скоро Софи оказалась на кровати в соседней комнате. Под голову ей положили какое-то тряпьё, чтобы не испачкать подушку, но к счастью, слезы из глаз прекратились. Молодые люди ещё немного побаивались её и поэтому  вернулись к столу. Всё осталось как было: тарелка с сыром, яблоки, четыре пирога, едва пригубленные бутылки вина, румяные булочки с мёдом и ярко-жёлтая дыня. Но аппетита уже не было ни у кого. Небрежно брошенное письмо сохранило на себе отпечатки окровавленных рук. — Пьер, вы, кажется, умнее меня, потому что вы внимательно слушали рассказы моего братца. Что это такое было, по-вашему? — Клянусь душой, я и сам хотел бы знать. Но мне никогда не доводилось видеть такое. Бог уберёг. — А я готов поклясться дьяволом, что мне крайне интересно, что это такое с ней! Но чёрт возьми, самое интересное даже не это! Жеан взял в руки пергамент, и они вместе с Пьером внимательно рассмотрели полностью пустой лист. Потом взгляд их упал на небольшую пометку в правом нижнем углу. — И что же это может значить? — пробормотал Пьер, почесав затылок. — Какой смысл отправлять письмо, в котором всего четыре буквы? И что вообще означают эти буквы? — В том-то и дело Пьер, что эти буквы могут означать решительно всё, что угодно! Это может быть чьё-то имя, или какая-то просьба, или даже заклинание на древнееврейском, знанием которого так любит хвастаться мой братец! Нам даже нет смысла пытаться угадать. Важно совсем другое: если Софи так сильно испугалась, увидев это послание, то она поняла его значение! Дьявол, да ведь она испугалась даже до того, как она его открыла! Из этого следует только одно: она сразу же поняла, кто мог отправить ей это послание! — Но мессир Жеан, тут всё же что-то не сходится. Если она знает отправителя, то почему она его так пугается? — Ха! Моё долгое знакомство с братцем не мешает мне иногда его побаиваться. Только не говорите, что вы его не боитесь, — с этими словами Жеан довольно приосанился. — Вы правы, вашего брата нельзя не бояться. Ведь говорится же в Библии: Бойся Господа Бога нашего Иисуса Христа! Жеан улыбнулся хитрой кошачьей улыбкой. — Вот об этом я и говорю! Пьер, ведь вы так долго учились у него! Вы должны превосходить меня по части ума. Но кажется, по части сообразительности вы ничем не лучше Гиты! — С этими словами Жеан шутливо толкнул Пьера в грудь. — Софи уверяла нас, что ей нечего рассказать о её прошлом. Но то, что произошло сегодня, заставляет меня думать об обратном! Я даже больше скажу: тут явно пахнет чертовщиной, мой дорогой друг! Клянусь всеми чертями в аду, это интереснее, чем все попойки, на которых мне приходилось бывать! Мой братец крайне заинтересовался бы этим! Я рассказал бы ему всю эту историю только ради любопытства взглянуть на его испуганное лицо! Он настолько умён, что наверняка бы нашёл этому всему объяснение! — Я не могу разделить ваш восторг по этому поводу. А что если для Софи дело кончится следствием и судом? В конце концов, ваш брат постоянно присутствует на заседаниях духовного суда. Он может увидеть преступление даже там, где его нет. — Да ладно вам! — захохотал Жеан. — Это была всего лишь шутка, не пугайтесь так. Где там наша хорошенькая глупенькая цыганочка? Нашей Софи не помешало бы умыть лицо. Мой брат — самый благочестивый священник во всём Париже! Он ужаснётся, если узнаёт, скольких женщин я осчастливил, но сегодня я могу сделать исключение и из любви к нему не трогать нашу подругу. — Где вы? — раздался жалобный голос Гиты с лестницы. — Я боюсь, что она меня укусит! Подойдите ко мне! — Подойди сама, мы её связали, ничего не случится! — закричал в ответ Жеан, тут же приложив палец к губам и глядя на Гренгуара. — Мы стоим у стола, подойди к нам. — А она где? — Твоя подружка в соседней комнате. Я нарисовал вокруг неё защитный круг, который она не сможет преодолеть! Жеан едва сдерживал смех. Из-за перил показались сначала кудрявая макушка Гиты, потом лоб, потом глаза, потом вся её голова. Она поднималась медленно, ступенька за ступенькой, исследуя комнату, и своими движениями очень походила на испуганного кролика. — Вы мне обещаете, что она меня не съест? Жеан приложил руку к сердцу. — Моя прекрасная подруга Гита, я клянусь вам в этом! Я скажу даже больше: она в некотором роде нуждается в вашей помощи. Ей нужно умыть лицо и руки, а мы, уважая её честь, не решаемся к ней прикоснуться. Зато вам, как девушке, вполне позволительно это сделать. Вот вам тряпка, на улице стоит бочка с дождевой водой. Ведь вы сделаете это? Гита надула губки, готовясь заплакать, но лица молодых людей дали ей понять, что её слёзы на них уже не подействуют. Жеан и Пьер почти заставили её пройти в комнату, где лежала Софи. Гита опустилась на колени и стала вытирать кровь с её лица, стараясь прикасаться к её коже только через ткань. Присутствие Жеана и Пьера немного успокоило её. Софи начала приходить в сознание от этих прикосновений. Гита уже почти не боялась и даже начала смотреть куда-то в сторону. Она не заметила, как глаза Софи открылись, она не почувствовала на себе её ужасного взгляда, но она не смогла не закричать, когда Софи схватила её за запястье своей ледяной рукой. — Отпусти меня, — застонала Гита, пытаясь высвободиться. Она пыталась разжать пальцы Софи, но это, казалось, было невозможно. Её рука больше походила на закоченевшую руку мертвеца. Гита начала задыхаться, из её глаз ручьём полились слёзы. Она вдруг впала в совершенно истерическое состояние и начала кусать руку Софи, отбиваться от неё своим маленьким кулачком, тянуть её на себя, надеясь вырваться. — Зачем ты это делаешь? Мне страшно! Пожалуйста, отпусти меня, я не хочу это видеть! — Гита, кончай с этим, это совсем не смешно, — недовольно выдохнул Жеан. — Что ты там такое увидела? — Не скажу! Не скажу! Я не могу сказать вам, что я увидела! Не хочу говорить! — закричала Гита, потирая опухшую руку. Софи тем временем привстала с постели. Она была смертельно бледна, губы её побелели, она смотрела на своих друзей исподлобья, словно бы она их не узнавала. Она действительно походила на вампира. — Не трогайте её! — прошептала цыганка. — Если вы к ней прикоснётесь, она вас убьёт! — Ну, это уж совсем глупости! — фыркнул Жеан. — Тебя же она не убила! Я сейчас специально подойду к ней и возьму её за руку, чтобы показать тебе, что со мной ничего не случится. — Ради вас я готов сделать то же самое, — улыбнулся Пьер Гренгуар. Они одновременно подошли к кровати и сели по обе стороны от девушки. Софи выглядела ужасающе, однако Жеан в принципе ничего не боялся. Для него это был лишь повод показать свою храбрость. Он стойко выдержал её тяжёлый взгляд и уверенно взял её за руку. Гренгуар сделал то же самое. Расширенные зрачки Софи затянули их двоих подобно болоту. Жеан внезапно ощутил себя маленьким ребёнком, туго запелёнутым. Было пусто и холодно. Хотелось звать на помощь, хотелось есть, пить, но больше всего не хотелось оставаться одному. Он истошно кричал, плакал, он хотел встать, заговорить, убежать, но не мог. Повернув голову, он увидел своих родителей сквозь оградку деревянной кроватки. Они выглядели совсем не так, как обычно. Их лица и тела были обезображены. Он закричал изо всех сил, надеясь, что они спят, что они ещё могут проснуться, если закричать как можно громче, но они не вставали. От мысли о том, что они его не слышат, становилось невыносимо больно и страшно. Происходящее казалось до жути реальным. Какая-то часть сознания Жеана, ещё не поглощённая этим видением, подсказала ему, что вот-вот должен подойти его старший брат и вытащить его из этого ада. Но брат всё никак не приходил. Его крики начали срываться на хрип, лёгкие наполнились тошнотворным сладковатым запахом разложения, он задыхался. Этому кошмару не было конца. Детская кроватка начала казаться ему оградой его могилы, а потолок — крышкой гроба. Ощущение беспомощности было равносильно смерти. Пьер увидел Париж таким, каким он его помнил — полуразрушенным, пыльным, пустым и молчаливым. Он был тогда так мал ростом, что едва доставал макушкой до бочки с водой. По улицам ходили злые люди с копьями, пиками, мечами, луками и стрелами. Правильнее было сказать, что они рыскали, как ищейки, потому что им было мало того, что все вокруг их боялись. Выглядывая из-за угла, Пьер различал на кафтанах этих людей черных и красных зверей с разинутыми пастями, огромными когтистыми лапами, длинной шерстью и не менее длинными языками. Эти звери больше походили на застывших демонов, которых ему доводилось видеть на фасадах церквей. Эта фантасмагория казалась даже ужаснее его воспоминаний, потому что звери двигались, подтягивали и заново выпускали когти, клацали зубами, двигали языками. Он забился в угол и старался не дышать, теша себя надеждой, что если он их не видит, то и они его не увидят. Но люди с оружием осмотрели все дома на его улице, и оставался последний дом. Он смотрел на свои маленькие руки, худые ноги, слушал их шаги и изо всех сил старался не заплакать. Последние несколько месяцев он жил в ощущении этого страха, оно стало родным для него, но сейчас ему было особенно страшно, страшно до одури, до дрожи в коленках. Он изо всех сил старался подавить этот страх, потому что его отец говорил ему, что он почти мужчина, а мужчине никак нельзя плакать. Хотелось оглянуться — он знал, что где-то там, внутри дома, осталась его мать, но она строго приказала ему не сходить с места. Шаги становились всё громче и громче. Звук выломанной двери заставил маленького Пьера содрогнуться. Он не выдержал и обернулся. Несколько людей с красными зверями на кафтанах направили оружие на его мать. Она дрожала всем телом, махала руками, что-то говорила, убеждала, но им было всё равно. Посмотрев в их глаза, Пьер ощутил непередаваемый ужас. Он завыл от страха, он забыл уверения матери, её приказ молчать и не выдавать себя, потому что терпеть это всё было невыносимо. Ему не хотелось ничего понимать, ему не хотелось думать, хотелось только плакать, плакать, пока не кончатся слёзы, пока не лопнет голова от боли. Помутнённым взглядом он видел, как его мать насадили на огромную пику и скинули, будто дохлую рыбу. Её пустые немигающие глаза смотрели в потолок, изо рта текла кровь. Пьер понимал, что она мертва, потому что неделю назад, когда их улицу обходили люди с черными зверями на кафтанах, они оставили его отца раскачиваться в петле с переломанной шеей, и мама объяснила ему, что их отец больше не сможет ни писать, ни говорить. Виселица до сих пор стояла прямо во дворе их дома. Глядя на неё, мальчик подумал, что и он тоже умер, потому что он не знал, как ему жить дальше. Всё закончилось так же внезапно, как и началось, когда Гита вырвала руки Жеана и Пьера из смертельной хватки Софи. Она до сих пор не могла перестать плакать. — Я же сказала вам, что если вы прикоснётесь к ней, она вас убьёт! Почему вы меня не слушаете, ну почему?! Я знала, я всегда знала, что она вампир, она сумасшедшая, но меня никто никогда не слушает! Она потащила Жеана и Пьера прочь из комнаты с невероятной для девушки силой. Но тут случилось то, чего друзья никак не могли ожидать: Софи вскочила с постели и побежала вслед за Гитой. Она вновь походила на обычного живого человека, её взгляд стал осмысленным, в глазах читались сожаление и боль. — Гита, постой! — застонала Софи. — Зачем ты уходишь? Гита, что ты увидела, ответь мне? Скажи мне, я сделала тебе больно? Гита, только не молчи, ради Бога, я умоляю тебя, Гита! Гита, пожалуйста, ответь! Она была вся в слезах, она заламывала руки, она цеплялась то за руку Пьера, то за кафтан Жеана, надеясь их задержать, но Гита была непреклонна. — Не трогай меня! — закричала она, выставляя свою руку вперёд. — Не трогай нас! Я боюсь тебя, я не хочу тебя видеть! Она захлопнула дверь прямо перед носом Софи и придвинула к ней две скамейки. Вытирая слёзы рукавом, она побежала вниз по лестнице, чуть не упав, и скрылась за дверью. Жеан плюнул себе в шапку и смачно выругался. — После такого мне и шести бутылок вина будет маловато! Что это, чёрт возьми, было? Что нам с этим делать? И где, дьявол меня побери, это чёртово письмо? — проворчал он, окинув взглядом стол с едой. — Этой истории не хватало только украденного письма, чтобы стать совсем загадочной! Он залпом выпил бутылку и тут же взял следующую. — Одну рыдающую женщину я ещё могу стерпеть, но две рыдающие женщины — это слишком! — Я полностью с вами согласен, — вздохнул Гренгуар, тоже опустошив бутылку. Про себя он подумал, что если он увидел только что самый страшный момент своей жизни, то он очень хотел бы знать, что увидела Гита. Слушая плач Софи, доносившийся до них сквозь стену, он взял медовую булочку, откусил, прожевал и вдруг сказал: — Вы знаете, то, что мы сейчас увидели — это, конечно, неприятно, но когда она дотронулась до меня только что, я ничего не почувствовал. Мне хочется верить, что она не так опасна, как представляется Гите. Она не стала бы так убиваться, если бы делала это сознательно. — Дьявол их разберёт, этих женщин! Как же хорошо, что у нас тут есть вино! Иначе я бы точно тронулся умом! Вторая бутылка в руках Жеана тоже опустела. Гренгуар взял вторую булочку, надломил её, скрутил мякиш и задумчиво пробормотал: — А ведь им ещё жить вместе. Как они с этим справятся? Мы не можем это так оставить. — Вы знаете, Пьер, я шутил, когда говорил о моем брате архидьяконе. Но шутить иногда бывает опасно. Тут явно замешана чертовщина. Нам ничего не остаётся, кроме как привести Софи к нему и просить его совета и помощи. Мы попробуем представить эту историю так, чтобы не вызвать у него слишком серьёзных подозрений. А уж там чёрт с ним, там пусть сам разбирается. Конечно, ему это всё не понравится, но мне не привыкать! Я почти постоянно прихожу к нему с просьбами, которые заставляют его скривиться, и ничего, как-то терплю его гнев. Только знаете что, Пьер? Давайте вы отправитесь со мной? Так моя просьба будет выглядеть серьёзнее и представительнее, и мой братец сразу поймёт, что я пришёл не для того, чтобы просить денег. — Гм, если вы правда так считаете, то я готов, — отозвался Гренгуар. — Я никогда бы не подумал, что мне придётся увидеть вашего брата вновь при таких странных обстоятельствах. Когда вы планируете отправиться к нему? — По-вашему, у нас есть выбор? Мы должны сделать это завтра же. Мне совсем не хочется, чтобы Софи переехала жить ко мне, да и она тоже вряд ли будет в восторге. Когда мы скажем Гите, что сам архидьякон Жозасский удостоверился в безопасности её подруги, то ей ничего не останется, кроме как принять её. — Что ж, мне очень хочется на это надеяться.