Кто такая Софи?

      Прошёл месяц. Наступил декабрь, приближалось Рождество. Выпал первый снег, и Софи пришлось купить другой плащ, подходящий для зимы — ещё более тяжёлый, уродливый, но такого же грязно-коричневого цвета. Этот плащ она надевала поверх осеннего. Она раздобыла шерстяные нательные сорочки и такие же шерстяные шоссы, колючие и грубые. Когда Жеан навещал её, он говорил, что она в этой одежде стала похожа на грязную рыжую овцу. Софи эти слова не обижали. Её, казалось, уже ничто не могло обидеть.       Всё это время она жила в комнате Жеана. Школяр любезно позволил ей остаться у него, пока Гита не сменит гнев на милость. Сам он вернулся в общежитие Торши, время от времени приходя к Софи и расспрашивая её о том, как проходят её занятия с архидьяконом. Сначала он вёл себя с ней настороженно, но потом совершенно забыл о подозрениях, толкнувших его на обман брата. Он был слишком поглощён своей собственной жизнью.       — Слушай, кажется, я тогда грубо с тобой обошёлся. Ты же не держишь на меня зла, ма-де-му-а-зель Софи?       Она качала головой и едва заметно улыбалась.       — Я даже благодарна тебе, что так получилось. Мне нравится учиться.       — Софи! Вот за это я тебя и люблю! — говорил он, потряхивая её по плечу. — Не могу себе представить, как кому-то может нравиться учиться у моего грозного братца. Но чёрт возьми, если уж я не учусь, то кто-то обязан это делать вместо меня!       Гита одиноко скучала в своем доме, но была слишком горда, чтобы позвать подругу обратно, а Софи не хотела ей навязываться. Тогда Жеан и Пьер решились на нелепую, но стоящую того авантюру: написать письмо, скреплённое поддельной печатью архидьякона Жозасского, чтобы убедить Гиту в том, что Софи безопасна. Пьер приблизительно помнил, как выглядела эта печать, потому что когда-то учился у Клода Фролло.       — Нам можно даже не стараться, — смеялся он над Пьером, который вырезал поддельную печать из сургучной заготовки уже несколько часов. — Мы можем выдумать какой угодно рисунок на этой печати. Всё равно никто кроме его подчинённых и епископа не видел её.       Старательно пыхтя, Пьер отвечал:       — Нет, Жеан, мы не можем нарушить доверие Гиты. Она верит нам как самой себе. Печать должна быть как настоящая.       — Как знаете, — фыркнул Жеан. — Если вас осудят за то, что вы подделали печать моего брата, я тут ни при чём.       И однажды Жеан и Пьер заявились на пороге дома Гиты. Она встретила их бледная, без обычной улыбки на лице и посмотрела на них с недоумением и растерянностью.       — Как вы сюда попали? Во Двор Чудес не пускают чужаков.       — Моя дорогая, моя прекрасная подруга Гита! — воскликнул Гренгуар. — Важно совсем не это, а то, что у нас есть кое-что для вас. Нечто такое, что должно вас обрадовать.       Гита выпятила нижнюю губку.       — Если это опять стихи или твоя мистерия, то приходи в другой раз. Я вообще с тобой не разговариваю! Ты сожрал пирог Софи! Я всё помню!       Жеан едва удержался от того, чтобы не закатить глаза.       — Гита, не будь дурой. Это очень важно. Прочитай письмо.       — Я не умею читать. Уходите, я никого не хочу видеть.       Она закрыла дверь прямо перед их носом и начала окликать козочку.       Жеан озадаченно почесал затылок.       — А мы ведь даже не подумали, что она не умеет читать.       Пьер постучался в оконные ставни.       — Мадемуазель Гита! Помните, мы говорили, что устроили встречу брата Жеана и вашей подруги? Мы хотели показать вам письмо от него. Он убедился, что Софи совсем не вампир и не демон, что она не пьёт кровь и никого не способна убить ни прикосновением, ни даже взглядом. Посмотрите, здесь его печать.       Гита медленно и неуверенно открыла окно.       — Здесь его печать? — эхом спросила она, и Гренгуару стало больно от грусти в её взгляде. Она смотрела на него совсем как ребёнок, надув губки, слегка сдвинув брови, с широко раскрытыми глазами, как будто вот-вот заплачет.       — Да, посмотрите, мадемуазель Гита, — с жаром произнёс Пьер. — Он хотел даже сам придти к вам и лично вручить вам это письмо, но он очень занятой человек, и потом, его бы сюда не пустили.       — Он с ней говорил? — прошептала она дрожащими губами.       — Да, мадемуазель, — неожиданно тихим голосом ответил Пьер. Он воспользовался возможностью прикоснуться к её тонким пальцам, когда вложил в её руки запечатанный свиток, и был безмерно счастлив, когда она впервые не оттолкнула его.       — Ах, Пьер, но почему мы же вы не привели её сюда? — вздохнула она, не отрывая взгляда от Гренгуара. Ему казалось, что он попал в рай и сам Господь поручил ему утешить ангела. Он замер, боясь вздохнуть. — Зачем же вы даёте мне этот свиток? Приведите мне Софи! Мне так тоскливо одной! Она так меня раздражала, когда мы жили вместе, а теперь мне так плохо без неё! Словно бы я потеряла родную сестру!       Она в сердцах смяла и порвала пергамент.       — Мне не нужны никакие письма, позовите мне Софи! Я вам верю и без них! Только позовите её, прошу вас!       Она судорожно сжала руки Пьера, умоляюще глядя на него. Он был не в силах оторваться от неё и думать о чем-либо другом. Жеан кашлянул.       — Пьер, вы забыли кое-что.       Из-за угла вышла Софи, всё это время наблюдавшая за реакцией Гиты. День был холодный и пасмурный, но её лучистые грустные глаза тут же согрели Гиту.       — Здравствуй, — сказала Софи, улыбнувшись мягкой нежной улыбкой.       — Софи, — выдохнула Гита, высвобождая свои руки из рук Гренгуара. — Софи, ты пришла! Как же я рада тебя видеть!       Она мигом выбежала из дома и кинулась подруге на шею.       — Ну как ты могла так долго не приходить ко мне? Как же я буду без тебя? Кто же будет меня ругать? Моя Гита так скучала без тебя, просилась на улицу, хотела тебя искать! И твой зимний плащ просто ужасный! Сегодня же пойдём и купим тебе другой!       Лицо Софи внезапно стало очень серьёзным.       — Гита, скажи, ты прощаешь меня?       — За что мне тебя прощать, глупая?! — Гита нахмурила брови. — Со мной же всё в порядке! Со мной ведь ничего не случилось! Признаться, я тогда страшно сглупила. Я даже не понимаю, почему я решила, что со мной что-то могло случиться.       — Спасибо тебе, — прошептала Софи. — Ты не можешь себе представить, как это важно для меня.       — Ты смешная! И плащ у тебя дурацкий! Ну пойдём скорее в дом, зачем нам стоять на холоде? Нам столько всего надо обсудить, ты не представляешь!       Козочка выбежала на улицу, смешно скользя копытцами по снегу, и тут же принялась тереться о плащ Софи. Гита пошла к двери, увлекая подругу, Софи едва успела оглянуться и улыбнуться молодым людям — в знак благодарности и на прощание.       Когда за ними закрылась дверь, Жеан со смехом произнёс:       — Моя жизнь становится положительно интересной благодаря этим двум девушкам! В жизни не переживал столько захватывающих приключений даже с самыми весёлыми студентами!       Пьер не отвечал. Он продолжал смотреть в ту сторону, куда ушли девушки.       — Что же, великий поэт, вы надеялись, что она поблагодарит вас? Это вы зря, мне показалось, что она была слишком невысокого мнения о вас. Но лёд уже тронулся. Может, однажды вы добьётесь того, что она перестанет вам припоминать, как вы отобрали у её подружки пирог с мясом.       Жеан засмеялся в кулак, Пьер нахмурился.       — Я вовсе не рассчитывал на её благодарность. Главное признание, которое я хотел бы получить — это признание моего таланта.       — Ну да, ну да.       — То есть, конечно, она прекрасна, как ангел, она так добра и невинна, она так великодушно всё забыла, хотя была в тот день до смерти напугана... Это дорогого стоит.       — Согласен, — промычал Жеан, не переставая смеяться.       — Ладно, что же это мы здесь стоим? Мы здесь чужие. Лучше нам уйти подобру-поздорову.       — Ну да, а то вдруг она всё же поймёт, что вы не на шутку в неё влюблены, мэтр Пьер.       — Ну пускай даже и так, — пробурчал Пьер, — и что с того? Поэту по ремеслу положено быть влюблённым.       Жеан уже смеялся во весь голос. Пьер всё-таки улыбнулся.       — Ну хорошо, говорите что хотите, но зачем же смеяться надо мной? И тот пирог я вовсе у неё не отбирал. Это так случайно получилось, что мне достался с мясом. Кстати говоря, я не уверен, что она вообще ест мясо.

***

      На следующий день Софи сидела в келье Клода Фролло, склонившись над книгой и думала о том, как ей повезло с такой подругой, как Гита. Она не смогла бы назвать себя счастливой, потому что давно забыла, каково это, но по крайней мере она была уверена, что никакая вещь на свете не способна омрачить ей настроение как минимум в ближайшую неделю. Лёгкая улыбка освещала её лицо, она медлительно и почти лениво перелистывала страницы.       Между тем Клод Фролло, наблюдая за ней, был погружён в совершенно противоположные мысли. Уже около месяца он занимался с девушкой французским. Занятия обычно проходили два раза в неделю в обед или по вечерам. Он чувствовал, что девушке почти всё равно, какие знания усваивать, и поэтому особенно не старался. В монастырской библиотеке было некоторое количество книг на французском — немного, но вполне достаточно для его целей. Он их приносил, давал ей читать, просил пересказать содержание, а потом устраивал диктант. Довольно скоро она стала писать совсем без ошибок, и Клод с тоской думал о том, что придётся найти другой предмет для изучения. Мысль о том, чтобы учить девушку чему-то ещё, кроме письма, была до сих пор для него мучительна. Можно было, правда, поиздеваться над ней и начать придираться к несуществующим ошибкам, но этого ему не позволила бы его совесть учителя. Ещё можно было просто продолжать давать ей книги на французском, пока они не закончатся. Но это тоже не навсегда, потому что таких книг было немного, а читала она довольно быстро.       В слуховое окно Клод рассматривал далёкие крыши домиков, занесённые снегом. Он корил себя за то, что весь этот месяц плыл по течению, толком не понимая, действительно ли ему всё это нужно и зачем он это всё делает. Внезапно возникшая мысль о черноглазой цыганке заставила его вздрогнуть, он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи и нарочно принялся думать о совершенно отвлечённых вещах. Например, сегодня ночью у мыса Террен двое неизвестных повздорили по пьяни, им пришла в голову шальная мысль выяснить отношения кулаками на острове Богоматери. Естественно, им было лень идти сначала до Малого моста, потом до моста Турнель, и они пошли прямо по льду. Их тела не были найдены, зато около мыса Террен на расстоянии нескольких шагов от берега образовалась большая полынья шириной около трёх футов. Её, правда, не было видно из окна его кельи, потому что оно выходило на противоположную сторону, а даже если бы оно и выходило в сторону мыса Террен, северная башня Собора Богоматери была слишком далеко от него.       Отвлечься не получилось.       Вновь он подумал о том, что попал в крайне странное положение, согласившись обучать девушку. Как он, должно быть, смешон со стороны сейчас! Что он будет отвечать, если кто-то узнает? Как эта девушка собирается сблизить его с цыганкой? Зачем ему вообще это нужно? Почему он, собственно, решил, что не смог бы добиться её своими силами? И нужно ли ему это на самом деле — добиваться цыганки? Не проще ли всё оборвать, обрубить, заявить, что эта девушка ошиблась, что на самом деле Гита ему неинтересна, избавиться разом от двух проблем? А получится ли? Хватит ли сил? Достанет ли решимости?       Он даже не заметил, как Софи, не в силах оторваться от книги, начала вслепую шарить рукой по столу в поисках пера, чтобы записать какую-то мысль, и наткнулась на ножик для заточки перьев. Она сдавленно выдохнула, пытаясь скрыть боль от пореза.       — Ко мне скоро придёт человек. Тебе лучше уйти, если не хочешь, чтобы он знал об этих занятиях.       Её пальцы горели и пульсировали, но её лицо оставалось спокойным.       — Как скажете, мессир.       — Это ненадолго. Он обещал занять у меня лишь четверть часа. Ты можешь вернуться, чтобы продолжить.       — Благодарю, мессир.       Она ушла, закутавшись в плащ, и только тогда Клод приблизился к столу. На раскрытой книге алела свежая капля крови. Ещё одна не успевшая высохнуть капля нашлась на листке с записями, смазанная кровь была на полу. Порез, похоже, был сильный. Он удивился, что она даже не попросила его обработать или перевязать рану. Была ли тому причиной гордость, страх или что-то ещё? Он хотел было уже пойти к ней и вернуть её — не столько из сострадания к её ране, сколько из желания применить свои знания по медицине и из опасения, что где-то ещё могут остаться пятна крови — но в этот самый момент в дверь его кельи постучали.       — Мэтр Жак, это вы?       — Да, это я, мэтр.       — Ну что ж, входите.       Клод в спешке убрал книгу, засунув в неё листок, потом сел в своё огромное кресло и притворился, что разглядывает человеческий череп. Он словил себя на мысли, что на сегодня он уже устал от общества людей. Но эту встречу было невозможно перенести. Клод перевёл взгляд на пожилого прокурора и задумался, стоит ли ему радоваться тому, что вместо молодой девушки он вынужден общаться с уродливым, морщинистым, да ещё и к тому же назойливым стариком.       — Здравствуйте, мэтр Жак. Вы говорили, что у вас ко мне дело государственной важности.       — Да, мэтр, так и есть. Дело очень серьёзное. В этом деле крайне заинтересована одна старинная и уважаемая дворянская фамилия, чья честь была запятнана наигнуснейшим образом.       Шармолю встал с места и передал Клоду увесистую кожаную папку.       — Что же это за фамилия? — священник устремил свой проницательный взгляд на прокурора, раскрывая папку.       — Они пожелали остаться неизвестными, но я не уверен, что это возможно, учитывая обстоятельства дела.       Клод с лёгким недовольством посмотрел на толстую стопку документов.       — Зачем вы мне это принесли? Расскажите мне всё вкратце.       — Мэтр, это копии документов прямиком из Нижней Нормандии. Там с мая по июль в разных деревнях от Аржантана до Кутанса было убито в общей сложности около трёхсот человек.       — Есть ли какая-то связь между убитыми? — спросил Клод, пролистывая показания свидетелей.       Прокурор развёл руками.       — Если и есть, то какая-то совершенно мне неведомая. Кажется, все они были обыкновенными крестьянами, разного пола и возраста, каждый со своей историей. Ну вы сами понимаете, что когда речь идёт о таком большом количестве людей, никак нельзя изучить историю каждого.       — Каким же образом они были убиты? Не удивлюсь, если вы мне скажете сейчас, что их тела даже не осматривали.       Шармолю вздохнул и каким-то скорбным движением снял свою шапочку.       — Хотел бы я сказать, что тут орудовала банда разбойников. Но вы и сами понимаете, мэтр, что королевский прокурор духовного суда не пришёл бы к вам с таким делом. Тут замешано очень и очень опасное колдовство!       Архидьякон нахмурился.       — Послушайте, мэтр Жак, я вот чего не понимаю: это дело даже не касается Парижа и окрестностей, уже не говоря о моём архидьяконате или территории Ситэ. Ни я, ни вы не можем бросить все наши дела и поехать за 40 лье или даже дальше, чтобы во всём этом разбираться. Почему вы об этом не подумали?       Шармолю натянуто улыбнулся.       — Я понимаю ваше удивление, мэтр. Но нам нет необходимости ехать в Нормандию. Существует сразу несколько причин, почему дело было передано в Париж и почему я пошёл к вам за помощью. Я сам виноват, что не объяснил вам всё как следует. Позвольте начать с самого начала.       Священник едва заметно кивнул и сложил руки на груди.       — Во-первых, преступник — точнее, преступница, — это крайне опасная и хитроумная ведьма. Данное дворянское семейство...       — Мэтр Жак, — перебил его Клод недовольным тоном, — я не понимаю этих ваших церемоний. На документах есть их гербовая печать. Если их владения так обширны, как вы говорите, то я и сам могу догадаться, о какой фамилии идёт речь. Нет смысла пытаться скрыть её от меня.       — Как скажете, мэтр. Семейство д’Аргуж рассказало мне, что она пришла в их фамильное имение де Грато близ Кутанса около двух лет назад. Сначала она работала на кухне простой посудомойкой. Смею заметить, что за это время она успела настроить против себя всех, кто с ней общался там. Они все описывали её как особу крайне холодную, молчаливую, скрытную, с тяжёлым характером. Изучив обстановку, она околдовала младшего сына сеньора д’Аргужа как наиболее способного и подающего надежды. Через него она и осуществила свой коварный и злобный замысел. В эти самые месяцы, пока в Нормандии свирепствовал голод, она заставила младшего сына вместе с небольшим, но хорошо обученным войском объехать практически все деревни во владениях его отца, и в каждой из них было убито несколько человек. Знаете, что самое ужасное? Все, абсолютно все находились под внушением этой дьяволицы! И сын данного семейства, и его войско, и бедные крестьяне, вынужденные за все этим наблюдать! Но никто из них не мог сказать ей ни слова! Они говорят в своих показаниях, что были в глубочайшем страхе и словно бы в сонном параличе, как если бы их связали по рукам и ногам.       Клод вскочил с места и начал ходить из стороны в сторону.       — Подождите, мэтр Жак, тут что-то не сходится. Зачем она внушила младшему сыну, чтобы их сопровождало целое войско, если она одним своим видом наводила на людей страх? Если бы её действительно так боялись, как вы говорите, она обошлась бы и без этого. Или она убивала этих людей руками воинов д’Аргужей?       — Ну как же, мэтр! Войско ей нужно было для того, чтобы окружить себя и жертву плотным кольцом, пока она совершала свои дьявольские ухищрения. Вероятно, она не способна была внушить страх такому большому количеству людей, особенно в те моменты, когда колдовала над ними, и была вынуждена прибегать к дополнительным козням. Таким образом она не только защищала свою демоническую оболочку, но и сделала так, чтобы никто из крестьян не увидел и не узнал, каким образом она убила всех этих людей. В этом же кольце находился и младший сын благородного семейства. Вот что делал там он, я не совсем понимаю, но есть предположения. Возможно, это делалось, чтобы дополнительно его запугать как ритуалом убийства, так и тем, что он окружён собственными же воинами, которые убьют любого, кто попытается помешать совершению ритуала.       Клод вновь сел за стол, облокотился обеими руками и сцепил их в замок. Глаза его были широко раскрыты, брови сдвинуты. Он выглядел ужасающе.       — Ну что ж, над этим я ещё подумаю. Продолжайте. Вы говорите, никто так и не узнал, каким же способом она убила всех этих людей.       — Да, мэтр.       — Вам не кажется, что для ведьмы это довольно нетипичный способ убийства? Они обычно составляют зелья, делают подклады, на худой конец внушают чувство любви, которое толкает на злодеяния естественным образом. Я хочу сказать, что если бы я был на месте этой ведьмы — конечно, кощунственно так говорить, но это чисто теоретические рассуждения, — я бы просто оставил подклады тем, кого хочу убить, и тут же уехал бы из деревни. Это намного проще, быстрее и кроме того, у меня был бы шанс остаться неузнанным. Но эта ведьма, похоже, совершенно не скрывалась, и это крайне странно. Наконец, зачем привлекать кого-то из их семейства? Я могу понять, чем она его привлекла, но я не понимаю, с какой целью она взяла его с собой в это путешествие.       — Мэтр, позвольте предложить вам объяснение. Она держала его в качестве заложника, чтобы семейство д’Аргуж не могло ей помешать. Если бы они помешали ей, скажем, направили бы людей, чтобы её задержать, она бы тут же его убила. Всё очень просто.       — Я так не думаю, — холодно проговорил Клод. — Мы же с вами уже обговорили то, что она могла внушить любому свою волю. Значит, ей нечего было бояться, что сеньор д’Аргуж поедет спасать своего сына. Достаточно было запугать всю его семью.       — А может, действие внушения ослаблялось на расстоянии? — заискивающе улыбнулся Шармолю.       Клод вымученно вздохнул.       — Ладно, остановимся пока на вашей версии. Говорите дальше. Вы так и не сказали, производился ли осмотр тел убитых.       — Увы, нет. Их закапывали в землю сразу же в этом самом круге, они даже не успевали остыть. Человек заходил в круг живым, и после него оставалась лишь могила. По моей личной просьбе раскопали тела двух людей. У них не осталось в живых родственников, которые могли бы воспротивиться этой процедуре. Но вскрытие могил ничего не дало: один был убит ударом кинжала в спину, другой умер от болезни святого Антония. Подозреваю, что неразумные крестьяне могли по ошибке или же по наущению этой ведьмы вскрыть не те могилы.       — То есть никому из свидетелей не известно, каким образом были убиты все эти люди? Даже сыну сеньора д’Аргуж и его воинам, которые должны были это видеть?       — Даже им. Признаться, это не может не пугать. Такова была сила её дьявольского внушения. Думаю, мэтр, вы согласитесь со мной, что опасней всего тот враг, чьё оружие нам неизвестно.       Клод смахнул пыль со стола сосредоточенным движением.       — Подозреваю, ваше присутствие здесь и весь этот рассказ вызваны тем, что ведьма смогла безнаказанно скрыться.       — Так и есть. В один из дней июля, когда сын сеньора д’Аргуж вместе со своим войском и этой ведьмой остановились в фамильном имении де Ран близ Аржантана, она бесследно исчезла, попытавшись перед этим нанести молодому сеньору вред. Семейство д’Аргуж искало её во всех своих владениях, но конечно, её не нашли, ибо какой резон пытаться спрятаться на территории собственного врага? Однако же они не сдались, они продолжали её искать и похоже, нашли. Они уверены, что она сейчас в Париже.       Клод вскинул бровь, взял со стола лист бумаги и скомкал его — медленно и с наслаждением.       — Тогда что же им нужно от нас? Разведка д’Аргужей работает очень хорошо, даже слишком хорошо. Почему они не могут её изловить и свершить правосудие над ней своими силами, как и подобает феодалу?       Улыбка Шармолю стала хитрой и почти зловещей.       — Вот теперь-то мы и подошли к самому главному, мэтр. Во-первых, владения д’Аргужей очень пострадали от болезни святого Антония — больше, чем их соседи. Эти сведения дошли до короля. А вместе с ними всплыла и эта позорная история с ведьмой, которая, как вы сами понимаете, не делает чести их семейству, даже при условии, что они решительно ни в чем не виноваты. Король через сюзеренов д’Аргужей поручил им провести расследование и собрать все показания, которые могли бы их оправдать. Если ведьма не будет найдена и наказана по всей строгости закона, их семья может лишиться не только уважения, но и титула барона де Грато. По крайней мере, они сами явно не хотели бы этого. Во-вторых, поскольку ведьма находится в Париже, д’Аргужи не смогли бы заявиться сюда с войском, не привлекая внимания. А поимку этой ведьмы как раз и стоило бы произвести тихо, скрытно и внезапно, а для этого лучше использовать моих людей. Слухи в Париже разносятся быстро. Если она узнает, что сюда пришли люди откуда-то издалека, особенно из Нижней Нормандии, да ещё и с гербом д’Аргужей на кафтанах, она может начать действовать, а нам бы этого не хотелось.  И наконец, что самое главное — вы же не думаете, что будет так легко поймать ведьму, которая беспрепятственно убила триста человек? Нам нечего ей противопоставить, потому что мы даже не знаем, каким образом она их всех убила. Возможно, она делает это особым взглядом или прикосновением. Она может быть чрезвычайно опасна. Мы можем попытаться найти её через разведку д’Аргужей и поймать, это верно. Обвинение, следствие и суд не займут много времени, у нас против неё показания трёх десятков свидетелей, и это не считая младшего сеньора д’Аргуж и его воинов.  Но что если она только того и ждёт? Что если суд для неё станет очередной возможностью для кровавой жатвы? Где гарантии, что до самого суда она не убьёт всех, кто подберётся к ней с целью даже не то что поймать, а просто что-нибудь выведать? Я веду к тому, что прежде чем начать все официальные процедуры, нам нужно за ней понаблюдать и выяснить, каким образом она убивала людей. Узнав её методы, мы сможем найти против них оружие и тем самым обезопасить себя. Как раз для этого нам и предоставили копии всех документов по её делу — чтобы мы, тщательно их изучив, возможно, нашли какую-то зацепку или что-то в этом роде. Мэтр, во всём городе нет никого, кто знает оккультные науки лучше, чем вы. Поэтому я и пришёл к вам. Я рассчитываю, что с вашей помощью мы раскроем эту тайну.       Клод с некоторым недовольством посмотрел на кожаную папку внушительных размеров. В ней было не меньше трёхсот листов in folio.       — Они абсолютно уверены, что ведьма в Париже?       — Да, мэтр, они полностью уверены. Забыл сказать, что я следил за убийствами, произошедшими в Париже и его окрестностях начиная с июля, и пока не было ни одного случая, похожего на убийства в Нормандии. Ведьма держится в тени и пока себя не проявила.       Клод подпёр рукой подбородок, машинально перелистывая страницы дела.       — Может, сеньор д’Аргуж ошибается, и в Париже сейчас вовсе не она, а, скажем, её копия? А настоящую ведьму давно забрал дьявол, потому что она уже выполнила свою часть договора с ним. По-моему, это единственное рациональное объяснение её бегства из Рана. Потому что если она убежала, но при этом дьявол до сих пор не забрал её душу в ад, значит, она ещё должна кого-то убить. Но прошло слишком много времени с момента её бегства, а она сидит тише воды ниже травы и похоже, даже не чувствует потребности убивать! Это всё слишком странно, мэтр Жак! Ваши объяснения логичны, я даже как будто бы согласен с ними, но всё от начала и до конца в этом деле странно и непонятно мне! У меня нет возможности поехать на место и опросить свидетелей лично, а даже если бы и была, то с момента последнего убийства прошло почти полгода, и мой приезд всё равно не имел бы смысла! И я должен сидеть и перечитывать эти их показания, которые наверняка все одинаковые и совершенно бессодержательные, в надежде, что они мне помогут, хотя вы сами только что мне сказали, что никто из них ни сном ни духом не ведает о способе убийства!       Священник в сердцах захлопнул папку и отодвинул её на противоположный край стола.       — Я понимаю вас, мэтр, я очень хорошо вас понимаю, — Шармолю попытался придать своему голосу утешающий тон. — Что тут поделать, такова наша работа. Я постарался вам помочь, пересказав содержание дела. Я сам прочитал все материалы дела, но не нашёл ничего полезного. Но я всё же думаю, что тому виной моё невежество в делах подобного рода. То есть, я, конечно, занимаюсь именно такими делами, но по сравнению с вами я действительно невежда во всём этом.       Клод окинул прокурора презрительным взглядом, но тут же отвёл глаза, вновь найдя его довольно уродливым. Он опять начал жалеть, что согласился на эту встречу. Но жалеть было поздно. Клод посмотрел на песочные часы. Четверть часа давно прошла. Возможно, Софи уже ждала его у двери. Впрочем, в этом он не был уверен. На её месте он бы уже устал ждать и ушёл.       — Есть ли у девушки особые приметы?       Шармолю весь встрепенулся.       — О, очень хорошо, что вы спросили! А то я было совсем запамятовал! Особые приметы есть, и даже не одна! Я правда, не могу сейчас ручаться, что все их вспомню. Ей должно быть около двадцати лет. Её настоящее имя нам неизвестно, потому что имя, которым она назвалась, придя в замок де Грато, скорее всего, выдуманное... Не могу его вспомнить, но в святцах такого имени не нашлось, это совершенно точно. Родом она, надо полагать, из какой-то деревни близ Кутанса. Кожа бледная, даже белая, потому что она долгое время жила в замке. Рост невысокий, телосложение здоровое, плотное, она ведь всем внушила, чтобы её хорошо кормили, несмотря на голод. Глаза у неё карие, есть веснушки, правда, почти незаметные.       Клод поморщился.       — Это не особые приметы, под такое описание можно подвести каждую третью крестьянку. Мэтр Жак, приведите мне действительно точные приметы.       — Охотно, мэтр! — Шармолю улыбнулся своей кривозубой гадкой улыбкой, почти заставив архидьякона вздрогнуть. — Есть и приметы поинтереснее. Она умеет читать и писать, причём пишет с большим количеством ошибок, по которым легко распознать уроженку Котантена.       Клод вскочил со своего места и принялся мерять келью тяжёлыми быстрыми шагами.       — Постойте, постойте! А каким образом семейство д’Аргуж выяснило это, если она работала у них на кухне посудомойкой?       Шармолю стушевался.       — Признаться, не могу сказать, в деле ничего об этом не было.       — Ладно, продолжайте, — сухо кинул Клод, махнув рукой.       — Она не только умеет писать, она ещё и пишет левой рукой. Кроме того, она близорука, она почти ничего не видит на расстоянии вытянутой руки. У неё длинные вьющиеся волосы, и цвет у них такой странный, знаете... Не то чтобы редкий, но и не самый обычный. В помещении они кажутся русыми, а когда на них падает солнечный свет, в особенности прямой, они будто бы становятся рыжими. Не ярко-рыжими, а с таким лёгким отливом. Я когда читал, удивился, думал, это выдумка такая, не бывает таких волос, а потом решил понаблюдать, посмотреть, сколько я встречу на улице девушек с такими волосами. Я почти потерпел поражение из-за нынешней весьма скромной моды, женщины сейчас, знаете ли, тщательно закрывают волосы, чтобы выглядеть благопристойно. Но мне повезло, я увидел одну девушку без чепца с такими волосами на улице короля Сицилии, а когда вернулся к себе домой, увидел одну мою служанку без чепца, и её волосы тоже показались мне рыжими на солнце. Но в остальном ни одна из них под описание не подошла.       Клод с ужасом почувствовал, как его пробирает гадливая мелкая дрожь, и взгляд сам собой упал на книгу, оставленную Софи. Он перестал слушать Шармолю, руки потянулись к книге, он зачем-то раскрыл её и тупым бессмысленным взором уставился на капли крови, отпечатавшиеся с обеих сторон на странице книги и на листе с записями. В памяти всплыло яркое видение: девушка без чепца, до жути бледная, с растрёпанными косами, свободно лежащими на плечах, стоит, опираясь на балюстраду галереи между башен, и солнце вплетает в её волосы золотые и медные нити. Вдруг солнце скрывается за черным лунным диском, и она постепенно соскальзывает на холодные каменные плиты. Её волосы словно бы темнеют и начинают казаться русыми. Уже через минуту луна и солнце расходятся, мрак рассеивается, и вновь её косы приобретают рыжий оттенок.       Брат Бернар рассказывал, что он родом из Котантена.       Клод до боли в руках сжал книгу, боясь, что она выпадет, ему внезапно стало очень душно и нехорошо. Он неуверенным шагом дошёл до кресла и почти упал в него.       — Мэтр Жак, вы оставите мне копии документов? Я должен их внимательно изучить.       — О разумеется, мэтр. Собственно, я их для того и принёс. Вам они будут более полезны, чем мне. Я не буду вас более задерживать. Мне нужно идти.       За дверью раздался едва уловимый шорох, который Клод, тем не менее, различил. Он вновь посмотрел на папку с документами, и в его глазах промелькнул лихорадочный огонёк. Титаническим усилием воли он отодвинул книгу от себя и, сделав глубокий вдох, с трудом проговорил:       — Мэтр Жак, подождите. У меня была мысль разъяснить вам значение одного барельефа на северном трансепте Собора Богоматери. Мне не совсем хорошо, и мне не помешало бы выйти на воздух, я засиделся. Но сначала давайте выпьем по глотку вина, чтобы не замерзнуть, всё-таки пришла зима.       Шармолю тут же довольно потёр руки.       — Да, мэтр, это с удовольствием!       Через несколько минут они покинули келью. Перед Шармолю Клод притворился, что закрыл её на ключ, провернув его сначала в одну, потом в другую сторону. Вино разогнало его кровь и помогло задушить страх ещё на корню, и теперь он упивался мыслью, что наконец держит ситуацию в своих руках. Коридор был пуст, но Клод был уверен, что его цель где-то совсем рядом. Он не хотел отходить от двери далеко, он страстно желал насладиться триумфом, но нельзя было выдать себя перед Шармолю. Уходя, он шагал и говорил демонстративно громко и, услышав в ответ тот же самый робкий шорох позади, не смог сдержать зловещей улыбки.

***

Бойся калек — они поломают тебе ноги,

Бойся стариков — они плюнут тебе в душу,

Бойся холода — он убьёт в тебе жизнь;

Мне всё равно что будет после этого,

Так что пускай хоть потоп.

Я должна выстоять,

Вы не сломаете то, что не принадлежит вам.

Я должна выжить,

Но я не делаю это не по своему желанию,

И это не мой выбор.

Regina Spector — Après Moi

      Тем временем Софи послушно ждала Клода. Примерно так маленькие дети ждут родителей, которые ушли по делам и обещали совсем скоро вернуться. Ей было сказано ждать четверть часа, и она ждала, однако же она совсем не знала, чем себя занять. Сначала она смотрела, как вытекает кровь из пореза на руке, но порез быстро затянулся. Это её расстроило. Её всегда расстраивало, что её раны слишком быстро заживают.       Потом она решила развлечь себя тем, что смотрела на город с высоты собора. Но покрытый снегом зимний пейзаж был пустым и безрадостным. Вдобавок часы на башне Дворца Правосудия пробили два часа. Пятнадцать минут давно прошли. Она подумала, что могла пропустить момент, когда гости покинут келью архидьякона. Быть может, он уже её ждёт.       Софи подошла к двери, не решаясь взяться за ручку. Она не думала подслушивать, но решила, что если не услышит оттуда никакого шума, значит, она уже может войти. Однако шум этот всё же раздался, и когда обрывки разговора начали складываться в предложения, кровь отлила у неё от лица, а её сердце показалось ей невообразимо тяжёлым. Она вцепилась в дверной проём обеими руками.       уроженку Котантена... семейство д’Аргуж... замок де Грато...       Звук собственного дыхания, отражавшийся от стены, показался ей до ужаса громким. Она почти не держалась на ногах. Ей захотелось лечь и умереть прямо на этом самом месте.       под внушением дьяволицы... чрезвычайно опасна... коварный и злобный замысел...       Она сделала отчаянный вдох ртом, как тонущий человек, последним усилием воли выплывший на поверхность, но воздуха ей всё равно не хватило. Сердце сжалось и пропустило удар. Чтобы не закричать, она до боли закусила руку и разразилась беззвучными рыданиями.       позорная история с ведьмой... кровавой жатвы... свершить правосудие...       Те несколько минут, в течение которых она стояла у двери, показались ей вечностью.       Когда за дверью послышались шаги, она нашла в себе силы отойти в тот же самый угол, в котором она ждала Жеана и Пьера, впервые придя сюда. Она каждый раз надеялась умереть, но каждый раз в ней откуда-то находились силы, и за это она себя ненавидела самой чёрной ненавистью. Всё повторилось, но в то же время сегодня всё было намного, намного хуже. Она подумала, что как бы она ни старалась избежать своей судьбы, эта судьба нашла её сама, и эта мысль медленно, но мучительно сводила её с ума, как пытка каплями воды, неустанно буравящими голову прикованного арестанта. Она нащупала под платьем сумочку с колбами, презирая саму себя за трусость, но колб оказалось всего три штуки. Она подумала, что пытаться сейчас спастись с их помощью было бы так же бессмысленно, как зашивать нагноившуюся рану, надеясь, что она от этого заживёт. Она порадовалась, решив, что без этих колб, она, быть может, намного быстрее умрёт. На её лице появилось нечеловеческое подобие улыбки.       Услышав звук поворота ключа в замочной скважине и постепенно удаляющиеся шаги, она медленно подошла к келье. Она уже не осознавала, что она делает и зачем. Она не видела перед собой ничего.       семейство д’Аргуж... коварный и злобный замысел... свершить правосудие...       Дверь в келью оказалась не заперта. Быстрым стремительным движением она зашла внутрь. Сердце колотилось в висках, ей было жарко. Своим слабым зрением она выхватила огромную папку на столе архидьякона. Она притягивала её, как пламя свечи притягивает мотылька.       под внушением дьяволицы... уроженку Котантена... позорная история с ведьмой...       Она занесла дрожащую руку, чтобы открыть эту папку, но так и застыла, подобно жене Лота, превратившейся в соляной столп. В келье стояла гробовая тишина, но у неё в голове не смолкали злорадные голоса, наслаждавшиеся её беспомощностью.       замок де Грато...чрезвычайно опасна... кровавой жатвы...       Она вдруг попятилась и издала душераздирающий крик.       — Господи, почему я не умерла до того, как это всё случилось? Почему я до сих пор жива? У меня было столько возможностей умереть, но я почему-то до сих пор жива! Зачем ты заставляешь меня снова и снова всё это проживать?       Ответом ей было пустое, холодное, жестокое молчание. Никто не услышал бы её на такой высоте. Она была абсолютно одна.       Она опустилась лбом на пыльный пол и зарыдала.       кровавой жатвы... семейство д’Аргуж... свершить правосудие...       Она закрыла уши руками, до боли в висках сжав голову.       коварный и злобный замысел...чрезвычайно опасна... под внушением дьяволицы...       Она стала биться лбом об пол.       позорная история с ведьмой... замок де Грато... кровавой жатвы... под внушением дьяволицы... чрезвычайно опасна... коварный и злобный замысел... уроженку Котантена... семейство д’Аргуж... замок де Грато... чрезвычайно опасна... коварный и злобный замысел... свершить правосудие...       Через слуховое окно в келью пытался ворваться холодный ветер. Стекло сдерживало его порывы, но казалось, оно вот-вот лопнет.       Часы на башне Дворца Правосудия пробили три часа дня.       Она остервенело закусила губу и вскочила на ноги. На мгновение у неё потемнело в глазах, но она даже не обратила на это внимания. Лихорадка придала ей сил. В одно мгновение она подбежала к столу, схватила тяжёлую папку и стрелой вылетела за дверь, даже не удосужившись её закрыть.       Каждая частичка её тела истошно кричала, вопила, сердце болело и ныло, жестокие судороги охватили её конечности, но она могла думать только об одном — о том, что она должна сделать хоть что-то. Хоть что-то. Неважно, что именно. Неважно, что будет потом. Хоть что-то, чтобы заглушить голоса в голове. Умереть легко и просто, но получится ли после этого избавиться от этих осуждающих голосов? В этом она не была уверена.       Она не помнила, как она сбежала вниз по башенной лестнице, она не помнила, как она выбежала из собора, она бежала, совсем не смотря вперёд, не разбирая дороги, пару раз она ударилась лбом о какие-то дверные косяки, она не заметила, как она споткнулась и чуть не упала, угодив ногой в сугроб. Это всё было совершенно неважно.       Под конец ей начало казаться, что даже папка в её руках ожила и начала её обжигать, что листы загорелись прямо в её руках. Она слышала до боли знакомый мужской смех, она задыхалась, падала, но продолжала бежать.       Где-то вдалеке посреди белого пространства она увидела какое-то чёрное пятно, и ноги сами понесли её туда. Ветер усилился и стал намного холоднее, башмаки почему-то начали скользить. Не доходя до чёрного пятна, она остановилась, и, повинуясь безотчётному порыву, бросила папку прямо перед собой, вложив всю свою силу. Коснувшись черного пятна, папка исчезла.       Только в этот момент Софи почувствовала, что может вздохнуть свободно.       Под её ногами раздался треск. Она осторожно сделала пару шагов назад, осмотрелась по сторонам и поняла, что стоит прямо на хрупком декабрьском льду, а черное пятно оказалось полыньёй шириной в три фута.       Она сделала ещё пару шагов назад и провалилась под лёд.       Она не испугалась, потому что у неё уже не было на это сил. Всё внутри выгорело, обломилось, умерло ещё в тот самый момент, когда она услышала разговор прокурора и архидьякона. Она давно уже ходила по тонкому льду.       Она не умела плавать, но к счастью, берег был совсем близко. Ломая ногти, она грудью вылезла на лёд, но он тут же обломился прямо под ней. Зато она приблизилась к берегу и смогла теперь нащупать башмаками дно. Она снова приподнялась, напирая на лёд, он снова обломился под ней. Так она добралась до твёрдой земли. Напитавшийся холодной водой зимний плащ тянул её вниз. Не в силах подняться после пережитого потрясения, она так и легла на снег.       Она не помнила, сколько она пролежала на земле, она не ощущала себя ни живой, ни мёртвой, она не решалась пошевелиться, боясь нарушить зыбкое состояние покоя. Услышав шаги где-то позади себя, она сжала пальцы в кулаки и приподнялась на колени.       Обернувшись, она увидела архидьякона Клода Фролло.       Он не говорил ни слова, он смотрел на неё свысока, с презрением. Ветер развевал его черный плащ, но сам он был неподвижен. Она поняла, что он хочет что-то ей сказать.       Пока она лежала, намокшая одежда заледенела и примёрзла к земле, и ей стоило больших трудов встать на ноги. Плащ превратился в один большой тяжёлый кусок льда, но скинуть его она не могла — другого плаща у неё не было, и без него стало бы только ещё холоднее.       Он не помог ей подняться.       — Поздравляю. Ты главная подозреваемая по делу о Нормандской резне.       Софи знала, что рано или поздно она услышит эти слова, и всё же они оглушили её, как если бы её ударили по затылку. В голове не было никаких мыслей, только голая пустота, как после пожара.       — Тебе нечего мне сказать?       Вместо ответа она прошла прямо по направлению к мосту Менял, почти толкнув священника плечом и скрылась из виду. Солнце клонилось к закату. Белые снежинки опускались на чёрную гладь реки прямо в полынью.       Клод не стал удерживать Софи, потому что знал, что теперь она никуда от него не уйдёт.