Кто такая Софи?

      Я в дальнем углу твоей клетки,

Моё лицо в слезах,

Дверь открыта, но я не убегаю,

И ты думаешь, что удержишь меня

И сможешь внушить мне страх?

Ты играешь со мной в игры разума,

Но я способна на большее, чем просто плохая игра.

Посмотри внимательно на моё лицо:

Думаешь, сможешь удержать меня?

Nessa Barrett — keep me afraid

      Софи действительно была больна.       Падение в ледяные декабрьские воды Сены и прогулка в снегопад в намокшей одежде не могли пройти даром. На следующий же день у неё обнаружился сильнейший жар. Дома оказалось лишь одно одеяло, и она была вынуждена дополнительно накрываться плащом и одеждой, но лежала при этом раздетая. Денег на врачей не было ни у неё, ни у Гиты, и приходилось пить какие-то дрянные отвары, которые не особенно помогали. Её знобило, трясло, ломило кости, она очень переживала, что Гита заболеет вслед за ней, но за себя она была спокойна. Она настойчиво просила цыганку не сидеть у её постели и выходить гулять на улицу, а сама меланхолично наблюдала, как снег залетает в комнату сквозь открытые ставни. Гита топила печь неаккуратно, и дома было не теплее, чем улице. Аппетит у Софи пропал напрочь, но она вставала иногда, шатаясь и держась за голову, чтобы утолить жажду сидром. От прохладного напитка её ещё больше бросало в дрожь, она ложилась и куталась в одеяло, проваливаясь в тяжёлые туманные сны. Ей казалось, будто она лежит в сырой, влажной, только что раскопанной земле, размытой дождём, а над ней склоняется до боли знакомое лицо и улыбается ей. Она раскрывала глаза от страха, не в силах пошевелиться и издать хоть какой-то звук, как это бывает во время сонного паралича, она ясно видела перед собой всё те же бледно-жёлтые стены и прогнившую крышу, но на их фоне ей чудилось всё то же самое ужасное лицо.       Думать о разговоре, невольным свидетелем которого она стала несколько дней назад, у неё просто не получалось. Для этого у неё не было сил. Её голова казалась ей настолько тяжёлой, что она с трудом могла оторвать её от подушки. За это время у неё промелькнула лишь одна-единственная ясная мысль: она жалела, что не сможет как раньше приходить к архидьякону, чтобы учиться. Она не строила решительно никаких иллюзий по поводу того, как она поступила в тот день, она прекрасно понимала, что этой выходкой не сможет остановить расследование — но она чувствовала необходимость это сделать, и она это сделала.       Она особенно не прилагала усилий к тому, чтобы выздороветь и почти не следила за сменой дня и ночи. В один из таких дней она, открыв глаза от скуки, увидела белый блёклый свет — это был полдень. Двор Чудес почти пустовал. Порыв холодного ветра заставил её закашлять, она вновь закрыла глаза — снова от скуки — и слегка задремала.       Через некоторое время она услышала чьи-то шаги на крыльце её дома, входная дверь заскрипела, а вслед за ней и половицы.       — Гита, это ты? — спросила Софи охрипшим от холода и постоянного молчания голосом, не оборачиваясь и не открывая глаз.       Шаги приблизились к спальне, вторая дверь послушно отворилась и в комнату вошли. Сердце Софи сжалось от неприятной тишины, она даже подумала, что эти шаги могли ей присниться. Она осторожно повернула голову и вздрогнула. Эта неподвижная фигура в чёрном непременно напугала бы её до смерти, если бы она не узнала этот сверкающий хищный взгляд.       Перед ней стоял Клод Фролло.       Она подавила в себе возникший сначала малодушный порыв сесть в кровати, встать, пойти приводить себя в порядок, хотя и понимала, что он застал её в самом неподобающем положении: больную, раздетую, лежащую в постели, с растрёпанными косами, которые она не переплетала четыре дня. Она не сказала ему ни слова приветствия. Какой был смысл в этой показной вежливости после того, что произошло?       Она равнодушно отвернулась.       Она не хотела снова быть жертвой, которая прихорашивается ради своего палача.       Она давно уже была мертва. Она умерла задолго до того, как закон постановил предать её тело смерти.       — Я пришёл, чтобы узнать правду.       Ставни застучали от очередного порыва ветра.       — Очевидно, ты надеялась спрятаться от меня. Ты надеялась сбежать.       Софи протянула руку и поймала снежинку, залетевшую в окно. Она растаяла, и Софи приложила влажную руку к горячему лбу.       — Так и будешь трусливо молчать?       Софи наконец посмотрела на него.       — Я похожа на человека, который бежит и прячется?       Она приподнялась на подушках и, скрепя зубы, задушив всякое стеснение, откинула одеяло и встала.       — Вот она я. Делайте со мной всё, что посчитаете нужным. Но не просите меня говорить.       Она представляла собой слишком жалкое зрелище, чтобы быть соблазнительной: сорочка на ней явно была несвежей, губы посинели, она стояла неуверенно и нетвёрдо. Однако же от вида полуобнажённой девушки кровь прилила к лицу священника. Но он не подал виду: его вера в её ведьминскую сущность была сильнее любого искушения. Он холодно произнёс:       — Это невозможно. Я пришёл именно для того, чтобы ты ответила на мои вопросы.       Её взгляд обезумел, она начала приближаться к нему медленными шагами, не сводя с него глаз.        — Делайте что хотите, но ради всего святого, не просите меня говорить. Не просите. Меня. Говорить.       Её голос задрожал от подступавших слёз. Архидьякон заподозрил неладное и начал отступать. В следующее мгновение он попытался встать у неё за спиной, но она опередила его, молниеносно выставив руку перед собой. Он успел заметить сверкнувшее лезвие и почувствовал саднящую боль в груди. Она оцарапала его маленьким кухонным ножом. Мысль о том, что эта девушка спала с ножом в руках, заставила его ненадолго похолодеть.       — Клянусь, если вы скажете об этом ещё хоть слово, я перережу вам глотку.       Она стояла неподвижная, тяжело дыша, всё ещё занеся руку с ножом над его грудью.       — Ты этого не сделаешь. Тебе не хватит смелости.       С ледяным спокойствием он отошёл от неё и сел за стол, словно бы она не собиралась только что его убить. Он лишь слегка поморщился, когда почувствовал стекающую вниз тёплую струйку крови.       Софи тем временем медленно перемещалась вдоль стены, на некотором расстоянии от стола, всё ещё держа нож в дрожащей руке и пожирая священника взглядом.       — Положим, ты перережешь мне горло. Но это ничего не изменит. К тебе придёт другой человек. Убьешь второго, придёт третий. Рано или поздно ты окажешься в пыточной, и там тебя всё равно заставят рассказать правду. Если ты сделаешь это сейчас, так будет проще не только для меня, но и для тебя.       Она отчаянно закачала головой и практически сорвалась на крик:       — Не говорите мне о правде! Что вы знаете о правде? Вы лишь хотите, чтобы я подтвердила свою вину! А это совершенно разные вещи! Вам нужно моё признание, только и всего. Вы всё уже для себя решили в этой истории. Зачем вам я и мои слова? Идите же, ныряйте на дно Сены! Ваша правда лежит там, утопленная мною! А моя правда вам не нужна! Не обманывайте себя и меня.       — О какой правде ты говоришь? Твоя вина совершенно очевидна. Твоя злоба только доказывает твоё волнение.       Она завыла и прервала его истошным воплем:       — Замолчите! Мне невыносимо это слышать! Замолчите!       Нож выпал из её рук, она отвернулась, схватилась за голову, и Клод заметил маленькое бурое пятнышко на её сорочке пониже спины. Она схватилась за дверной косяк, соскользнула и села на пол, обхватив колени руками. Он равнодушно наблюдал, как она, спрятав своё лицо, дрожала не то от слёз, не то от озноба. Он был уверен, что нужно всего лишь немного подождать, и она сразу же всё расскажет. И он терпеливо ждал.       Она подползла к кровати на коленях, растеряв всякие остатки своей соблазнительности, её лицо мучительно исказилось, она с трудом выпрямилась и легла, её глаза закрылись от изнеможения. Он встал прямо перед ней. Через несколько минут она сдалась и нехотя открыла глаза.       — Почему вы не можете просто уйти? Почему вы пришли именно сегодня?       Архидьякон не отвечал.       Она снова поморщилась, словно бы от приступа боли и посмотрела на него исподлобья.       — Если вы думаете, что я ничего не говорю, потому что мне страшно, то вы очень сильно ошибаетесь. — Она снова пересилила себя и встала. — Я даже не ненавижу вас. Но я успела понять, какой вы человек. И вам я совершенно точно не стану ничего рассказывать.       Она доковыляла до сундука, и Клоду показалось, что пятно на её сорочке стало стало больше и ярче. Она села на сундук и скрестила руки на животе, уродливо сгорбившись.       — Я отлично знаю, что вы не преминете воспользоваться моей историей в своих целях. Ведь такова ваша сущность. Вам нравится управлять другими людьми. Вы не можете без этого жить. Но я не стану играть в вашу игру. Нет, я не стану. Не в этот раз.       Её глаза загорелись, она вдруг согнулась почти пополам, поморщилась и даже закусила губы.       — Ты чуть не всадила этот нож мне в сердце — и я должен поверить, что ты не боишься меня?       Она продолжала смотреть на него в упор, её всё ещё трясло, но выражение безумного бесстрашия в её глазах оставалось неизменным.       — Я бы скорее доверила свою историю моему погребальному костру, нежели любой другой живой душе.       Она опять встала, с трудом дошла до окна и села прямо на заснеженный оконный проём.       — Зачем вам моё признание, если вы и так уверены, что я виновна? Спросите что-нибудь другое. Не может быть, чтобы вы пришли сюда только ради этого. Если бы вам нужно было моё признание, вы бы вообще сюда не приходили, а просто посадили бы меня в темницу, где мною занялся бы лучший палач.       Клод отметил про себя, что она умнее, чем он мог подумать. Ушла от вопроса и попыталась сделать ему уступку, разрешив задать другой вопрос. Он едва удержался, чтобы не усмехнуться. Неужто она думает, что это её спасёт? Или... Или всё же не думает?       — Ну хорошо. Есть по крайней мере одна вещь, которую суду необходимо знать. Ты убила триста человек. Каким образом?       Она слезла с окна и почему-то снова поморщилась.       — Значит, вы хотите знать, каким образом я их убила? — совершенно ослабшим голосом протянула она.       Он демонстративно промолчал.       — Хорошо, — продолжила она уже шёпотом. Её одолёл сильнейший приступ кашля, она снова схватилась за живот и чуть было не упала. Он не сдвинулся с места.       Прокашлявшись, она вновь окинула его безжизненным взглядом исподлобья.       — Ну что ж. Есть один человек, про которого я могу совершенно точно сказать, как я его убила. Вы всё узнаете. Но сначала я должна пойти на работу.       Архидьякон даже решил сначала, что он ослышался.       — Ты пытаешься посмеяться надо мной? Надеешься сбежать?       Она спокойно подняла крышку сундука и достала котт вместе с платьем. Он почувствовал необходимость её остановить. Не то чтобы это казалось ему странным или он боялся за неё. Нет, ему было решительно всё равно. Но что-то ему подсказывало, что следствие окончательно выйдет из-под его контроля, если девушка сейчас уйдёт.       — Тебе придётся переодеться. На твоей сорочке кровь.       Она резко повернулась, выпрямилась, нервным движением прокрутила ткань и нашла то самое пятно.       — Ты не сможешь переодеться, пока я буду под одной крышей с тобой. Тебе лучше вообще не выходить из дома.       Она ответила ему испепеляющим взглядом и поправила норовившую соскользнуть ткань на плече. Потом демонстративно завязала ворот сорочки и принялась одеваться.       Клод не удивился. Он не был уверен, что это сработает. У него даже возникла мысль, что если она всё это время ходила при нём почти нагая, то раздеться полностью ей ничего бы не стоило. Как и любой другой ведьме. Конечно, она не стала это делать лишь из упрямства.       Она одевалась медленно и спокойно, словно бы собираясь на казнь. Решительным движением она допила ледяной сидр, и по её телу прошла судорога.       — Мне стоит пойти с тобой или я должен ждать тебя здесь?       Она пристально посмотрела на него, и её губы дрогнули.       — Как хотите. Мне всё равно.       Она ушла, едва прикрыв дверь — на большее ей не хватило сил, — и почти сразу та вновь распахнулась, впуская в дом хлопья снега. Клод нервно хлопнул дверью, она задрожала, едва не слетев с петель. Он решил не идти за Софи. Он понял, что может использовать этот случай, чтобы как следует обыскать её дом. В конце концов, девушка никуда от него не денется. Вечером она вернётся сюда, потому что ей надо где-то спать. И тогда она не уйдёт от ответа. Конечно, она просто не сможет уйти от ответа.       Он решил начать с постели и поморщился, поняв, что бельё не меняли больше недели. На простыне он увидел точно такое же пятно, как на сорочке Софи. Он перебрал все жалкие лохмотья, которыми она укрывалась в надежде согреться, но кухонного ножа там не нашлось. Похоже, она взяла его с собой. В подушке и матрасе не было ничего, кроме соломы.       Печь была холодна как лёд, внутри лежал тонкий слой снега. Клод нашёл метлу, поворошил ей внутри, и не обнаружил ничего, кроме старой посуды, покрытой нагаром, и кучи золы вперемежку с холодными углями.       Маленький шкафчик оказался практически пуст. Там стояла одна кружка, две тарелки, две вилки и две ложки. Ножа почему-то не нашлось. Вторая кружка стояла в спальне — из неё Софи только что выпила сидр. На столе одиноко пустовала пыльная бутылка.       Клод проверил стуком стены и половицы на наличие тайников, но так ничего и не нашёл. Наконец он решил посмотреть в сундуке, хотя изначально даже не думал об этом. Это же самое очевидное место, куда можно положить вещи. Какая порядочная ведьма станет прятать там свои зелья и всякие другие дьявольские мерзости, особенно если она делит этот сундук с кем-то ещё? Впрочем, всегда была вероятность, что цыганка заодно с девушкой, но тщательно это скрывает.       Однако же именно там он нашёл то, что искал почти полтора часа. На самом верху вороха одежды лежала сумочка с маленькими длинными кармашками, в которых были такие же узкие длинные колбочки. Глаза Клода загорелись, руки задрожали, но почти сразу его бросило в холод. А что если содержимое этой сумки — на самом деле её орудие убийства? Что если эта вязкая бурая жидкость — смертельный яд, убивающий одним запахом или прикосновением к нему? Это казалось правдой, учитывая то, что она хранила эту вещь так открыто.       На мгновение он поколебался, но затем спрятал сумочку в складках своего плаща. Он заранее знал, на что идёт, он знал, что это будет опасно, смертельно опасно. Не время отступать, когда цель так близка.       Он улыбнулся зловещей улыбкой при мысли о том, что дело практически раскрыто. Он глупо поступил, пытаясь допрашивать Жеана, Пьера и Марка. Конечно, нужно было догадаться с самого начала, что они ничего не знают. Они могут её подозревать, но они ничего не знают, это ясно как день.       Да, в этих колбах скрывался смертельный яд мгновенного действия. Иначе и быть не могло.       Он хотел было уйти, но вдруг вспомнил, что Софи обещала рассказать ему самые интересные подробности своего двухмесячного путешествия по Нормандии. Он понял, что тут что-то нечисто, если она с таким равнодушием отнеслась к тому, что её дом останется без присмотра. Конечно, она поняла, что он собирается её обыскать. И что бы это значило, когда она даже не попросила его пойти вместе с ней? Не приготовила ли она ему ловушку? Но в таком случае почему её до сих пор нет и почему за такой большой промежуток времени, пока он здесь находился, с ним ничего не случилось?       Его сердце пропустило удар, когда он понял, что не знает, чего от неё ожидать и что ему сейчас предпринять. Стоит ли дождаться её? Быть может, это проверка на прочность? А может, когда она вернётся, она его тут же убьёт? А если наоборот? Если она рассчитывает, что он не дождётся её, вернётся к себе, в собор или монастырь, думая, что там безопаснее, а она уже поджидает его там?       Он не был в панике — это состояние было ему несвойственно — но он определённо был растерян. Он подошёл к окну, чтобы остудить пылающий лоб горстью снега, и в то же мгновение услышал девичий крик. Это была цыганка, и она с чьей-то помощью тащила что-то тяжёлое. Или кого-то тяжёлого.       Есть один человек, про которого я могу совершенно точно сказать, как я его убила. Вы всё узнаете.       Клод сжал руку, и снег в его ладони почти сразу растаял.       Ну конечно.       Пока он сидел тут и думал, что занимается важным делом, эта дьяволица нашла себе ещё одну жертву. Вот что она имела в виду.       Это плохо, потому что он мог предотвратить это убийство. Но это хорошо, потому что он сможет осмотреть тело. Она подарила ему привилегию, которой не было у нормандских законников. Весьма щедро с её стороны.       Он попытался сдержать злобу, возникшую при мысли о том, что она умудряется управлять им даже тогда, когда ему кажется, что это он ей управляет. Нужно сосредоточиться на теле. Нужно быть осторожным и не прикасаться к нему. Что если оно отравлено, а Гита помогает ей, потому что она невосприимчива к этому яду?       Но когда дверь отворилась, увиденное превзошло все его ожидания. Плача и причитая, Гита волочила под руки Софи — бледную, бездыханную, лишённую чувств.       Увидев священника, Гита открыла рот в изумлении и выпрямилась. Клод, однако, был изумлён не меньше её.       — Кто вы? Что вы здесь делаете? — прошептала она.       Клод стоял твёрдо и неподвижно, закутавшись в плащ. Он ничего не ответил.       Она собралась с силами и с большим трудом уложила Софи на скамейку. Клод холодно наблюдал, как маленькая худенькая девушка тащит непосильную для неё ношу, которая, быть может, тяжелее её самой.       Она перевела дух, зашла в спальню, увидела оставленный священником беспорядок. Потом медленно подошла к нему, дрожа от негодования.       — Я всё поняла. Мне всё ясно. Это вы. Это сделали вы! — закричала она, указав на Софи.       Лицо Клода помрачнело, но кажется, он даже не собирался отвечать. Он был слишком поражён, чтобы найтись с ответом. Гита села на стол, потому что больше некуда было сесть; она любила болтать ногами на столе, но она была слишком усталой для этого. Её глаза вновь наполнились слезами.       — Зачем вы это сделали с ней? Вы её очень сильно измучили, я уверена. Я не знаю, что она вам сделала, но она не заслужила такое.       Она зарыдала, вытирая слёзы предплечьем. Клод поморщился и подошёл ближе к скамейке, пристально всмотревшись в лицо Софи.       — Ты можешь наконец объяснить, что произошло и в чём ты меня обвиняешь? Девушка умерла или ещё жива?       — Я не знаю! — завыла Гита, размазывая слёзы по лицу. — Откуда же мне знать?       — Ну и что же ты сидишь? Разожги печь и уложи её наконец на кровать под одеяло! Она не придёт в себя, пока тут будет такой собачий холод!       Гита шмыгнула носом, загремела посудой, и скрылась за дверью. Через минуту она принесла дымящиеся угли и кинула их поверх свежих дров. Клод всё же осмотрел Софи. Чутьё его не подвело: на её платье сзади оказалось большое кровавое пятно размером с ладонь; оно засохло и скукожилось от мороза. Его совершенно точно не было, когда она выходила из дома.       Гита перенесла Софи на кровать, всё так же шмыгая носом. Она стояла у изголовья, не отводя взгляда от неё, кутаясь в свою тонкую красную расшитую косынку. Щёки Софи постепенно начали розоветь. Цыганка взглянула на священника исподлобья, не сходя со своего места.       — Вы знаете, что она сделала? Я уверена, вы даже не угадаете. Она опять пришла в лавку именно тогда, когда Планель не просил её об этом. Конечно же, он знал, что она болеет, и конечно, он не заставил бы её работать. Она... она специально пошла на задний двор. Она знала, что в этот день ему обычно привозят муку в больших мешках. Она закрылась плащом, чтобы никто не видел её лица, и стала перетаскивать мешки в кладовку. Она не издавала ни звука. И Планель ничего не заметил... пока она не упала замертво. Я оказалась там случайно, я хотела принести ей её любимые булочки с медом. Она ничего не ела, я надеялась, что у неё проснётся аппетит, когда она их увидит. Откуда же я знала, что она уже там... Нам повезло, что Планель нашёл извозчика, иначе, мне кажется, она уже была бы мертва. Я бы ни за что не донесла её одна.       Клод всё ещё смотрел на Гиту с недоверием.       — Вы же понимаете, что она сделала это нарочно? О, я уверена, что она сделала это нарочно! У неё сегодня первый день луны, я видела кровь на простыне с её стороны, у неё жар держится четвертый день! Почему вы так на меня смотрите?       — Она тебя обманула. Она всех вас обманула.       — Вот значит как! — Гита рассмеялась нервным смехом. — Что же, когда я просыпалась по ночам от её кашля, это был обман? А я, между прочим, обычно сплю как убитая! И эта кровь — это тоже обман? Нееееет, я, конечно, глупа, но не настолько! И вообще — может быть, это я всех обманываю! Может, это я притворяюсь глупой как раз для того, чтобы никто не думал, что я опасна?       Гита сделала нарочито приятное хорошенькое лицо и улыбнулась совершенно неуместной улыбкой, от которой Клоду стало не по себе.       — Значит, ты с ней заодно.       — Ну конечно, я с ней заодно! Она же моя подружка!       Гита снова рассмеялась, но теперь уже совсем по другому — тем самым весёлым задорным смехом, который был ей так к лицу, но который смотрелся сейчас так искусственно. Она подошла к священнику и ткнула его пальцем прямо в грудь.       — А знаете, вы такой забавный, такой смешной! Весь такой чёрный-чёрный! Вас когда Господь Бог создавал, у него краски кончились, да? Ну ничего, вы всё равно такой симпатичный и вообще... Вы не переживайте, вам чёрный цвет так к лицу!       Клод скосил глаза на Софи и заметил, что её веки задрожали. Похоже, её жизни уже ничего не угрожало. Гита тем временем стала обходить Клода кругом, он тут же сделал шаг в сторону двери.       Нет, такой ловушки он точно не ожидал. Если это вообще входило в планы Софи. Потому что он уже ни в чём не был уверен.       Он почти переступил порог, сжимая с руках сумочку с колбами, как вдруг Гита небрежно бросила ему вслед:       — Мне кажется, я вас раньше уже где-то видела. По правде говоря, я только поэтому не выгнала вас сразу же.       Он захлопнул дверь с оглушительным звуком.       Есть один человек, про которого я могу совершенно точно сказать, как я его убила.       Настоящий смысл этих слов наконец снизошёл на него, но озвучить эту догадку он не решался, потому что она казалась слишком нелепой.       Гита сдавленно захихикала и посмотрела на Софи. Не дожидаясь, пока та откроет глаза, она спросила:       — Слушай, Софи, а это не тот, который следил за мной, когда мы с тобой ночью гуляли, а? Он мне понравился! Жаль, что ты меня с ним не познакомила!       Она снова блаженно улыбнулась и заливисто засмеялась, но почти сразу её смех перешёл в рыдания; она упала на кровать в изнеможении, и когда она закрыла глаза, Софи пришла в себя.