Кто такая Софи?

      Меньше всего Клоду Фролло хотелось выходить сегодня на улицу. Он слишком выпал из реальности за последнее время, чтобы покидать своë убежище без некоторого волнения. Он чувствовал себя намного лучше, но тем не менее он бы не отказался как минимум от двух дней отдыха. Он не желал видеть каких бы то ни было людей, но это была одна из его обязанностей, и он тешил себя надеждой, что, исполнив её, он окончательно почувствует себя оправившимся после кошмаров прошедшей недели.       Погода стояла спокойная и тихая, но затянутое белой пеленой небо обещало разразиться сильным снегопадом к вечеру. Архидьякон меланхолично слушал скрип снега под неспешными шагами его башмаков и размышлял о том, какие дела могли заставить епископа пропустить столь важное представление и отправить вместо себя своего заместителя. Он опасался, что попросту забыл, каково это — общаться с людьми. В особенности на темы, не связанные с нормандским делом.       Но его рассудок был слишком слаб, чтобы задержаться хотя бы на одной из этих мыслей. На самом деле он мог думать только об одном: о том, что он смертельно устал. От книг, от ночных сидений, от назойливых монахов, и особенно от этой рыжеволосой... или же от седой? Так и не решив, кто из них двоих утомил его больше, он сделал глубокий вдох и оглядел толпу на площади у входа во Дворец Правосудия. Неожиданно для себя он выхватил знакомое лицо из людского моря. Эти растрëпанные светлые кудри и худые длинные руки и ноги он узнал бы из тысячи.       Жеан помахал архидьякону рукой, но тот не сдвинулся с места. Клоду не слишком улыбалась мысль о необходимости пробираться через такую кучу народа, чтобы оказаться в точно такой же переполненной и вдобавок душной зале и слушать прескучную моралитэ, наблюдая при этом за отвратительными выходками брата.       Жеан внезапно слился с толпой и исчез. Архидьякон выдохнул и решился наконец направиться в Большую залу Дворца, где уже было готово для него отдельное место. Но буквально через минуту его кто-то начал трясти за плечо знакомым жестом. Он обернулся, уже зная, кого он там увидит, но всё же оказался удивлён.       Рядом с Жеаном стояла она. Софи. Её щёки были девственно чисты — никаких следов раны, которую он нанёс ей этой ночью.       "Конечно же, она ведьма", — подумал он. — "Сомнений быть не может".       Он даже не заметил, что эта мысль пронеслась в его голове безо всякого азарта, лишь как усталая и никому не нужная констатация факта.       После ужасов, пережитых по вине седовласой дьяволицы, в этой земной Софи всë казалось ему воплощением жизни: петухи в волосах, говорившие о кудрях, которые нельзя было укротить расчёской, бледные веснушки — как напоминание о солнце, скрытом за облаками, криво сплетëнные косы, слишком туго зашнурованное платье, из-за чего она казалась полнее, чем на самом деле, розовые от холода кончики пальцев, даже начавший назревать прыщик над бровью. Особенно прыщик над бровью. Она спокойно моргала и вытирала запястьем чистейшие, прозрачнейшие слёзы, выступавшие на лице от морозного ветра, глядя то наверх, то в сторону, то себе под ноги, то на архидьякона — без тени страха и сомнения, лишь с усталостью и будто даже со скукой. Смотря на всё это, он чувствовал себя уютно и спокойно, как будто впервые за много лет оказался где-то в родном месте, в безопасности — дома. Слишком много в ней было сейчас человеческого. Его дыхание успокаивалось, отступала боль в измождённом бессонницей сердце и почему-то вспоминалось, как он сидел с родителями солнечным осенним вечером под большим дубом, собирал рыжие листья и думал, что это будет с ним навсегда.       И несмотря на все эти различия, так внезапно начавшие нравиться архидьякону — если это слово вообще было уместно, потому что если бы его спросили, считает ли он эту девушку красивой, он бы только посмеялся — несмотря на все эти различия, сходство между её земной и демонической формой было очевидным.       Конечно же, она была ведьмой. Тут не могло быть никаких сомнений.       — Дорогой, любимый, глубокоуважаемый братец! Неужто вы надеялись избежать встречи со мной?       Клод невольно выдержал паузу, вспомнив, на какой недоброй ноте они с братом расстались — и снова всё по вине этой ведьмы.       — Ну а вы, Жеан, всё же решили вновь обращаться ко мне на “вы”?       — Тут такое дело — я передумал! С кем не бывает! Кажется, мы с вами очень давно не виделись. Я приходил к вам, мне говорили, что вы больны и не можете никого принимать. Кажется, я даже видел вас и пытался с вами заговорить, но вы меня не заметили! Ей-богу, вы походили на привидение! Вы и сейчас плохо выглядите. Всё же хорошо, что вы вышли на свежий воздух. Вредно так много сидеть за книгами. Софи, моя дорогая, теперь ты понимаешь, почему я пропускаю лекции! Я всего лишь пытаюсь сберечь своё здоровье. Что же, вы даже друг с другом не поздороваетесь? Мне кажется, у вас за последний месяц были причины очень близко познакомиться. Кстати, ты сама как давно ты видела моего любимого братца?       — Я не помню, — ответила Софи, глядя на священника немигающим взглядом.       Жеан присвистнул.       — Чёрт возьми, да вы оба чудаки каких поискать! Вы бы оба свихнулись, если бы не имели счастья общаться со мной! Дорогой братец, ваш ученик Гренгуар что-то мне рассказывал про мудрость Создателя, который сводит воедино людей с противоположными характерами и склонностями, чтобы они брали друг у друга самое лучшее. И я здесь, чтобы вы брали самое лучшее у меня, и не стояли тут, как два истукана! Я готов откусить свой язык, если вы оба сейчас мне скажете, что я неправ и я для вас совершенно бесполезен! Да что же это такое! Дорогой многоуважаемый братец, почему вы смотрите на мою подругу так, будто она вчера вас чуть не задушила? Не то чтобы я пытаюсь вмешаться, я буду готов услышать любой ответ — однако же было бы неплохо услышать хоть какой-то ответ! Всё-таки вы знатно потрепали мне нервы из-за этой девчонки. Ну давайте, расскажите мне, как вы ходили вместе с ней на шабаш и поймали её в тот самый момент, когда она целовала дьявола в зад! Надеюсь, мои показания хоть чем-то вам помогли, мой любимый братец Клод! Следствие продвинулось? Скоро ли я смогу привести всех своих друзей на суд? Здорово же мы повеселимся тогда! Насчёт вас не знаю, а мне будет страшно весело! Что ещё мне остаётся, кроме как веселиться, имея такого мрачного брата?       Несмотря на нескончаемый людской поток, стремившийся унести их в сторону Дворца Правосудия, они всё ещё стояли на месте, но если Жеан хоть как-то реагировал на постоянные толчки прохожих, то Софи и Клод были неподвижны, как статуи. Жеан внимательно следил за почти незаметными движениями на их лицах, но только больше запутывался, пытаясь понять, о чём же они думают.       — Дорогой братец, конечно, я знаю, что у вас очень, очень много дел, что вы пришли сюда не просто так, но всё же... Любезный братец, не могли бы вы дать мне немного, совсем немного денег? Заранее предвидя ваш отказ, я хотел бы напомнить, что целый месяц вы настолько были увлечены прошлым моей подруги — которое она, смею заметить, даже не помнит! — вы были так увлечены, что не дали мне ни единой монетки! Я даже подумывал сварить свою последнюю пару башмаков, но мне посчастливилось иметь ведьму в подругах! Да-да, Софи спасла меня от голодной смерти! Она кормила меня хлебом и размоченными в меду яблоками. Не хотите попробовать?       Он пошарился в кармане и извлёк оттуда не слишком аппетитное и липкое на вид, но крайне ароматное яблоко.       — Софи, хочешь? Хотя что это я тебя спрашиваю, ты же сама их готовила! Я ещё не успел сегодня поесть с утра, но я хотел кого-то сегодня угостить, и раз уж мой братец так неприветлив к тебе, ты его заслужила!       Жеан сунул яблоко Софи прямо под нос, та вздрогнула.       — Да что же это с тобой такое! Не говори мне, что ты не любишь яблоки, я ни за что не поверю!       Ответив мрачным взглядом на его смех, Софи всё-таки взяла яблоко.       — Уметь готовить яблоки и любить их — не одно и то же. — Она зачем-то разломила яблоко на две половинки, размягчённый медом плод легко поддался. — Кроме того, всем известно, что в Нормандии яблоки не едят, а пьют.       С этими словами она вновь посмотрела на архидьякона пронзительным взглядом. Он чуть не задохнулся, услышав слово "Нормандия".       Зачем она сказала это? Чтобы подразнить его? Или чтобы...       Следующая мысль измождённому разуму архидьякона показалась слишком невероятной, и он тут же её прогнал.       — Извини, сегодня без сидра, чего нет, того нет, — Жеан пожал плечами. — Я бы даже сходил за ним ради тебя, но так неохота чесать через весь Ситэ... Кроме того, у меня на него нет денег! Любезный братец, я вынужден повторить свою просьбу! Мне нужны деньги!       Клод равнодушно наблюдал, как Софи лениво пережёвывает яблоко. Она делала это крайне странным образом: отламывала маленькие кусочки и отправляла их в рот, почему-то стараясь при этом избегать взгляда Жеана и Клода.       — Жеан, как я могла дать тебе такие безвкусные яблоки? Они совершенно не пропитались. В следующий раз буду держать их дольше.       — Смеёшься? Я в жизни не ел более сладких яблок! Они даже слишком сладкие! Робен Пуспен от них плевался, сказал, что если я съем ещё хоть одно такое яблоко, то останусь без зубов. Да что с тобой? Что ты жуешь его с таким лицом, будто оно с кладбища? В самом деле, никому и в голову не придет устраивать кладбища в яблоневом саду!       Софи поперхнулась и закашляла так сильно, что яблоко выпало из её рук; еле-еле прочистив горло, она почему-то вновь встретилась глазами со священником; лицо её покраснело от напряжения.       — Дорогой братец! Я вынужден настаивать на том, чтобы вы дали мне денег! Как видите, на яблоках невозможно долго прожить, а некоторые из-за них даже умирают!       Софи прикусила губу, и конечно, это тоже не скрылось от внимательного взгляда Клода.       — В прошлый раз я дал вам деньги с условием, что вы начнёте работать.       — А к чему это сейчас было сказано?       — К тому, что я хотел бы для вас лучшей участи, чем праздно шататься и распивать вино.       — Не думаю, что есть участь лучше! — весело ответил Жеан, доставая из кармана второе медовое яблоко. — В крайнем случае, у меня есть Софи. Она ко мне куда более благосклонна, чем вы, и никогда не даст мне умереть с голоду. Ведь правда, Софи?       Софи резко посерьёзнела в лице.       — Жеан... ты даже не представляешь, о чём ты говоришь. И будет лучше, если ты никогда с этим не столкнёшься.       —  Да ладно, Софи! Ну не будь такой занудой! Ну представь, как я, измученный и обессиленный от голода, подползаю к дверям твоей лавки, я продал последнюю рубашку, у меня впалые щёки и синева под глазами, Планель уже хочет меня прогнать, но тут выходишь ты, моя спасительница, мой прекрасный рыжеволосый ангел, и ты даришь мне целую буханку хлеба! О, я знаю, ты не откажешь мне, Софи, ведь так?       Софи не смогла посмотреть Жеану в глаза, и уставилась куда-то прямо перед собой. Она увидела лицо священника, такое бледное, что оно сливалось с сероватым небом, затянутым снеговыми тучами. Глаза священника, обращённые на Жеана, блестели странным, непонятным блеском, и когда она встретилась с его взглядом, слова застряли у неё в горле. В его глазах она рассмотрела то, что она даже не ожидала заметить, но названия этому она дать не могла. Или не решалась. Нечто, похожее на неравнодушие, сочувствие, горечь, печаль или даже... любовь.       — Никогда, Жеан. Я никогда не откажу тебе.       Софи вновь посмотрела на Клода, как будто чтобы убедиться, что её слабое зрение не обманывает её, и что в уголках этих глаз, всегда смотревших на неё с суровым пренебрежением, собрались морщинки. Впрочем, глаза эти всё ещё смотрели скорее на Жеана, чем на неё.       Жеан так резко притянул Софи к себе и так крепко обнял, что она даже вскрикнула.       — Силы небесные, я знал, что всегда могу на тебя рассчитывать!       С этими словами он смачно поцеловал её в щёку. Софи отдёрнулась от него и с лёгким недовольством вытерла щёку.       — Идиот! Неужели нельзя вести себя прилично! В конце концов, я тебя старше! — Она выставила указательный палец прямо перед его носом. — Клянусь, если ты опять будешь говорить о таких страшных вещах даже в шутку, я перестану с тобой здороваться!       Жеан схватил палец и аккуратно увёл его вниз.       — Какая разница, кто кого старше! Ты глянь, какой я высокий! Все подумают, что я твой старший брат!       — Да ладно?!       — Да!       Софи нарочито отвернулась от Жеана, чувствую, что уже не сможет подобрать приличных слов, чтобы выразить своё раздражение.       — Ну так что, дорогой братец, неужели у вас не найдется для меня хотя бы пары су?       Архидьякон молчал, но его обеспокоенный взгляд всё так же был направлен на Жеана. С выражением бесконечного страдания на лице он отвязал от пояса свой кошель и без единого слова протянул его брату. Тот присвистнул, почти что подпрыгнул на месте и скрылся молнией.       Софи и архидьякон теперь остались одни.       — Почему ты так пристально смотришь на меня? Надеешься меня околдовать?       Она ответила таким спокойным тоном, словно бы и не заметила этого выпада:       — А куда мне ещё смотреть? Я больше никого в толпе не знаю.       Последовало короткое молчание.       — Почему вы дали ему деньги? — вдруг спросила Софи.       Голос священника был мертвенно холоден:       — Даже твоё близкое знакомство с Жеаном не даёт тебе права задавать такие вопросы. Уже не говоря о том, что ты пыталась меня убить всю прошедшую неделю.       — Мне ли не знать о том, какая близость создаётся между убийцей и его жертвой.       Ошеломлённый, он снова задержал дыхание. Что это, если не скрытое признание в преступлении? Конечно, это не может быть ничем другим. Интересно, от кого она научилась так искусно играть словами?       На её лице появилось сочувствие — совершенно притворное, как ему показалось.       — Нет, правда. Скажите мне... ведь вы переживаете о нём. Ведь вам не всё равно, правда?       Он промолчал. Она продолжила говорить, прерывая свою речь какими-то наигранными паузами, от которых ему было тошно. В самом деле, почему вообще ей должно быть дело до его отношений с Жеаном?       — Если бы кто-то увидел вас с ним, не зная о вашей родственной связи, то... то все бы подумали, что вы ему не брат... а отец. Вы не подумайте... я вовсе не хочу сказать, что вы... выглядите старше своих лет, я просто...       — Довольно, — отрезал он, поворачиваясь к ней спиной. Он достаточно задержался. Давно пора занять своё место в большой зале. Теперь скучная мистерия казалась ему куда более привлекательной, нежели этот насквозь фальшивый и бессмысленный (как он думал) разговор.       Через несколько минут мучительного протискивания через плотный людской поток он оказался у входа во дворец. Он поморщился при мысли о том, что должно быть, ведьма действительно свела его с ума, если он не догадался заранее, что это путешествие лучше было проделать на муле. Или же он начал стареть.       Но прямо у него перед носом вновь стояла она.       — Тебя сюда перенесли демоны? — спросил он, сам себе удивляясь, что говорит о таких вещах без тени испуга.       — Нет, я просто нашла короткую дорогу, где было меньше людей.       — Ну и что тебе от меня нужно? Хочешь избавиться от единственного человека, способного тебе противостоять, чтобы потом убить целую толпу людей в самом сердце города?       Она ответила не сразу, после тяжёлого сдавленного вздоха.       — Я правда похожа на человека, которому нравится убивать?       — Ты похожа на человека, которому нельзя доверять.       Она отвела взгляд и словно бы едва заметно кивнула, соглашаясь сама с собой.       — Простите, — сказала она дрогнувшим голосом, — простите, если заставила вас думать, что преследую вас. — Её плечи дёрнулись, она вновь умолкла на мгновение, словно бы чувствовала свою вину перед ним в чём-то ещё. — На самом деле я пришла сюда, чтобы посмотреть на мистерию моего друга Пьера Гренгуара. Он ваш ученик, вы помните... я не могла не придти... он бы обязательно меня спросил, понравилось ли мне, и... в общем, я не буду вам докучать, я пойду искать себе место.       У Клода сложилось стойкое ощущение, что она преследует совершенно иную цель. Она было повернулась, но он одним резким движением преградил ей путь.       — Ты не отойдёшь от меня ни на шаг. Я буду наблюдать за тобой до самого конца представления. Хоть один подозрительный звук или жест — и ты отправишься в подземелья этого дворца.       Она нисколько не изменилась в лице, а вот тон её голоса почему-то показался ему даже более спокойным, чем прежде:       — Да, конечно. Только позвольте мне подойти к мэтру Пьеру, я хочу с ним поздороваться.       Клод не смог придумать причину ей отказать. Привычка следить за ней укоренилась слишком крепко в его сознании. Следующие несколько часов он тратил почти все свои силы, чтобы сохранять хладнокровие: эта чертовка в грязно-рыжем платье, эта обманщица до мозга костей была настолько безмятежна, словно бы ей только что отпустили все её грехи на исповеди, и от этого ему было невыразимо тошно. Она была сдержанно приветлива с Пьером, она внимательно слушала мистерию и не позволила себе ни единого слова.       Но в какое-то мгновение она перестала смотреть на актёров. Священник проследил боковым зрением за её взглядом. Она сначала повернулась в сторону, потом и вовсе встала спиной к сцене. У Клода в голове всплыли её нелепые отговорки о том, что она хочет посмотреть мистерию ради Пьера, и его губы искривила безрадостная улыбка. Он бы, несомненно, удивился её способности лгать на каждом шагу, если бы не убеждался снова и снова в её природной лживости.  Однако же было что-то странное в том, как она окидывала взглядом толпу. Её губы слегка двигались, веки дрожали, а на переносице появились две морщинки; ему даже показалось, что он слышит её прерывистое дыхание. Она неуклюже вытерла правый глаз рукавом, но тут же отдернула руку от лица, когда поняла, что он смотрит на неё.       — Приятно, должно быть, созерцать такую богато украшенную залу и представлять, как она обагрится кровью. — При этих словах Клода Софи задрожала. — Мне думается, здесь сейчас больше трёхсот человек... намного, намного больше. Их крови будет достаточно, чтобы окрасить в красный цвет не только весь дворец, но и весь остров Ситэ.       Лицо Софи мучительно исказилось.       — Ради всего святого, не говорите больше ничего. Не то я подумаю, что я очень сильно в вас ошибалась.       — Зато я точно знаю, что не ошибся в тебе.       — Я очень рада за вас, — ответила Софи потухшим голосом. — Наверное, это приятно — чувствовать уверенность в чём-то. Примерно так же приятно, как представлять толпу людей, истекающих кровью. Но к сожалению, ни то, ни другое мне неведомо. Я всего лишь подумала о том, как это прекрасно, что все эти люди живы.       Подобные слова из уст убийцы показались Клоду кощунством; он даже не сразу нашёлся с ответом, но почти сразу забыл, что он хотел сказать, потому что Софи повернулась и ушла. Ушла с такой лёгкостью, с таким спокойствием, словно бы он и не предупреждал её о последствиях. Поражённый такой дерзостью, он стоял пару мгновений, затем, еле сдерживая желание закричать её имя на всю залу, бросился вслед за ней. Этой маленькой задержки хватило, чтобы он упустил её из виду в толпе. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он вновь очутился на улице и отыскал её взглядом. Она шла очень быстрым шагом, настолько быстрым, что архидьякону стоило больших трудов её догнать, но почему-то не переходила на бег, словно бы даже и не пыталась скрыться. Она пересекла Мельничный мост и пошла в сторону рынка Ле-Аль. Клод продолжал следовать за ней, обуреваемый сомнениями — идти ли за ней до конца или поймать на полпути? Впрочем, сомнения его быстро разрешились, когда он вспомнил, что всё это время пытался поймать её с поличным, и кажется, сейчас она наконец-то решила дать ему шанс.       Он отставал от неё всего лишь на двадцать-тридцать шагов, он сократил бы это расстояние, но один или два раза ему показалось, что она знает, что за ней наблюдают. Его сердце пропустило удар, когда где-то на улице Сент-Оноре она обернулась и посмотрела прямо на него. Он попытался себя убедить, что она его не узнала, если она продолжает идти.       Наступил вечер. Солнце давно село, крупные хлопья снега опускались на землю, в узких улочках завывал ветер.       Она дошла до лавки Планеля, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Клоду показалось странным, что Планель работает в праздничный день. Несомненно, они что-то замышляют вдвоём. Конечно, они всё это время были заодно. Иначе с чего бы этот болван стал хорошо о ней отзываться?       Клод колебался некоторое мгновение — встать ли ему у двери или у окна. Потом рассудил, что содержание разговора ему важнее, и прислонился к стене так, чтобы Софи его не заметила, выходя из лавки. Сквозь щель между дверью и стеной до него донёсся запах гари. Было слышно, как засуетился Планель, как он ходил от одного угла к другому, вздыхал и бренчал посудой. Клод дорого бы отдал, чтобы понять, готовился ли Планель к приходу Софи.       — Дорогая, разве мистерия уже кончилась? Лучше бы ты пришла позже. Видишь, что произошло? Все сгорели. Право, не знаю, как я за ними не уследил. Ах, какая жалость! Но ты уж не переживай, я уверен, они получились бы очень вкусными. В следующий раз я не буду класть столько дров. Должно быть, я отвлёкся. Как разгорелась печь, однако!       Звуки шуршания кочергой в раскалённых углях вместе с усиливающимся запахом горелого напомнили Клоду о демонах, должно быть, с таким же удовольствием переворачивающих грешников на адском пламени. Планель продолжал что-то бормотать. Софи молчала. Не было слышно даже её шагов.       — Не расстраивайся, я отдам их собакам, — утешительным тоном говорил он. — С кем не бывает, я по молодости столько продуктов перевёл... Когда мой покойный отец учил меня печь, я сжёг несколько буханок подряд! Я так волновался, что не следил за огнём. Он здорово колотил меня, надо сказать. Я его боялся. Оно и понятно, разве можно не бояться своего отца? Пшеница — штука дорогая, что тогда, что сейчас... а уж в этом году так особенно... Когда мне минуло тринадцать...       — Не отдавайте их собакам, — внезапно перебила его Софи.       — Да как же так, не отдавать? Ну хочешь, свиньям отдам или выброшу. Собаки, говорят, сладкое не едят, а вот свиньям точно понравится. Ты правда так расстроилась?       — Собакам тоже не отдавайте. Не выкидывайте их. Я сама их съем.       Минутное молчание нарушалось только громким шуршанием, которое, вероятно, производила выпечка, убираемая с подноса, и по этому гулкому звуку Клод легко мог себе представить, насколько она обуглилась и затвердела.       — Да ты что... да как же можно... тебе же плохо станет, милая... не надо так себя мучать. Хочешь, завтра попробуем снова?       После некоторого молчания Софи ответила со странным спокойствием:       — Мессир, не думайте, что я приняла это так близко к сердцу. Свиньям и собакам станет плохо от этой еды, а со мной ничего не случится. Я хочу съесть эти булочки сама, только и всего. Я люблю хорошо поджаренную еду.       Не без некоторого труда она разрезала булочку и принялась её жевать.       — Кроме того, это была моя вина. Это я придумала рецепт. Это я должна их съесть. Не свиньи и не собаки.       Она продолжала жевать, словно это был самый обычный хлеб; ошеломлённый Планель ничего не говорил.       Послышалось бренчание ножей, шорох ткани, и Клод понял, что Софи собрала всю выпечку в свой передник.       — Извините.       Стук её каблуков становился громче, она почти вошла в дверной проём.       — Постой! — вдруг закричал Планель. — Постой, тебе оставили письмо!       Неизвестно, кто был больше ошеломлён этим известием — Клод или Софи.       — Кто бы мог тебе писать? Смотри, тут печать на свитке. И пергамент-то какой дорогой...       В этот самый момент Клод решил переместиться к окну. Перед ним предстала немая сцена: застывшая Софи и неподвижный Планель, протянувший ей свиток. Она не сразу решилась взять письмо в руки. Подойдя к окну чуть ближе, она устремила взгляд в занесённую снегом улицу, и вновь Клоду стало не по себе при мысли о том, что она тоже за ним наблюдает. Она хладнокровно разрезала веревку, скреплявшую свиток, и развернула его; волнение Клода только возросло, когда он увидел размеры свитка — не меньше двух футов длиной. Он задрожал от возбуждения, представив себе, сколько важных сведений он узнает из этого письма. Но Софи, казалось, даже не дочитала его до конца; во всяком случае, не прошло и минуты, как она вылетела из лавки, даже не заметив архидьякона, стоявшего на углу. Ветер развевал полы её плаща, снег залетал ей за шиворот, она даже не подумала о том, чтобы свернуть письмо, и оно колебалось на ветру с характерным звуком. Она значительно замедлила шаг, и всё же походка её была твёрдой и уверенной, исполненной решимости — она определённо знала, куда и зачем она идёт. Постепенно спускаясь на улицу Сент-Оноре, в правой руке она держала горелую булочку и медленно поедала её; громкий хруст был слышен издалека, а чёрные крошки бросались в глаза на белом снегу даже в полумраке. Он не мог перестать думать о таинственном письме, и чуть было не упустил Софи из виду, но почти сразу вновь напал на её след, когда обнаружил на земле горелую корку.       Он всё еще колебался, он изнывал от желания настигнуть её и выхватить у неё из рук это злосчастное письмо. Но он также понимал, что куда бы она сейчас ни направлялась, что бы она ни собиралась сделать, если он её догонит, то совершенно точно спугнет её и скорее всего, останется ни с чем. Ему оставалось лишь терпеливо следовать за ней.       Дойдя до кладбища Невинных, она остановилась у фрески “Пляски смерти” и задержалась на несколько минут. Потом зашла в одноимённую церковь и села в отдалении у алтаря. Так она просидела три или даже четыре часа, безмолвная и неподвижная.       Клод окончательно потерял счёт времени; он мог бы его определить хотя бы примерно, если бы увидел луну или звёзды, но небо было затянуто тучами, и из них продолжал валить снег. Ветер усиливался, с каждой минутой становилось всё холоднее, и в тот момент, когда Софи наконец покинула церковь Невинных, небо уже совсем почернело. Близилась ночь.       Она вновь ускорила шаг, и он понял, что она направляется прямиком к воротам Сент-Оноре. Она не переставала грызть горелый хлеб. Клод ничего не ел с самого утра, но мысль о том, что этот хлеб ещё и наверняка застыл на морозе, совсем не добавляла ему аппетита.       Пару раз она оглядывалась назад; он всё ещё шёл на некотором расстоянии от неё, но всё ещё не мог отделаться от мысли, что она давно его заметила.       Вдруг она остановилась где-то между домами; Клод различил слабый свет уличного фонаря в нише стены. У него мелькнула мысль, что, быть может, письмо написано симпатическими чернилами, и вот сейчас она его прочтёт, и передаст в нужные руки, быть может, он услышит какой-то важный разговор, она даст согласие на какое-нибудь опасное темное дело, и тут он поймает сразу их обоих. Да, обоих! Потому что если кто-то общается с ней тайным способом, то этот кто-то, несомненно, в сговоре с ней.       Но то, что случилось, шокировало его: она равнодушно оставила письмо прямо в нише рядом с фонарём, продолжив свой путь как ни в чём не бывало.       Клод не мог поверить своим глазам; он даже не мог сдвинуться с места несколько мгновений. Но он быстро совладал с собой, осмотрел весь перекрёсток, чтобы убедиться, что его нигде не поджидает засада. Наконец, дрожа от трепета, он подошёл к фонарю, взял пергамент в руки... и ощутил жестокое разочарование.       Он был почти пуст, едва ли три или четыре строки было выведено в самом центре листа, и кто бы ни был отправителем, такое использование дорогого материала говорило о его крайней расточительности. Недоумевая, Клод прочитал надпись, сделанную тонким, мелким, аккуратным, нарочито изящным почерком:       Я вижу, ты неплохо устроилась в Париже. Я хотел сообщить тебе, что в дело будут добавлены новые, крайне интересные подробности, которые тебе, без сомнения, понравятся. Всего несколько недель — и документы снова прибудут в Париж. Надеюсь, это поднимет тебе настроение — в последнее время ты очень бледна.       В правом нижнем углу значилась подпись:       E. de G.       Клод машинально засунул письмо за пазуху и устремил свой взгляд вдаль, туда, где маленькая фигурка Софи проходила через городские ворота. В этот момент из дома с фонарём вышел мужчина и потушил его. Стало совсем темно.       Клод последовал за ней почти бегом; у него не было времени обдумывать содержание письма: он должен был успеть до закрытия ворот.       Он не успел опомниться, как уже очутился в предместье Сент-Оноре, и городские ворота захлопнулись прямо у него за спиной.       Софи направлялась в Булонский лес.