Кто такая Софи?

Вот моя тьма, она питается моей душой,

И теперь, когда искра разгорелась,

Огонь бушует, я не вижу выхода,

Я хотела просто умереть, но ты хотел большего

 

Ты хотел, чтобы я сгорела,

Ты хотел, чтобы я сгорела,

Ты хотел, чтобы я испытала боль,

Может быть, это меня чему-то научит?

 

The Pretty Reckless — Burn

 

Остуди свою боль,

Это совсем недолго

Возьми мою руку,

Услышь мой зов.

 

Отпусти свой страх

Поднимись над землей,

Ложись рядом со мной

И закрой глаза

 

Укрой меня снегом

Забери мою жизнь

Я навеки усну в этих скалах.

 

Пройдёт не одна зима,

Но я останусь как была,

В распахнутом плаще

Я упокоюсь с миром.

 

Cellar Darling — Avalanche

        Внезапно поднялся сильнейший ветер; снеговой порыв ударил Клоду прямо в лицо. Идти стало тяжело, фигура Софи совсем пропала из виду, все следы, которые она могла оставить, тут же заметал ветер и скрывал снег. Впервые за весь день Клод ощутил нечто похожее на страх.       Белая пелена застилала ему глаза, но горизонт был чёрен как никогда. Софи свернула с большой дороги и пошла по полю южнее, в сторону реки, там, где не было ни одной тропинки. Клоду оставалось только ступать прямо по её следам, и его ноги утопали в снегу по щиколотку. Колючие снежинки залетали ему в нос и рот, он тщетно закрывал лицо капюшоном, чувствуя, как от холода у него выступают слёзы, замерзавшие на ветру. Уже через четверть часа его башмаки промокли, вдобавок воздух словно бы становился только холоднее с каждым мгновением: они всё время шли параллельно течению реки.       Разгорячённый разум рисовал ему картины одну страшнее другой: полчища ведьм с искажёнными злобой лицами, с факелами в руках исполняли безумные танцы; грязные смердящие козлы, обросшие чёрной шерстью, с огромными рогами и копытами; кипящие котлы в чаще леса, в которых варятся заживо невинные младенцы и жабы, ведьмы голыми руками достают оттуда потроха и съедают их ещё горячими; костры, от которых стелется по земле чёрный дым, а в центре всего этого беспутства и святотатства — дьявол в чёрной ризе, с козлиными ногами и крыльями летучей мыши, восседающий на троне, и ведьмы делают ему поклоны, обратившись к нему спиной и попирая ногами священное Распятие. Однако до сих пор ему удавалось сохранять присутствие духа — возможно, потому, что до сих пор не было слышно ни звуков, ни запахов, не было видно ни подозрительных вспышек света, ни чёрных клубов дыма — и это несмотря на то, что они покинули город уже больше получаса назад.       Ещё через четверть часа Клод обнаружил, что ветер будто бы успокоился, а сам он пробирается через кустарники. Он остановился и попробовал вслушаться, всмотреться — ничего. Деревья в лесу пропускали так мало света, что всё казалось одинаково серым и чёрным, даже снег; гуляющий ветер заглушал все звуки. Тогда он пошел вперёд наугад. Где-то над головой у него заухал филин, довольно близко от него раздался стремительный шорох, источника которого он не успел заметить — должно быть, заяц искал себе укрытие. Через несколько десятков шагов он обнаружил странное пятно на снегу — это оказалась оторванная вуаль эннена. Еще через пару десятков шагов он нашёл и сам эннен со следами порванной ткани.       Тогда он ускорил шаги в этой направлении настолько, насколько это вообще было возможно в густом заснеженном лесу. Его плащ цеплялся за ветки, сугробы становились всё глубже, в непроглядной тьме зрение изменило ему, и деревья уже перестали казаться ему деревьями — из трещин в стволах вековых дубов на него словно бы смотрели чьи-то чёрные холодные лица с такими же холодными глазами.       Отступать было поздно.       Онемевшими губами он шептал слова молитвы, стараясь не смотреть прямо перед собой. Как только он произнёс "Аминь", где-то за спиной у него раздался шорох веток и скрип снега — теперь уже куда более неспешный. Он обернулся — никого. Вскоре звуки опять настигли его, но уже откуда-то со стороны. Он подавил в себе желание пойти назад, но и не продвинулся вглубь. И тогда это произошло снова — где-то впереди, между деревьями замелькал силуэт человека. Силуэт девушки с непокрытой головой.       Она довольно быстро скрылась из виду, но он был уверен, что это она. Не было никаких сомнений, что это она.       Охваченный тем самым трепетом, который всегда настигал его в моменты научных изысканий, он продолжил свой путь через лес с новыми силами. Постепенно пространство перед ним светлело, он понял, что снег перестал идти. Лес остался позади — он вышел к озеру. Это было одно из таких озёр, которые оставляют за собой реки, медленно, но неуклонно меняя своё течение. Лунный свет заливал просторную белую равнину сквозь расступившиеся облака. Огромное снежное море ослепило глаза священника, уже привыкшие к темноте.       Она сидела прямо на снегу у самого берега. Она была неподвижна. Она была одна.       Клод не решался подойти к ней. Он всё еще ждал и надеялся, что увидит нечто, достойное его внимания и потраченных усилий.       Послышался треск разрываемой ткани, лунный луч сверкнул, отразившись от поверхности ножа в её руке. Клод задержал дыхание от волнения: большой тяжелый плащ скрывал все движения её рук, и священник мог только гадать, что же она делает. Ветер доносил до него её тяжёлое прерывистое дыхание. В ожидании прошло около десяти минут. Облака медленно подбирались к холодному лунному диску, и Клод наконец решился раскрыть свое присутствие, но еще до того, как он сдвинулся с места, она медленно выпрямилась, обернулась, и пошла ему навстречу. Отрешенное спокойствие на её лице мало вязалось со всем происходящим.       Она была бледнее обычного, а её косы уже успели наполовину расплестись. Она держала руки за спиной — жест, которого Клод никогда за ней не замечал — однако глядела она на него с таким выражением, будто это была совершенно обычная встреча где-нибудь у главного портала собора.       — Вы не досмотрели мистерию до конца.       Опять она заговорила первой. Опять пытается убедить его, что она всем управляет. Клод Фролло ощутил нарастающую злость.       — Насколько я помню, ты ушла раньше меня. Я обещал, что ты сядешь в тюрьму, если будет хоть что-то подозрительное, и я исполню свое обещание. — Он не спеша обошёл её кругом и продолжил. — Я жду объяснений. Если я их не получу, я немедленно передам тебя суду. Для них твои ночные прогулки послужат достаточным доказательством твоей вины.       Она продолжала стоять неподвижно.       Его раздражение достигло предела, он хотел покончить с этим как можно скорее. Почему она стоит и молчит, словно ей всё равно, словно ничего не происходит? И что, чёрт возьми, она прячет за спиной?       Внезапная догадка поразила его стрелой, он грубо схватил её за локоть и потянул её руку на себя. Рукав был разорван до половины, а предплечье было изрезано ножом. Кровь текла ручейками поверх старых побелевших шрамов, и ещё свежих, розовых, бесшумно капая на снег. Священник ослабил хватку; ошеломлённый, он почти отпрянул от неё, с ужасом глядя на свои — теперь тоже окровавленные — руки. Тогда она высвободила из-под плаща другую руку, тоже выставив её прямо перед ним, и эта рука тоже истекала кровью, и порезов на каждой руке было не один, не два, а по меньшей мере десять, и в темноте они казались черными зияющими дырами, источающими тьму. Её ладони были полностью залиты кровью.       Зрелище это было поистине ужасным, особенно ночью в лунном свете, и тем не менее Клод не мог не вспомнить евангельский сюжет об уверении апостола Фомы, которому Христос показывает свои раны.       Ему показалось, что она улыбнулась едва заметной улыбкой, по её щеке скатилась слеза. Она опустила руки, теперь уже не пряча их за спину. Её кровь капала на платье, оставляя багровые следы, расширявшиеся с каждым мгновением.       — Я готова сделать признание.       Он посмотрел прямо ей в глаза, боясь вздохнуть, не в силах вымолвить ни слова.       — Я признаю, что я именно та девушка, о которой говорится в деле об убийствах в Нормандии. Я именно та, кого вы ищете.       Её голос слегка дрожал, но не было похоже, чтобы она лгала. Тем не менее Клод ощутил подвох.       — И ты признаёшь, что это ты убила триста крестьян своими колдовскими чарами?       Её губы искривились, как если бы она сдерживала рыдания.       — В этом я вам не могу признаться.       Он наблюдал за ней пару минут — заплачет она или нет?       — Тогда я должен сказать, что твоё признание для меня бесполезно. Ты лишь подтвердила то, что было очевидно с того самого дня, когда мне принесли материалы дела.       Она почти прошептала в ответ:       — Но ведь то, что кровь этих трёхсот человек именно на моих руках, очевидно для вас в такой же степени, не так ли?       Он опустил взгляд на её изрезанные руки, и ужас от мысли, что человек способен сотворить такое с собой, стремительно сменился отвращением.       — Да! — закричал он. — Да, именно так! Это для меня так же очевидно и несомненно! На что мне твоё жалкое половинчатое признание?! Не видел в своей жизни более трусливой, слабой и лживой женщины! Подумать только! Подтвердить свою причастность, но отказаться подтвердить свою вину! Смешно! Ты думаешь, я не заметил, что ты намеренно меня сюда привела, что ты сделала всё возможное, чтобы я последовал за тобой? О, я всё это прекрасно понял! Но я никак не мог ожидать, что все эти ухищрения подстроены только ради того, чтобы надавить мне на жалость! И ты, коварная кровожадная убийца, державшая в страхе десятки деревень и благородную дворянскую семью, ты, отродье дьявола, посмела надеяться на сочувствие с моей стороны?       Беззвучные слёзы текли по её щекам. Она ответила ему таким же голосом:       — Вы правы. На сочувствие я не могу надеяться. Но я очень хотела вас спросить: бывало ли у вас такое, что вина съедала вас заживо и вам казалось, что вы уже не в силах искупить, то что сделано?       — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — сказал он отстранённо.       — Разве вы не жалеете о Жеане? Разве вы не вините себя в том, каким он стал сейчас? Разве вы не опустили руки?       Он в бешенстве схватил её за плечо и наклонился к ней так близко, что чувствовал её дыхание на своей шее.       — Я. Уже. Сказал. Тебя. Это. Не касается!       Она не дрожала, не вырывалась, только смотрела на него широко раскрытыми глазами.       — Ты последний человек, у кого я стал бы просить совета, сочувствия или помощи! Тебе не дозволено даже говорить со мной об этом!       — Я даже не думала давать вам совет. Я просто надеялась, что вы меня поймёте, потому что... потому что у вас есть сердце. Потому что вы знаете, каково это, когда не знаешь, как искупить свою вину.       — Если ты не знаешь, как искупить свою вину, — ответил он ледяным тоном, — я буду рад тебе в этом помочь. Признайся в своих злодеяниях, и тогда тебе отпустят грехи, и ты мирно отдашь Богу душу. Больше ничего от тебя не требуется. Она не отрывала от него своего внимательного взгляда.       — И вы правда считаете, что одной жизни и одной души достаточно, чтобы очиститься от вины за триста прерванных жизней и триста загубленных душ?       — Таков закон, — произнёс он с непроницаемым выражением лица.       Она наклонила голову жутким неестественным движением, как поломанная деревянная кукла.       — Закон — это хорошо... только знаете, как было бы лучше всего? Если бы во мне крови было столько же, сколько у этих трёхсот человек. Если бы моей крови пролилось столько же, это было бы славно... наверное, я бы успокоилась... Да вот беда — моей крови так мало! И все раны на мне заживают как на собаке, я не успеваю выпустить и четверти своей крови за раз. Мне кажется, я за эти полгода не вернула в землю даже кровь десятерых. Сколько же лет уйдёт, чтобы наполнить это озеро моей кровью? десять? двадцать? Даже мысль о том, что мне придется так долго жить с этим, страшит меня, уже не говоря о том, чтобы продолжать их всех видеть и слышать.       Раскрыв рот от ужаса, священник отпустил её и сделал шаг назад.       — Вот вы говорите мне, что так будет правильнее всего, если я приду к судье и покаюсь ему. Да только я не хочу, чтобы мне вопросы задавали, не хочу ждать суда, потом казни. Не хочу, чтобы мне заживо душу резали. Может, я ниже и гаже свиной туши на столе у мясника, да только туша мёртвая, а я — увы — до сих пор живая. Не могу я в глаза людям смотреть. Вы правы, я их своим присутствием оскверняю. Проще и быстрее со всем покончить.       “Силы небесные, — подумал Клод, — да она одержима!”       Она прислонилась спиной к ближайшему дереву. От её рук вниз по её платью тянулись широкие кровавые полосы, похожие на багровые реки. Она едва стояла на ногах, но взгляд у неё был всё такой же сосредоточенный.       — Ведь так будет проще и мне, и вам, если я умру прямо здесь, этой же ночью. И я бы умерла, наверное. Хотя я не совсем уверена, что я собиралась умереть... а впрочем, я всё равно даже не знаю наверняка, чего я хочу. Я помню, что я хотела, чтобы вы знали.       У него чуть не вырвался глупый вопрос “знал что?”, но он всё понял, когда она усталым движением согнула свою руку в локте.       — Что ж, я признаю. Может быть, я не бежала от вас, но я надеялась затянуть дело. Теперь я обещаю, что не буду строить вам никаких препятствий. Моя жизнь нужна не мне, я уже полгода мечтаю от неё избавиться. Моя жизнь нужна вам. Если я доживу до рассвета — буду вашей. Делайте со мной что угодно: суд, пытка, тюрьма, казнь — мне всё равно.       Она слабо улыбнулась, глядя на его ошеломлённое лицо.       — Торопитесь... они настигнут вас. Но не переживайте, я в вас верю. Я с радостью признаю, что я ошибалась, и с радостью вручаю вам свою жизнь. Я спокойна, как никогда раньше.       Вдруг она перешла на шёпот, сильный западный ветер уносил её слова, и теперь Клод уже почти её не слышал.       — Я так устала... я хочу спать... хочу спать... отпустите меня...       Она схватилась было за ветку, но ей не хватило сил удержаться, и она мягко соскользнула на колени в снег. Клод смотрел на неё в изумлении, не понимая, что ему делать. Она не то заплакала, не то застонала; её взгляд стал совершенно пустым, и веки медленно закрылись. Она больше не двигалась.       Архидьякон наклонился над ней, не дыша, как над незнакомым человеком, весь трепещущий от страха. Ему и правда теперь казалось, что он совсем не знал её раньше. Он проверил пульс, посмотрел на её изрезанные руки. Единственно с той целью, чтобы не испачкаться в крови ещё больше, он оторвал кусок ткани от подола своего подрясника и кое-как перевязал ей раны окоченевшими руками. Ему совсем не хотелось портить свою одежду, но прикасаться к её белью ему хотелось ещё меньше.       Он ударил её по щекам, начал кричать ей в ухо — она не отвечала. Тогда он положил её руку себе на плечо, надеясь, что она хотя бы сможет переставлять ноги — бесполезно. Она повисла на нём, как тряпичная кукла, невыносимо тяжёлая и безжизненная.       Он с досадой поморщился: положение было до невозможного глупым. Идти по январскому морозу, ночью, через глухой лес и непроходимые сугробы, пешком, с полумёртвой девушкой на руках, от которой он был бы рад избавиться, если бы не это ненавистное дело, если бы не назойливый Шармолю с въедливым королём впридачу! До городских ворот минимум полтора лье, это не меньше часа пути...       Внезапно он остановился, словно бы поражённый молнией. Ведьма оказалась умнее и хитрее, чем он думал, и подстроила не только свою, но и его гибель.       Городские ворота закрыты. Идти некуда. Они оба замерзнут насмерть этой же ночью, в этом самом лесу, и снежная буря похоронит их тела ещё до восхода солнца.       Он заскрипел зубами. Столько драгоценного времени было потеряно! Надо было остановить её ещё там, у озера! Выхватить у неё из рук этот нож, не слушать её, сразу же перевязать ей раны! Или ещё лучше — остановить её до того, как она достала этот злосчастный нож. Потому что теперь она потеряла слишком много крови, она не придёт в себя на морозе, и если он не найдёт место, где они смогут переночевать, то жить ей осталось недолго — не больше часа.       Он огляделся. Впереди — холодное озеро, мертвенное в своей пустоте. Сзади  расстилался лес непроходимой чёрной пеленой. Потом он посмотрел на Софи. Она была белой, как полотно, её губы и кончики пальцев посинели.       У него мелькнула преступная мысль о том, что если бы он оставил её, то его шансы выжить намного бы возросли; если же он решится потащить её за собой — они оба могут умереть. И потом, даже если он сможет найти ночлег — вероятно, она умрет раньше. Очень может быть, что она уже мертва. Попытаться её спасти — всё равно что понадеяться на чудо.       Он тяжело вздохнул, взял девушку на руки и пошел прочь от озера, прямо в лес — туда, откуда пришёл.       Для рассуждений и размышлений времени не было; он даже чувствовал себя скорее ведомым, нежели идущим по своей воле — настолько он был раздавлен увиденным — , и слова молитвы сходили с его губ сами собой. Он молился даже скорее про себя, едва шевеля губами, чтобы не сбить дыхание:       — ...fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra...       Между тем ему начало казаться, что он в лесу не один, что к его шагам примешивается ещё какой-то зловещий шорох. Он повернул голову, смертельно боясь, что если шагнёт в сторону или назад, то сойдёт с верного пути. Он был один. Ветер поддувал ему в спину, залезал за шиворот, распахивал полы его плаща; хлопья снега залетали в его капюшон. Наконец где-то совсем рядом ему послышался неразборчивый, но настойчивый шепот.       — ... оставь... оставь... оставь...       Он на секунду прислонился к дереву, чтобы отдохнуть, запахнул свой плащ, прижимая девушку к себе и укрывая её, надеясь тем самым ее согреть; какая-то часть его изможденного разума услужливо подсказала ему, что он, быть может, обнимает лишь холодный труп, но он заставил себя прогнать эту мысль, показавшуюся ему почему-то кощунственной.       — ... уходи... отдай... беги... бросай...       Вдруг ему почудилось, что у дерева напротив него зашевелились ветки, а многолетние трещины стали испускать холодный белый свет. На него глядела пара неумолимых белых глаз. Кровь отлила у него от сердца, и он прошептал на выдохе “Господи, помилуй”.       Он хотел было продолжить путь, но чья-то ледяная полупрозрачная рука вцепилась в его плечо ближе к локтю, в ту самую руку, которой он вынужденно прижимал девушку к груди. Он встал как вкопанный, боясь шелохнуться.       — ...отдай её нам... отдай, и мы тебя не тронем...       Голос был надтреснутый, хриплый, требовательный.       — Кто это — мы? — прошептал священник, испугавшись собственного голоса.       Деревья зашевелились, заколыхались, пошли волнами, поплыли, у них появились руки, ноги и безжалостный белый свет в пустых глазницах. Лес обернулся полчищами призраков, жадных и безумных. Страшнее всего было то, что они все были совершенно разными, как настоящие люди: мужчины, женщины, дети, старики; худые и полные, высокие и низкие — ни одного похожего лица. У одних конечности были поражены гангреной, других сотрясали уродливые судороги, у третьих зияла в груди прореха, как от сквозного ранения мечом, четвёртые, казалось, кашляли, выплёвывая землю изо рта.       Они смотрели на него изучающе, не двигаясь с места. Идти было некуда — они были везде, со всех сторон. Их шипящие, свистящие голоса множились, растворялись и смешивались в зловещее многоголосье, отдававшееся эхом в его голове.       — отдай нам её, и мы тебя отпустим... она принадлежит нам... оставь её, и уйдёшь с миром...       Священник повернулся лицом к дереву. Призрак жадно раскрыл рот и потянул свои руки к шее Софи, укрытой плащом.       — Зачем она вам? — спросил Клод, неосознанно попятившись.       — справедливость... должна быть справедливость... она видела, как мы умираем... и не сделала ничего... ничего... приходит сюда и дразнит нас...       Клод с ужасом понял, что он начисто забыл, в какую сторону он шёл.       — Как же она уходила от вас живой столько раз?       В горле застрял нелепый вопрос “и почему я вообще вас вижу?”, но он поостерегся его задать. Внезапный порыв ветра, ударивший ему в лицо, отрезвил его. Он поднял голову в угольно-чёрное небо: луна была закрыта облаками, но каким-то чудом всё же просвечивала сквозь полупрозрачные облака. Он сделал глубокий вдох, собрал всю силу в ноющих руках и коленях и вновь поднял девушку на руки.       — Боже милосердный, — выдохнул он, — помоги мне.       Он зашагал из последних сил — туда, куда глядели его глаза. Призраки окружили его со всех сторон, подобно стае плотоядных воронов, их шёпот сменился истошным криком, глаза моментально покраснели, лица исказились, тела почернели. Он чувствовал их дыхание перед своим лицом, у себя за спиной, они впивались ему в руки, в шею, в плечи, колотили его в грудь; ему казалось, что они стали единым целым со снежной бурей, черным небом и тёмным лесом, весь этот адский круговорот ветра, снега, их чёрных рук, чёрных лиц и ледяного дыхания сводил его с ума; он уже ничего не видел перед собой, но всё же он продолжал идти. Он продолжал молиться, произнося слова одними губами, но крики этих тварей заглушали, казалось, даже его собственные мысли.       — она  должна остаться здесь... она должна остаться и умереть...       — глупец... умрёшь здесь вместе с ней... умрёшь... она не твоя... она наша...       Он не знал, как долго он шёл, но ему показалось, что прошла целая вечность. Между тем он чувствовал, как его медленно, по капле, наполняет отчаяние. По лицу потекли предательские слёзы, застывавшие на жестоком морозе, ему тоже захотелось кричать, как этим призракам, и участь быть заживо похороненным под снегом начала казаться ему невероятно соблазнительной, а снеговое ложе — самой мягкой и тёплой постелью из возможных. Он почти представил себя лежащего под полусгнившим деревом, с открытыми глазами, как снежинки падают ему на грудь и медленно укрывают его невесомым одеялом. Он представил, как она будет лежать рядом с ним, вечно молодая, как её распущенные косы смешаются со снегом, а раны на руках больше никогда не затянутся в шрамы и останутся на ней как вечная печать её преступлений. Потом он вспомнил её такой, какой он видел её сегодня утром — с румяными щеками, розовыми пальцами, как она ела яблоки, как она морщилась, когда Жеан её поцеловал, — и ему захотелось кричать. Он вспомнил, как он не упустил ни единого случая уколоть её, он вспомнил, сколько боли было в её глазах. Он вдруг понял, что всё это время он её методично и сознательно душил своими подозрениями, и что он сам непременно бы сошёл с ума от этого всего, даже если действительно был бы виновен. Мысль о том, что он, преследуя убийцу, сам почти превратился в убийцу, разрывала его сердце. Совершенно другая, противоположная мысль в это время разъедала ему мозг: он ощутил сострадание к той, которую всё равно ждала смерть от его рук. Он не смог. Он провалился. Вся эта гордость, все эти поиски, дознания — всё напрасно. Всё рухнуло. Он оказался даже более жалок, чем он мог себе представить. Он не знал, какая из этих двух мыслей была хуже. Они обе были ему невыносимы. Всё его бытие вдруг стало ему невыносимо. Если бы у него был в руках нож, он бы точно так же на этом самом месте вскрыл себе вены. Но она обронила нож у озера, и это было невозможно. Мудрая, мудрая Софи! Знала, что он тоже захочет это сделать? Нет, она поступила с ним жестоко, в высшей степени жестоко, если не дала ему возможность умереть быстрее!       Его шаги постепенно становились всё медленнее и медленнее, наконец, он уже едва переступал ногами, ему свело судорогой все конечности, он даже не заметил, что упал. Голоса призраков перестали ему казаться криком, теперь они звучали волнующе и успокаивающе, как колыбельная, как любовная баллада.       — оставайся здесь... оставайся с нами... тебе станет легче... ей станет легче...       Он уткнулся носом в сугроб и зарыдал, ощутив себя маленьким ребёнком. В голове промелькнуло выцветшее от времени воспоминание: как его мать, ещё молодая и по-своему красивая женщина распускает косы, и ленты от них тянутся до самого пола. Он залезает ей на колени, плачет, говорит, что не хочет уходить от неё учиться, потому что с ней непременно случится что-то плохое, если его не будет рядом. Она улыбается, обнимает его, он прислоняется щекой к её шее, слушает, как стучит её сердце, а она шепчет: “Всё будет хорошо. Я в тебя верю. За тобой и за мной присмотрит наш небесный отец. И за твоим отцом тоже присмотрит. Он всегда за нами смотрит”.       Он притянул Софи к себе так крепко, как только смог, точно так же прислонился щекой к её шее. Всё было в точности как в детстве: изгиб шеи и плеча, мягкие распущенные волосы и её сердцебиение, отдававшееся у него в висках.       Внезапное осознание окатило его, словно кипятком.       Софи была ещё жива.       Он лихорадочно сгрёб её в охапку и стал передвигаться ползком, прорываясь через колючий от холода кустарник, почти копая стылую землю ногтями. Голоса призраков вновь стали яростными, рычащими, они впивались ему своими когтями в плечами, он почти физически ощущал, как трещит его одежда, как они рвут ему кожу, вонзаются в его плоть, но он уже не думал об этом. Заросли вдруг отступили, остались позади, и он наконец почувствовал в себе силы встать на ноги. Он спотыкался, хватал воздух ртом, ему стоило больших трудов удерживать её на руках, но всё же он шёл. Он бормотал ту же самую молитву, и в голове у него крутились её слова: Я в вас верю. Я с радостью вручаю вам свою жизнь. Я спокойна, как никогда раньше.       Он вышел из леса где-то с другой стороны, и предместье Сент-Оноре отсюда было почти не видно. Где-то на горизонте расстилалась небольшая аккуратная деревушка, и в самом большом из домов как будто бы даже светился огонь очага сквозь мутные стёкла.       Он не сразу понял, что эти лесные твари больше не застилают ему взор, и он теперь видит и дышит совершенно свободно. Он обернулся, с некоторым страхом посмотрел на их чёрные руки, тянущиеся к нему через корявые ветви вековых дубов, и понял, что они не могут выйти за пределы леса. Хотя бы эта опасность миновала.       Однако же первый порыв надежды прошёл, и в открытом поле метель бушевала совершенно свободно, и ветер казался холоднее, чем где бы то ни было. Тропинку к деревне занесло снегом, найти её не представлялось возможным, и Клод шёл прямо по полю наугад, утопая в сугробах, уже не чувствуя ни рук, ни ног, ни сердца, вконец опустошённый. И его одежда, и одежда девушки вобрала в себя слишком много снега, заледенела, и тянула их обоих к земле. Свет в окне приближался мучительно медленно, и наконец даже стал представляться иллюзией.       Он не помнил, как оказался перед оградой того самого дома, но он никогда в жизни не смог бы забыть, как ему пришлось держать безжизненную девушку одной рукой, едва стоя на ногах, молясь, чтобы не не выскользнула из его рук, а другой рукой остервенело стучать изо всех сил в ворота. Он закричал бы, но дар речи словно покинул его, и именно сейчас необходимость ждать казалась ему чудовищной пыткой. Он прислонился одной щекой к доскам, даже не чувствуя, как занозы впиваются в его кожу, он силился понять, бьётся ли ещё её сердце, но его чувства слишком притупились для этого.  Шаги за дверью он услышал уже как бы сквозь толщу воды, в голове промелькнула нелепая мысль, что ему нельзя падать, нужно оставаться в сознании, иначе его примут за мёртвого, оставят лежать в снегу, и тогда он в самом деле здесь умрёт. Дальше всё было как в тумане: чьи-то голоса, руки, закрытые и открытые двери, напуганные лица, шёпот, крики. Через несколько минут всё утихло, и он в изнеможении закрыл глаза.