Кто такая Софи?

      — Мэтр Клод, зачем вы встали с постели? Вам нужен отдых и сон.       Клод вяло покрутил в руках металлическую резную чашу и слегка пригубил вино, потом посмотрел на своё неясное отражение в нём и поморщился.       — Я этой ночью уже не засну.       Тогда из глубины комнаты по направлению к нему придвинули кресло, и Клод увидел в пламени очага лицо, которое он знал уже много лет. Это был епископ Парижский Луи де Бомон — человек ещё молодой, но уже с некоторой вкрадчивостью во взгляде, холёный, самодовольный, как и подобает епископу, но уже не лишённый проницательности.       Клод скривился и вновь глотнул вина, тщетно силясь удобно устроиться на своём огромном резном деревянном стуле, спинка которого была настолько высокой, что он мог сидеть только в прямом, как струна, положении. Он даже не мог откинуть голову назад.       — И зачем вы сели на этот неудобный стул?       Клод чувствовал, что вежливость обязывает его говорить, но он не мог даже открыть рта. Звуки метели снаружи полностью поглотили его, ему казалось, что они раздаются прямо у него в мозгу и резонируют во всём теле, и сам он стал пустым, полым изнутри, как музыкальный инструмент. Или как скелет мертвеца.       — Сегодня замечательная ночь, не находите? Ночь, когда стихия гонит людей под крыши домов и трактиров, когда они остаются наедине друг с другом и с собой, когда выходят наружу низменные страхи и раскрываются тайны...       — Попросите принести ещё вина, — выдавил Клод, надеясь прервать эту вдохновенную, но бессмысленную речь.       — С удовольствием. Однако мне кажется, вам необходимо кое-что мне рассказать.       Клод вздрогнул и сжал губы, когда принесли ещё вина, он осушил чашу одним большим глотком.       — Я не знаю, что вам рассказать.       — Мэтр Клод, не разочаровывайте меня. Чем же вы прикажете мне заняться, если вы не хотите говорить?       Клод посмотрел на епископа исподлобья и закусил губу, чтобы удержаться от колкости.       — Положение, в котором мы с вами встретились, и некоторые другие обстоятельства требуют... требуют разъяснения. Для начала... кто вообще эта девушка? И что означает ваш внезапный приход ко мне посреди ночи? Я бы даже мог истолковать это всё двусмысленно, если бы не ваша безупречная репутация.       Их кубки вновь наполнили вином. Клод всмотрелся в темно-красную жидкость, и жуткое зрелище разрезанной человеческой плоти встало у него перед глазами. К его горлу подступила тошнота, и он отставил кубок.       — Она в безопасности?       Епископ даже не посмотрел на него.       — Какое благословенное место эта деревня! Каждый месяц благодарю Бога и покойного короля Дагоберта Первого за украшение наших владений этой жемчужиной! Этот забавный малый Фредегар хорошо посмеялся над ним, сказав, что у Дагоберта было так много любовниц, что их будет скучно описывать! Вы представляете? Скучно! Кажется, он был большим шутником. Кстати о любовницах. Вы что-то спрашивали о девушке?       Клод открыл рот, попытавшись сделать вдох, но его легкие словно сжали тисками.       — По правде говоря, я себя не очень хорошо чувствовал, и решил удалиться от городского шума в эти райские кущи. Конечно, я взял своего лекаря. Мне приятно проводить с ним время, он замечательный собеседник, в отличие от вас, мэтр Клод. Я надеюсь, вы не обидитесь, ибо зачем обижаться на очевидные вещи, не так ли? Ну и я попросил его взглянуть на девушку на всякий случай, чтобы убедиться, что она не омрачит мой отдых своей внезапной смертью.       Луи де Бомон остановился, наблюдая за реакцией архидьякона. Клод весь напрягся, его глаза загорелись, но он был неподвижен, как статуя.       — Кто она? — с нажимом повторил епископ, повысив голос.       Клод посмеялся над собой, почувствовав, что он теперь понимает то, чего не мог понять раньше. Раньше он требовал её говорить, и она ему не отвечала. Теперь его требуют говорить, и всё, чего он хочет — чтобы его оставили в покое. И тишины. Ради всего святого, хоть немного тишины... Желательно неделю.       Он мысленно проклинал все правила вежливости, но постарался однако же собрать всю свою выдержку, памятуя о том, что каких-то пару часов назад он мог бы умереть, если бы не этот человек. И она — тоже.       — Простите мне мою отстранённость, мэтр, — ответил Клод, постаравшись смягчить голос. — Я просто нехорошо себя чувствую.       Он достал из-за пазухи уже слегка надтреснутый свиток пергамента (ползание по мёрзлой земле не прошло даром) и передал его епископу.       — Что-то помните о нормандском деле? Я писал вам примерно три недели назад.       Глаза епископа заинтересованно заблестели, он потянулся за свитком.       — Да, вы обещали уведомить меня, когда будут копии материалов дела. Что это, вы хотели передать мне письмо? Зачем оно мне? Раз вы здесь, скажите мне всё на словах! — рассмеялся он.       — Лучше прочтите, — ответил Клод, не глядя выпив вина. Он об этом тут же пожалел, потому что его вдруг передёрнуло, и епископ это заметил. Его внимательный взгляд не понравился Клоду.       — "Я вижу, ты неплохо устроилась в Париже"... "в дело будут добавлены новые подробности"... "надеюсь, это поднимет тебе настроение — в последнее время ты очень бледна"... и что всё это значит?       — Подозреваемая найдена. Я в одном шаге от того, чтобы передать её суду. Но меня не покидает мысль, что есть нечто, чего она боится больше, чем правосудия. А это означает, что я что-то упустил.       — Ну, если вы о не Божьем суде, то продолжайте, мне очень интересно, — снисходительно улыбнулся епископ.       Клод употребил все свои усилия, чтобы скрыть саркастичную усмешку, и произнёс:       — Нет, я не о Божьем суде. Мы с вами как раз и являемся его представителями, мэтр.       Клоду снова захотелось задать тот же самый вопрос, который он уже задавал сегодня, и который был оставлен без ответа, но он так долго собирался с духом, что повисла неудобная пауза.       — Мэтр, всё же вы так и не сказали мне, в каком она сейчас состоянии?       — А, так это она? — воскликнул Луи, и всё его лицо и голос приняли оттенок напускной доброты с некоторой толикой небрежности. — Лекарь утверждает, что она морила себя голодом. Я, право, не знаю, с чего он это решил. Будет жаль, если она не выживет, она нам столько простыней своей кровью испортила! Сегодня на десерт было чудесное бланманже. Не хотите попробовать?       Этот вопрос показался Клоду насмешкой, и язвительный ответ застрял у него в горле.       — Как хотите, — улыбнулся епископ. — Что же вызывает ваши сомнения касательно этой ведьмы? Будьте так добры, поделитесь.       — Эти письма, — Клод перевёл взгляд, сначала на свиток, потом посмотрел епископу прямо в глаза, — должны что-то значить. Да, это не первое подобное письмо, которое она получает. И оба раза эти письма выводили ее на крайне сильные эмоции. К большому сожалению, первое такое письмо мне не довелось даже увидеть. Мне рассказали, что оно исчезло почти сразу после того, как она его прочитала. Оно будто бы было совершенно пустым и тоже с какой-то загадочной подписью. Логично предположить, что их отправил один человек. Все её связи, если они есть, остались в Нормандии, и судя по содержанию письма, его отправитель знает об этом деле больше остальных.       — Я всё же не понимаю, что эти письма меняют в нашем с вами деле, — едва заметно улыбнулся епископ. — Если это завуалированная угроза, то в чем смысл угрожать девушке, которую и так ждет смерть?       — Да, — продолжил Клод, — вы правы... Если только...       Тут он умолк, испугавшись своей собственной мысли, и перевёл взгляд на окно, закрытое ставнями.       — Если только... что? — нетерпеливо повторил епископ.       — Нет, это невозможно, — отрезал Клод.       — Ну хорошо... — епископ начал стучать пальцами по подлокотнику своего кресла, — теперь у меня в голове сложилась полная картина. Вам довелось наблюдать, как она получила это письмо, вы проследовали за ней, чтобы получить ответы, и то состояние, в котором она сейчас лежит в спальне моей старшей служанки, является результатом ее реакции на это письмо?       — Именно так.       — Ну и что с того? — улыбнулся епископ, мягко покачивая кубок в своей руке. — Что нам это даёт?       Клод сглотнул и впал в ступор. Он почему-то чувствовал себя до невозможного глупо, слова правды застряли у него в горле, так как они были унизительны. Всё происходящее казалось ему выворачиванием его внутренностей наизнанку, хотя он, кажется, ничего не сказал лично о себе — только о ней.       — Мэтр Клод, право, я вас не узнаю... Вы всегда были непростым человеком, но сегодня я вытягиваю из вас слова клещами. Мы ведь так давно работаем бок о бок... вам пора бы научиться доверять мне.       Он внезапно предложил ему свой собственный кубок с вином.       — Не желаете отпить? В знак того, что я ценю вас больше, чем начальник ценит подчинённого?       Клод принял кубок дрожащими руками.       —  Я заметил, что вы сегодня смотрите в кубок без особого удовольствия. Выпейте не глядя. Пить нужно всегда не глядя, знаете ли... и жить вам неплохо было бы тоже... не глядя...       Клод вопросительно посмотрел на епископа, не спеша опустошить кубок.       — Видите ли, мэтр Клод... ваша самая большая проблема — желание всё и всегда контролировать. А это не всегда бывает хорошо. В вашем случае от этого стало только хуже. Я не знаю, что произошло в Булонском лесу между вами и этой девушкой, но вас очень легко прочитать: вам не поддалось ни дело, ни девушка, ни даже ваш собственный разум.       Эта нарочитая мудрость епископа раздражала Клода, и он всё же выпил вино, как его и просили.       — Что же прикажете мне тогда делать? — мрачно ответил он, постепенно распаляясь. — Прикажете её отпустить? Хотите сказать, что она невиновна, потому что кто-то из Нижней Нормандии пишет ей какие-то там загадочные письма? Ну хорошо, найдём мы отправителя по его печати, это будет несложно, но признает ли он, что это он их писал? Скажет тут же, что письма подделаны. А если письма и правда подделаны? Пускай даже они и окажутся настоящими, что мы можем из них извлечь? Даже не из двоих, а из одного. Одного! Это письмо ничего не доказывает, оно ведёт нас в тупик! А даже если бы в нём и были ценные сведения —  слово дворянина против слова нищей служанки с запятнанной репутацией! Кто, по-вашему, выиграет? Или что, будете мне говорить, что она невиновна, потому что никого до сих пор не убила, пока тут жила? Или потому, что захотела показать мне свои раны, будто надеялась меня разжалобить? Внимания она она захотела! Безумие! Какое мне должно быть дело до её ран? Она помутилась рассудком! С ней говорить теперь не о чем! Она двух слов связать не сможет! Её если в тюрьму посадить, это для неё милостью будет!       Захлебнувшись собственными словами, он смутился, у него перехватило дыхание, когда он увидел, какой широкой стала улыбка епископа.       — Полагаю, есть какая-то связь между тем, что вы сейчас сказали, и тем, что вы до этого дважды спросили меня, как она себя чувствует. Хотите, я вас к ней провожу? Я не уверен, что она в сознании, но она должна почувствовать ваше присутствие.       Повисло неловкое молчание.       — Перестаньте, мэтр Клод, разве я вас осуждаю? Сложно не привязаться к человеку, ради которого пришлось рисковать своей жизнью...       — Во-первых, даже если я бы и пришёл, ни за что не поверю, что ей нужно моё присутствие, или больше того, что оно ей поможет. А во-вторых... она моя подозреваемая, я просто должен знать, жива она или нет, чтобы иметь возможность продолжать расследование в соответствующем направлении.       — Ну да, конечно, —  невозмутимым тоном ответил епископ, —  но всё же она к вам относится несколько иначе, чем вы думаете. Вам эта история с ранами не кажется просьбой о помощи? Не кажется ли вам самое меньшее интересным то, что она выбрала именно вас, чтобы открыть этот неприглядный секрет?       — Нисколько.       — Вот в этом ваша самая большая проблема. Ваше умение подстраиваться под изменения, особенно неожиданные... а впрочем, существует ли оно? Гибкость, мэтр Клод —  это точно не про вас. Вот как раз по этой самой причине вы не стали епископом Парижа. Извините, если задел вас.       Губы Клода дернулись, как если бы он попытался улыбнуться.       — Просто скажите мне, что мне делать дальше с этим делом?       Епископ выдержал чудовищно длинную паузу, сославшись на то, что ждёт, пока им принесут ещё вина. Отпив наконец из кубка, он самым будничным тоном произнёс:       — Ничего.       — Ничего?       — Ничего.       Клод сделал вдох и выдох, стараясь успокоиться и собраться с мыслями.       — Будьте так добры, объяснитесь.       — Я всего лишь прошу вас проявить гибкость. Вас обуревают сомнения, вам не хватает ценных сведений. Данные сведения вы хотите в первую очередь получить о девушке. Забудьте о деле. Понаблюдайте за ней. Посмотрите, как она работает, как она общается с друзьями, как она проводит свободное время. Если она и в самом деле ведьма, то её злобная порочная натура проявит себя в самом скором времени, и вы получите самое исчерпывающее доказательство её преступлений.       — А если нет? — прошептал Клод.       Епископ вновь улыбнулся, и Клод поймал себя на мысли, что он улыбается с неприятной частотой, чаще, чем нормальные люди.       — Кому вы пытались доказать, что вы всё ещё верите в её виновность — мне или себе?       — Мэтр, не говорите мне, что вы не верите.        — А что вы хотите от меня услышать? Чёткий ответ? "Да, она виновна" или "нет, она невиновна"?       — Но разве не в этом наша...       — Мы не на суде, мэтр Клод, —  перебил его Луи.       — Но ведь она подозрева...       — Ну хорошо, пока не на суде.       — А если король захочет узнать об этом деле?       — О Боже, мэтр Клод, он хоть раз с вами связался за всё это время?       — Формально — да, через мэтра Шармолю, который передал мне материалы дела.       — И всё? Не смешите меня! Короли — они такие люди, они не вспомнят о текущих делах, пока им не напомнит кто-то другой!       — Ну а если...       — Если спросит, скажите, что подозреваемая найдена, и пока вы за ней наблюдаете, она безопасна.       — Это слабая отговорка для Людовика, который в подобных случаях предпочитает Бастилию.       — Данное дело, мэтр Клод, всё же сложно назвать государственной изменой, а все остальные вопросы его мало занимают, если они не проедают дыру в его бюджете.       У архидьякона кончились аргументы, он уронил голову на руки — то ли от смятения, то ли от усталости.       — Я надеюсь, мы договорились. — Епископ поднялся и взял из рук Клода кубок с вином. — И да... всё же вам нужно поспать... Скоро рассвет.       Клод встал с большим трудом, ноги его не слушались, вино кружило уставшую голову.       — Я вас умоляю... Ради всего святого, скажите мне, будет она жить или нет? Вы до сих пор не ответили мне прямо... Скажите прямо хоть раз, иначе, клянусь Богом, я не усну.       — Я думаю, да, — произнёс епископ самым равнодушным тоном.       Клод едва заметно кивнул и вышел, опираясь о стену.             Время шло медленно, неторопливо, словно бы кто-то наверху высыпал песок из песочных часов и принялся его пересчитывать по песчинкам. Клод вернулся бы в город давным-давно, но его не пускал епископ — мол, он ещё недостаточно отдохнул. Он позаботился о том, чтобы архидьякона не потеряли в монастыре, разослал всем соответствующие письма. Клод этому не противился. Да и без девушки он вернуться никак не считал возможным.       Изо дня в день архидьякону приносили одни и те же пшеничные лепёшки с сыром, приторные в своей безупречности, и нелепо украшенное бланманже. Ему приходилось есть, потому что день был долгий, и надо было чем-то заниматься, а выходить на улицу теперь было даже немного страшно. Однако же делал он это без особого аппетита: ему не давала покоя обронённая епископом фраза о том, что девушка предположительно голодала. У него не осталось ни сил, ни желания размышлять об этом: как это было возможно, почему это было возможно, и было ли это вообще правдой, но его уставший разум зацепился за эту мысль точно так же, как его взгляд цеплялся за медовые ягоды на верхушке бланманже, когда он сидел перед тарелкой по полчаса, думая ни о чем.       Он наблюдал в окне отупевшим, неверящим и почти невидящим взглядом, как слуга чистит лопатой те самые сугробы, в которых он стоял, держа на руках живой труп. Такое нелепое столкновение живой, спокойной обыденности с недавним его кошмаром было по меньшей мере удивительно для него. Та роковая ночь казалась теперь такой далекой, как страшный сон, словно бы это всё произошло и не с ним. Но и жить как раньше казалось тоже невозможным, словно где-то началась невидимая трещина, почему-то прошедшая через него самого.       Он спал мёртвым сном без сновидений, но почему-то его мучала головная боль, словно бы какая-то важная мысль сверлила его мозг, напоминая о себе. Голова его казалась ему невыносимо пустой. Он не знал, за что ему взяться, чем занять мысли. Читать ему в этом доме было нечего: епископ не держал здесь много книг, так как редко задерживался дольше недели. Клод бродил по дому как неприкаянный, сталкиваясь со слугами. Увидев где-нибудь открытое окно и почуяв холод, он тут же ретировался в свою комнату. Он осматривал по утрам свою одежду на предмет прорех, оставленных призраками, но ничего не находил. По ночам он зажигал как можно больше свечей и спал при свете.       Епископ звал его к себе поговорить каждый вечер, и разговоры эти больше походили на его монологи, содержание которых мало отличалось от того, о чем он говорил с Клодом в первую ночь: плохая погода, очаровательная деревня и изумительная кухня. Клод слушал, пил вино, давился, но всё равно себя заставлял. Надо было привыкать пить вино заново. Было бы невероятно глупо навсегда приобрести отвращение к вину лишь из-за того, что ему не посчастливилось однажды увидеть много крови.       Так прошло около недели, а может, даже больше. Снегопады успокоились, небо было ясное, солнечное, мирное. Клод смотрел на белую заснеженную равнину, сверкающую на солнце, и недоверчиво хмурился. Он ощущал себя потерянным как никогда раньше. Чем он будет заниматься, когда вернётся в город? Он этого никак не мог себе представить. Конечно, он помнил указания епископа касательно расследования... но одно дело — получить приказ, и совсем другое — выполнить его. И проблема была вовсе даже не девушке и не в Нормандском деле. Что-то было не так. Всё было не так. Он ощущал какую-то непонятную гнетущую пустоту, но как от неё избавиться — не понимал.       В один из таких дней епископ зашел в его комнату с загадочным видом и знаком пригласил его следовать за ним, не говоря ни слова. Клод повиновался. Они поднялись на чердак, ему пришлось наклонять голову, чтобы не удариться ею о потолок. Он понял, что его провели в помещения для слуг. В середине коридора открылась дверь, как будто визита уже ждали и приготовились к нему заранее, и из глубины комнаты послышались шаги. Епископ одарил архидьякона легкой улыбкой и молча удалился. И прежде чем Клод успел его спросить, что всё это значит, служанка в бледно-голубом платье вывела к дверному проходу девушку, та опиралась на её руку и посмотрела прямо в глаза Клоду, как будто знала, что он придёт.       Это была Софи.       Она была всё так же бледна, но не больше обычного, её нерасчёсанные волосы были заплетены в небрежные косы, которые выглядели так, будто она с ними спала. Она была в том же самом мятом платье с разводами от грязного снега, но к платью были привязаны новые рукава — нарочно достаточно свободные, чтобы скрыть бинты и такие же бледно-голубые, как платье служанки. Они спорили по цвету с платьем Софи, но странным образом подходили к её лицу намного больше, чем всё, что она носила раньше. По крайней мере, так показалось Клоду. Она ступала медленно, неуверенно, характерным шагом человека, едва оправившегося от болезни.       Её взгляд был самый простой, спокойный, бесхитростный — но в этом взгляде было всё. Она словно бы поняла всё, что ему довелось пережить, всё, что ему пришлось выстрадать. Нет, даже не поняла — она именно знала.       Она смотрела на него неотрывно, не говоря ни слова. Он тоже молчал. Для этого было слишком много причин: они оба были опустошены, они оба никогда не нашли бы нужные слова. На самом деле ни один из них не смог бы хоть что-то сказать друг другу — в их молчании было намного больше, чем могла выразить человеческая речь. В любых других обстоятельствах, с любым другим человеком это было бы странно и нелепо, но сейчас всё было наоборот — именно молчание казалось самым уместным. Действительно, думал Клод, о чем бы он стал с ней говорить? О её здоровье? Нет, ему достаточно того, что она выжила и стоит на ногах. О погоде? Нет... это глупо. О призраках, которые хотели похоронить его заживо в Булонском лесу? Нет, зачем мучить себя и её? Об убийствах в Нормандии? Нет... только не о деле... только не о нём.       Раньше всё казалось так просто и ясно — по крайней мере, Клод чётко видел цель и шёл к ней. Теперь всё стало запутанно и непонятно. Он теперь даже не знал толком, чего он хочет. И однако же ещё никогда на душе у него не было так легко.       Она посмотрела на служанку, дав ей понять, что сможет идти без её помощи, потом сделала шаг навстречу Клоду, вышла из комнаты и закрыла дверь за собой. Клоду       почему-то хотелось смотреть на её рукава: всё это время под ними скрывалась такая пугающая правда, правда была всегда ближе, чем он думал... Быть может, он что-то упустил? Что если была возможность это предвидеть, предотвратить?       Она взялась рукой за дверной проём, чтобы обрести опору, и Клод тут же заметил, как дрогнули её губы. От боли или от чего-то ещё?       — Это правда, что меня казнят? — спросила она странно спокойным голосом.       Клод не сразу нашёлся с ответом. Было удивительно то, что она вообще задавала этот вопрос, как будто не было у них разговора об этом в Булонском лесу, как будто она не поняла этого после его слежки за ней... или просто хотела увидеть, как на него это подействует. И ему действительно стало ещё больше не по себе — если это вообще было возможно. Как он должен был отвечать на этот вопрос после того, как нёс на руках то, что по малодушию считал трупом, после разговора с епископом, который заставил его сомневаться во всём, после...       — Правда, — сказал он, чувствуя, как кровь приливает к его лицу. Он не мог давать ей ложных надежд. И не только ей. Себе тоже.       Она кивнула, как бы давая понять, что совершенно и полностью с этим смирилась.       — Тогда я хотела бы кое о чём вас попросить.       Ему почему-то показалось неправильным то, что она просит именно его. Он быть может, уже не стал бы ей отказывать, но он и так уже сделал для неё больше, чем хотел. Больше, чем это было безопасно для него самого... и его душевного равновесия.       Она подошла к нему вплотную, подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и смело, как римлянин, бросающийся на меч, произнесла:       — Научите меня своей религии.