Кто такая Софи?

      Это был ещё один холодный, пасмурный, ничем не примечательный зимний день. Клод сидел в хлебной лавке Планеля, со скукой смотря в окно. Он знал, что ему предложили стул только из вежливости, и что на самом деле здесь никто и никогда не сидит. Хозяин уже десять раз предложил ему отведать свежего пирога с уткой под предлогом, что пирог пропадёт, ведь он слишком дорогой для местной публики, а для него, архидьякона, в самый раз. Клод отвечал, что не голоден, и это была правда, кроме того, он соблюдает пост. Планель возражал самым уважительным тоном, что Рождественский пост давно кончился, а до Великого поста ещё целый месяц. Клод терпеливо напоминал, что он, будучи духовным лицом, соблюдает пост почти круглый год, и кроме того, он пришёл сюда вовсе не есть. В его мозгу вертелась мысль о том, зачем вообще тогда Планель стал печь пирог с уткой, если знал, что его никто в этом районе не купит.       Он всё это время краем глаза наблюдал за Софи. Она возилась на кухне, создавая подозрительно много шума; иногда она выходила, чтобы что-то принести или взять, всякий раз невольно встречаясь взглядом с архидьяконом. Лицо её невозможно было прочитать, однако руки у неё заметно дрожали, она постоянно что-то роняла, спотыкалась, ударялась, но не подавала голоса. Слышны были только вздохи и восклицания Планеля.       Чтобы объяснить её длительное отсутствие и странное поведение, Клод был вынужден скормить Планелю какую-то совершенно неубедительную историю о том, что девушка серьёзно больна, и он был к ней приставлен как духовник, чтобы наблюдать за ней время от времени. История эта, однако, не слишком была далека от истины, да и Планель, памятуя о случае с горелыми булочками, не слишком удивился. Тем не менее, Клод почему-то боялся, что хозяин лавки окажется достаточно проницателен, чтобы заметить кое-что ещё. Он успокаивал себя мыслью, что тот никогда и не видел, как они общались раньше, до праздника Богоявления... Но вот вопрос — а изменилось ли что-то? Должно ли было что-то измениться?       Он машинально покручивал в руке кубок с подогретым вином, стараясь не смотреть на его багровую поверхность, потому что до сих пор видел в нём нечто другое, связанное с той самой ночью. Он снова встретился с девушкой глазами без всякого намерения. Она не покраснела и не побледнела, только отвернулась и продолжила работать, а через пару минут выронила глиняный стакан с мукой. Он со звоном разбился, в воздух поднялось белое облако, на звон прибежал Планель, невольно только больше разнёс муку по комнате и отправил Софи отдыхать во внутренний двор. Несколько минут Клоду пришлось наблюдать за мучительной неловкостью Планеля, собиравшего муку; он ворчал, кряхтел, бормотал себе под нос, иногда посматривал на священника с опаской, словно бы он делал что-то незаконное и ожидал за это наказания. Наконец он тяжело вздохнул, притащил крохотный табурет, кое-как на него уселся, и пристально посмотрел на Клода. И хотя он выглядел смехотворно и смотрел на него теперь снизу вверх, священнику тут же стало не по себе от этого взгляда.       — Мэтр... Скажите мне, что с ней происходит?       — Какой ответ вы ожидаете услышать? Я вам уже всё объяснил.       Клод изо всех сил притворился, будто вопрос этот нагоняет на него скуку, хотя на самом деле ему стало тяжело ровно сидеть и спокойно дышать при мысли о том, что может иметь в виду Планель.       — Да, но... Она молчит всё время. Она стала совсем заторможенная. Стоит, не двигается, а потом вдруг как дёрнется, словно бы её ужалил кто. Иногда смотрит так, что люди пугаются. И знаете... она почему-то перестала засучивать рукава, когда замешивает тесто. Я пытался её уговорить, но она меня словно бы совсем не слышит. Она выглядит так, как будто она... умерла. Я её такой не помню.       Клод едва не вздрогнул при упоминании рукавов, но не подал виду. Что угодно, лишь бы увести разговор в сторону. Заставить его сомневаться.       — И вы уверены, что она не была такой раньше?       Планель замялся и качнулся на своём хлипком табурете.       — Ну как вам сказать... По-моему, не была.       Клод позволил себе выдохнуть, ощутив маленький триумф.       — Не похоже, что вы уверены.       Планель вдруг начал заикаться, заморгал и беспомощно открыл рот.       — Что вы... что вы имеете в виду?       — Я лишь хочу сказать, — ответил Клод, стараясь придать своему тону как можно больше вежливости, — что вы, возможно, не очень хорошо её знаете.       — Да... да, мне и раньше мне приходилось опасаться за неё, но...       Клод нетерпеливо его перебил, почувствовав, что наконец у него появился козырь.       — О, вы случайно не о той истории, когда она таскала мешки с мукой во время женских кровотечений, пока не лишилась чувств? Или о том, как она спалила целую партию булок, причем явно намеренно, а затем все их съела, надеясь, очевидно, вызвать боль в животе? Сегодня она всего лишь уронила стакан с мукой. Если это пугает вас больше, чем то, что было раньше, то вы, право, странный человек. Кстати, — воскликнул он, поражённый внезапной догадкой, — а ножи у вас случайно не пропадали?       Планель молчал. Клоду показалось, что он слегка побледнел. Планель заговорил почти решительным и торжественным голосом:       — Мне неизвестно, откуда вы узнали обо всём об этом. Может быть, я правда её плохо знаю. Однако я вижу это. Я чувствую. Что-то изменилось. Что-то в ней... сломалось.       Его голос сорвался на этих словах, он прокашлялся и оправил свой фартук дрожащими руками.       — Хотел бы я знать, почему вы об этом спрашиваете. — Он заметил, как Клод закусил губу, и посмотрел на него ещё пристальнее. — Вы... я помню, как она ходила к вам. Я помню, какой она была тогда... Почему вы? Что произошло в день Богоявления? Почему её не было в городе больше недели? Я пытался её спросить, она молчит, будто не слышит меня! И пока её не было, ведь никто мне не написал, никто меня не предупредил! Я думал, она умерла!       Клод страшно побледнел, услышав слово "умерла" и отвёл глаза. Вино в его кубке, как назло, уже кончилось.       — Несчастный случай. Острый приступ болезни.       — Какой болезни, какой? — голос Планеля стал умоляющим.       — Нервной.       — Нервной?       Клод не отвечал. Он знал, что всё так будет. Почему-то больше не хотелось врать. Но Клоду недоставало мужества рассказать эту правду. Всё же это не его тайна. Точнее, это была не только его тайна.       — А не вы ли — причина этой нервной болезни?       Клод с силой сжал кубок, пальцы его побелели. Его охватило то же самое чувство, которое преследовало его, когда он шёл с девушкой на руках в Булонском лесу. Сердце его будто остановилось, к горлу подступил ком, зрение помутилось, и всё вокруг, вплоть до рукавов его собственной сутаны, начало вызывать у него тошноту. Захотелось оказаться в голой белой комнате, в пустоте... чтобы рядом — никого, ни одной живой души... и нож... взять нож и покончить с этой мерзостью.       Планель ходил то в один угол, то в другой, что-то делал, но Клод уже ничего этого не замечал. Планель поставил перед ним вновь наполненный кубок с вином, Клод ухватился за него, как утопающий за соломинку, и отдёрнул руку.        — Я ведь знал, что обожжётесь. Хотел предупредить, но...       Планель снова сел на свой табурет, предназначенный, вероятно, для карлика, сгорбился, глядя на священника, и вздохнул.       — Вы правы.  Я действительно не знаю её.  Я мало с ней говорил, я виделся с ней только здесь, в этой лавке. Но вы... знаете ли её вы?       Клоду нечего было ответить. Он сжал в ладонях горячий кубок, скрипя зубами.  Правда была настолько болезненна, что боль от ожогов была ничто в сравнении с ней. В самом деле, что он знал о Софи? Что он знает о ней сейчас? Что он мог вообще о ней знать, если Софи, с которой он общался раньше, была плодом его больного воображения — полудемон, получеловек? Глупец, глупец... горделивый болван, мнивший, что ему известно всё и обо всех. Что она должна чувствовать после всего, что произошло? Как ей сейчас жить с мыслью, что её жизнь скоро насильственно оборвётся? Она наверняка молчит... скрывает ото всех...       Хуже всего было то, что это ощущалось так, будто он совсем не знал самого себя. Теперь Клод полностью понимал, зачем епископ попросил его наблюдать за девушкой. Сколько времени уже прошло? Клод не смог бы определить это. Но кубок казался ещё достаточно горячим. Он запрокинул голову и выпил вино залпом, обжигая нёбо, язык, глотку. Глаза заслезились от боли. Он подавил малодушное желание закричать, зная, что из горла вырвется лишь отвратительный хрип.       Планель тем временем пошёл за Софи. Она вошла в комнату, растерянно озираясь по сторонам, будто была там впервые, шагала, опираясь на мебель, смотрела то на Планеля, то на Клода, будто пытаясь восстановить разговор, который мог произойти между ними. Она отошла как можно дальше за витрину с хлебом, как будто надеясь найти место, где никто её не увидит.       — Софи, милая... Мы сегодня три или четыре пирога испекли, а ты еще ни один не нарезала.       Клод внимательно следил за ними двумя из-за витрины.       — Знаешь, давай ты пока постоишь здесь... На кухне сейчас делать нечего. Давай. Софи медлила и не двигалась с места, будто не понимала, что Планель хочет от неё. Тот тяжело вздохнул.       — Нарежь пироги, пожалуйста... Вот нож... Тот же самый нож, которым мы всегда пользуемся на витрине. Давай, возьми его. Ты не знаешь, с какого начать? Ну смотри... Наверно, сливовый. Давай... давай, сначала вдоль, потом поперёк.       Клод сжимал пустой, но ещё горячий кубок, пытаясь вспомнить, как давно Софи работает здесь. Сентябрь... Октябрь... Почти полгода. Потом вновь посмотрел на неё через витрину. Её руки заметно дрожали. Он встал и подошёл к витрине вплотную и заметил, что пирог всё ещё лежит нетронутый. Софи встретилась взглядом со священником, и ему показалось, что она просит помощи. Она дрожала всё сильнее и сильнее, её рука с ножом казалась ослабевшей до крайности, в глазах застыли слёзы. Она повернула нож в руке, посмотрела на своё отражение в нём, потом она не то выронила его, не то отбросила и зарыдала.       — Я прошу вас, месье, я вас умоляю, — она заломила руки, попятившись, при этом она даже не смотрела на Планеля — она смотрела на нож, — пожалуйста... дайте мне что угодно, что захотите... но только не это, только не это!       Мимоходом она, не глядя, задела тканевый чехол, в котором хранились ножи, дёрнулась, как ошпаренная и исчезла за дверью. Планель посмотрел на Клода, потом на ножи.       — Три, пять... Их здесь должно быть десять. Один на кухне, один на витрине. А пустых кармашков здесь пять. Три ножа пропали.       Клод порадовался тому, что он обжёг себе горло и ему теперь можно не говорить. Он взял кубок, отдал его Планелю прямо в руки и вышел из лавки.       Всего месяц назад он был бы рад тому, что оказался прав... но не сейчас. Не сегодня.

***

Её глаза ищут небо,

Начинается новый день,

И она надеется,

Что будущее озарится светом.

 

Она плачет,

Готовая прикоснуться к святыне,

От её касания

Смягчается жестокая судьба

 

Эта женщина ищёт вечное,

Другую сторону рая,

Каждый огонек

Отражает в себе её сердце.

 

Hélène Ségara — Femme

        Софи макала перо в чернильницу; Клод слушал мерный стук пера о стекло и сам себе удивлялся: как так получилось, что всё стало, как прежде? Нет, конечно, нельзя войти в одну и ту же реку дважды, ничего не повторяется, он сам изменился, и она изменилась, и обстоятельства изменились... и тем не менее вот она, сидит за его столом, на том же самом стуле и всё так же переписывает выбранный им текст на бумагу. Она похудела, она стала тише, молчаливее, начала носить голубые платья — впрочем, явно не новые, — а в белках её глаз всё отчетливее проступают красные паутинки. Похоже, она недосыпает. Что ж, это их объединяет.       Он зачем-то связался с Шармолю, чтобы заново получить материалы дела, тот почти сразу дал ему ответ, что их давно подготовили и даже отправили, и что их стоит ждать со дня на день. Клода это не обрадовало. Ему вспомнилось письмо, которое он прочёл в тот роковой вечер, последовав за ней через ворота Сент-Оноре.  Он сохранил его, но не стал показывать Шармолю.       Его горло ещё не совсем оправилось после горячего вина, выпитого им у Планеля с отчаянием самоубийцы. Но как бы он ни хотел молчать, такой возможности у него не было. Он сел напротив неё, и она подняла на него свой чистый, спокойный, уставший взгляд. Он прочистил горло и спросил её глуховатым голосом:       — Объясни мне... Чему именно ты хотела научиться?       — Вашей религии, — ответила она, нисколько не задумываясь.       Он подпёр подбородок рукой, слегка наклонившись вперёд.       — Разве она не такая же твоя, как и моя? Разве ты не была крещена? Разве ты не ходила в церковь?       Она смутилась, опустила глаза и принялась грызть кожу на пальцах.       — Ради Бога, перестань, у тебя и так на них живого места не осталось.       Она побледнела и стыдливо спрятала руки под столом.       — Положи их на стол, чтобы я видел, что ты ничего с ними не делаешь.       Он вздохнул и продолжил:       — Дело в том, что я... не совсем понимаю, что именно я мог бы тебе рассказать. Уже не говоря о том, как так вообще получилось, что ты меня об этом просишь, будто язычница. Да и разве язычники просят о таком перед смертью?       Он проглотил комок в горле, услышав сказанное им слово “смерть” как бы со стороны. Воспалённое горло отозвалось новым импульсом боли. Она молчала, всё так же пристально смотря на него, срывая кожу с пальцев. Он поборол внезапно появившееся желание взять её за руки, чтобы она перестала наконец это делать.       — Что бы ты хотела услышать от меня? Как был сотворён наш мир? Как изгнали первых людей из рая? Как жили и верили наши праотцы Авраам, Исаак и Иаков? Заповеди Моисея, ради которых народ иудейский странствовал сорок лет по пустыне? О мудрости царей Давида и Соломона?       Раздался внезапный стук в дверь, он вздрогнул и подбежал к двери; открыв её, он прогнал послушника одним взглядом. Вернулся он почему-то взбудораженный и побледневший.       — Я должно быть, захожу в слишком глубокие дебри... Скажи мне сама, что ты хочешь узнать?       — Всё, что вы посчитаете нужным мне рассказать.       Священник резко вскочил из-за стола и подошёл к окну. Нет, нет, это всё ненормально, неправильно, так не бывает... И почему она так спокойна? Нет... на самом деле она должна бояться. Если бы она не боялась, её руки бы выглядели по-другому.       — Что ж... Дай мне время подумать. Немного времени.       Она снова опустила взгляд на свои руки, лежавшие на столе; на большом пальце выступила кровь. Пока священник не видел, она не удержалась и поднесла палец ко рту.       Клода Фролло тем временем трясло от волнения; он смотрел через крохотное окно кельи на падающий снег и пытался понять, зачем ей вообще это всё понадобилось. Конечно же, она не скажет ему ни слова, глупо даже надеяться на это.       — Что там у тебя в руках? Что ты читаешь? — внезапно спросил он, не оборачиваясь.       — Я не знаю, — ответила она, поспешно вынув палец изо рта. На нём тут же снова выступила кровь.  — Вам лучше знать, это вы мне дали эту книгу.       — Ну так прочитай, — произнёс он дрогнувшим голосом.       Она нерешительно пододвинула книгу к себе, следя за ним глазами. Её молчание заставило его наконец обернуться. У него защемило сердце от её доверчивого взгляда.       — Самого себя познай, человек, познай, кто ты, откуда твое начало, почему ты родился и на какую потребу произведен на свет, как ты устроен, в каких условиях воспитан и для чего сотворен в этом мире. Помни свое звание, храни чин, свойственный твоей природе. Будь таким, каким ты сотворен, кем создал тебя Бог, каким устроил тебя Творец, каким положил тебе быть Создатель...       Она снова подняла на него глаза, как бы ожидая ответа, и принялась механически грызть кожу на пальцах. Клод беспомощно вздохнул и опустился в кресло.       — Разве у тебя не болят пальцы?       Она широко открыла глаза и медленно опустила руки, удивлённая таким внезапным вопросом, потом сжала руки в кулаки, устыдившись ещё больше.       — Конечно, болят. Постоянно.       — Тогда почему ты продолжаешь это делать?       — Это сложно объяснить. Я... — она шумно выдохнула и спрятала руки в складках своего платья. — Вы такой большой человек, и спрашиваете о таких пустяках. Это всё... совсем неважно на самом деле. Вы и так сделали для меня слишком много.       Софи закуталась в свою бледно-голубую льняную шаль, и Клод заметил на ней странного вида прорехи, которые мало походили на прохудившуюся ткань. Они были зашиты добротно, хотя и довольно криво, какими-то грязно-серыми нитками. Ему почему-то вспомнились не связанные друг с другом вещи: как он проверял свой плащ после того злополучного похода в лес, как догадался о пропаже ножей из хлебной лавки, как увидел на её руках новые раны, нанесённые поверх едва заживших старых. Теперь вот она срывает кожу с пальцев. Быть может, они получат несколько часов покоя, пока она будет спать, и перестанут кровоточить только ради того, чтобы оказаться вновь разодранными на следующий день.       — А что у тебя с шалью?       — А, это... ну, не знаю, вы будете смеяться.       — Я вообще почти не смеюсь. Говори.       Она сделала глубокий судорожный вдох, и чуть погодя заговорила:       — Это я её распорола. Ножом. — Она решилась посмотреть ему прямо в глаза, взгляд у неё был испуганный. — Иногда бывает очень плохо, и хочется... сделать то же самое, что я делала в лесу. Тогда я беру нож, и распарываю какую-нибудь одежду. Становится чуточку легче. Только вот одежды у меня слишком мало, чтобы так её бездумно портить. Приходится потом зашивать.       Она спокойна внешне, но что у неё внутри? Как знать... что если он мог предотвратить это всё? Правда была всё это время у него под носом, а он был так слеп и глух. Правда... правда, страшная правда... Они сидели вот здесь, на этих же самых местах, а её руки были исполосаны ножом, пока он диктовал ей тексты... быть может, даже кровоточили. Спустя столько недель месяца эта мысль всё ещё его преследовала.       — На самом деле всё, о чём я сейчас говорю с тобой, имеет отношение к религии, о которой ты хочешь знать. Что, по-твоему, имел в виду Исидор Севильский?       Она ещё раз пробежала текст глазами и ответила упавшим голосом:       — Не знаю. Мне кажется, я хотела бы знать много разных вещей, но уж точно не себя.       — Почему?       — Вы правда не понимаете? — прошептала она, и ему показалось, что в её глазах застыли слёзы.       Внезапно она отвернулась и закрыла лицо руками.       — Это всё глупо, глупо... я такая глупая...       Её всю будто затрясло: то ли от рыданий, то ли от волнения, то ли от страха.       — То есть ты не хочешь ничего о себе знать?       Она дёрнулась от этого вопроса как ужаленная; на её лице появился лихорадочный румянец.       — Это было раньше. Раньше я хотела знать. Сейчас не хочу. Я сама себя боюсь. Я хотела знать правду. Но потом я поняла, что будет спокойнее, если я отступлюсь.       Клод вздохнул и закрыл книгу аккуратным бесшумным движением, отодвинув её на край стола.       — Ты веришь в Бога, ведь так? — Она кивнула, и он продолжил. — Кто мы для Него, по-твоему? Кто Он для нас?       — Я вас не понимаю.       — Ну а как ты Его себе представляешь? Ведь если ты веришь, что Он есть, значит, Он что-то должен делать.       — Я не знаю.       — Ты не ходила в церковь?       Она заметно поникла и вся сжалась, словно ребёнок, ожидающий наказания.       — Я не помню.       Он пристально посмотрел на неё, потом вдруг вскочил и взял плащ.       — Вставай. Иди за мной.       Клод схватил Софи за руку, она едва успела одеться, они начали почти бегом спускаться сначала по одной лестнице, затем по другой. Софи не раз спотыкалась, нечаянно толкая священника в спину и сбивая его с ног, но каким-то чудом они оба ни разу не упали. Ей почему-то совсем не было страшно.       Они вышли прямо у подножия северной башни. Оказавшись на улице, он резко выпустил её руку. Прошедшие мимо монахи косо посмотрели на него.       — Оденься, — вдруг сказал он, прокашлявшись. Пока она возилась с застёжками своего плаща, он медленно зашагал в сторону северного портала.       — Шестнадцать лет я служу в этой обители по благословению его Преосвященства епископа Парижа... Шестнадцать лет. — Дойдя наконец до портала, он вздохнул и обернулся. Она до сих не застегнула свой плащ.       — Он здесь бывает? — наивно спросила она, пытаясь проследить за его взглядом.       Клод сухо кивнул. Воспоминания о разговоре с епископом укололи его. Глупо, бесполезно, бессмысленно. Попробуй-ка поверь, что этот неуклюжий ребенок зарезал триста человек. Или как там их убили? Впрочем, это всё неважно.       — Однако же служу я не только ему. В сущности, мы оба служим одному Господину. Точнее — Госпоже.       Софи подошла ближе к нему. Он указал ей взглядом на статую Богоматери в трюмо северного портала. Высокая, величественная, увенчанная короной, она попирала ногами какого-то крылатого зверя. На плече у неё сидел младенец.       — Да... Мы оба служим Матери Господа нашего — Деве Марии.       Софи укуталась в свою шаль поверх плаща. Клод, похоже, совсем не замечал сильного февральского ветра. Он перекрестился и склонил голову.       — Стать Матерью Господа — несомненно, величайшая честь. Величайшая из всех, когда-либо оказанных Господом человеку. Однако это не всё. Далеко не всё. Богоматерь сделала для нас намного, намного больше, чем можно представить.       Он вновь зашагал в сторону северной башни, на этот раз даже медленнее, проверяя, идёт ли она за ним.       — Все эти соборы и Священное Писание... О, люди не всегда жили так, как сейчас. Большую часть своей истории человечество жило во тьме... Как и ты.       Он взглянул на неё, нахмурившись, но она стойко перенесла упрёк.       — Первые люди были изгнаны из рая за то, что согрешили. После этого они обречены были скитаться. Они не знали, в сущности, как им жить. У них была вера, но вера слепая. А слепая вера опасна искажениями.       Она ловила каждое его слово, не решаясь задавать ему вопросов, не торопя его. Он понял, что она ему безраздельно доверяет, и какая-то его часть ощутила удовлетворение, но другая смертельно испугалась.       — Прошли долгие, долгие годы. Десятки и сотни поколений сменились за это время. Господь наконец смилостивился над людьми и даровал им заповеди. Но соблюдения заповедей было недостаточно, чтобы заслужить прощение. Потому что на каждом человеке с рождения была печать того самого первородного греха, совершённого первыми людьми. И даже великие праведники — а таких было много — после смерти вынуждены были влачить своё существование в месте между раем и адом в ожидании чуда.       Он посмотрел на неё с интересом, ожидая вопроса. Если она что-нибудь спросит... если спросит... это можно будет использовать против неё.       — Но послушайте... — она запнулась, встретившись с его суровым взглядом. — Я не понимаю, что такого страшного они могли совершить, что этот грех передавался следующим поколениям.       — Они нарушили доверие. А это самый большой проступок, какой можно совершить. Доверие никогда нельзя восстановить полностью. Господь доверял первым людям достаточно, чтобы считать, что они никогда не совершат ничего дурного. Но увы, Он ошибался.       — То есть, все люди были несчастливы, потому что не могли искупить свои грехи? — прошептала она, опустив глаза в землю. Клод уловил в её лице какое-то странное сочувствие всем этим людям, чьих имён она даже не знала — словно бы она говорила о том, что чувствовала сама.       — В некотором роде, — ответил Клод, когда они дошли до статуи Синагоги справа от портала Страшного суда. Её глаза была закрыты змеёй, хищно разинувшей пасть. — Их вера тоже исказилась по прошествии многих веков, и не в лучшую сторону. Но об этом я рассказывать не стану. Это отдельный сложный вопрос.       Он развернулся и пошёл обратно, миновав статую Синагоги и дойдя до портала Страшного Суда.       — Сотни и тысячи поколений праведников не смогли бы восстановить нарушенное доверие. Необходимо было нечто большее. Нечто... совсем другое. Снять это бремя с рода человеческого мог только сам Господь, и больше никто. Поэтому Он выбрал невинную душу Девы Марии и воплотился через её тело в этот бренный мир, чтобы отдать в жертву свою жизнь и искупить первородный грех. Этой добровольной жертвой он вновь объявил свою веру в людей. Только представь себе... Господин над всем, что существует в этом мире, над живым и неживым, Создатель всего, которому ничего от нас не нужно, чьего дыхания мы недостойны — и Он опустился до того, чтобы стать одним из нас! И безвременно умер ради нас! Ради нас — ничтожных, жалких, порочных, маловерных, от которых меньше пользы, чем от одного-единственного муравья!       Он перекрестился, глядя на статую Спасителя в трюмо, через пару мгновений обернулся на Софи. Она глядела на Христа с таким благоговением, как если бы он был живой, и даже больше — так, словно бы она его уже видела.       —  Ведь ты была крещена? — он посмотрел на неё, нахмурившись.       — Я не знаю... То есть... Я не уверена. Я не помню.       — Если носила крестик, то наверняка была.       Она приложила руку к ямочке между ключицами, а потом ниже, что-то медленно нащупывая, словно не была уверена, что когда-то носила крестик.       — Крещение — это акт признания жертвы Иисуса Христа, — продолжил Клод, постаравшись отвести взгляд от её пальцев, задержавшихся на груди. — Признавая его жертву, признавая его нашим Господом, мы снимаем с себя бремя первородного греха и получаем возможность искупить все наши прошлые и последующие грехи.       Теперь он решился посмотреть ей прямо в глаза и был поражен тем, как в них отражается солнечный свет. Они стали такими яркими, такими тёплыми... И уютными — как кожаная обложка рукописной книги или как старый деревянный стол. Только увидев, как светятся эти глаза, он понял, что небо давно прояснилось.       — Мы все одинаково недостойны Его, недостойны этой жертвы... Но Он готов нас простить. Он верит в каждого человека на земле. Он видит добро в каждом своем творении.       — Даже в преступниках? — прошептала она, кутаясь в свою шаль.       — Даже в преступниках. Он простил разбойника, принявшего смерть по правую руку от Него. Всё, что Ему от нас нужно — наша вера в Него.       Она снова повернула голову к солнцу, его лучи задержались в её глазах, и Клод отвернулся, не в силах вынести жестокий приступ кашля, слёзы брызнули у него из глаз. Ему мучительно было смотреть на неё такую, полную света и надежды, доверчивую... хорошую.       Спустя несколько минут пытки он собрался с духом и продолжил:       — Об этом и пишет Исидор Севильский. Если Бог видит благое в каждой своей твари, то это значит, что каждый из нас может и должен приносить добро. У всего на этой земле есть цель — у муравьев, у пчёл, и червей. И у людей тоже. У каждого. Никто не рождается злым по своей природе. Даже демоны когда-то были ангелами. Мы можем познать себя, если будем творить добро, потому что Богом мы задуманы для добра, не для зла.       — И Он нас простит? — прошептала она.       — Простит. Он прощает всё. Почти всё.       Он снова отвернулся, взглянув на статую Богоматери, потом невольно его взгляд скользнул по плечам Софи, повороту её головы, и его охватила страшная дрожь. Ему показалось, что от образа Девы Марии её сейчас отличает разве что отсутствие ребёнка на руках.       Священник почти бегом направился по башенной лестнице, кинув девушке короткое “пора”, стараясь, чтобы она не видела, как горят его глаза, не заметила на лице признаков приближающейся лихорадки.       Прошла целая вечность, прежде чем они вернулись в его келью на вершине северной башни. Ему по необъяснимой причине было очень плохо и хотелось плакать.       — Зачем ты вернулась? Я думал, я ясно дал понять, что занятие окончено. Уходи.       Наверное, он потом пожалеет о своей грубости, но сейчас это не имело значения.       — Извините, я... я не была уверена. И я кое-что здесь забыла.       — Что?! Что?!!!! — крикнул архидьякон, окончательно сорвавшись на хрип.       — Ничего. Уже ухожу. Простите.       Софи долго и мучительно копошилась ещё несколько минут, а его тем временем снова одолел приступ кашля. Архидьякон закричал из последних сил:       — Какая... какая к дьяволу разница, что ты здесь забыла или не забыла! Ты всё равно скоро умрёшь!       Она замерла и подняла голову, лицо её страшно побледнело. Клод отвернулся, не найдя в себе смелости посмотреть ей в глаза. Он слышал её удаляющиеся шаги даже сквозь своё хриплое дыхание.       Голубой цвет. Она ещё и носит голубой цвет. Цвет Богоматери.       Вдруг за дверью раздался испуганный голос:       — Мэтр... мэтр, господин Шармолю просил вам передать... это очень важно... тут какая-то папка, тяжелая такая... Помните, я к вам заходил час назад, а вы меня прогнали?       — Оставь у двери и проваливай!       Послушник тут же убежал, а Клод ещё долго стоял у камина, невольно вдыхая золу и продолжая кашлять. Наконец он собрался с духом, вышел из кельи и забрал документы. На негнущихся ногах он дошёл до стола, рухнул в кресло и внезапно ослабевшей рукой открыл папку.       Надпись на титульном листе гласила:  

Сим заверяем подлинность и достоверность показаний трёхсот тринадцати свидетелей и очевидцев по делу о нормандской ведьме:

 

Жиль Форестье, бальи сеньора д'Аргуж

Мишель Плёрье, первый заместитель бальи сеньора д'Аргуж

Жеан Орневилль, второй заместитель бальи сеньора д'Аргуж

 

Шарль д'Аргуж, барон де Грато

Анри д'Аргуж, старший сын и наследник барона де Грато

 

Проверено и подтверждено,

Жак Шармолю, королевский прокурор духовного суда

        Клод уронил голову на стол и зарыдал.