Мы все умрём. Но это не точно.

Идут в поход, два ангела вперёд, Один душу спасает, другой тело бережёт…

Год назад

Теодор расслабленно сидел на полуразрушенных ступеньках их привычного магловского жилища. Солнце прекратило по-летнему палить, и он просто наслаждался хорошей осенней погодой, подставляя лицо под мягкие вечерние лучи. Ветер ласково играл в его волосах, из окна старика Бруно доносился вкусный запах мясного пирога с острым перцем, и Тео подумал, что когда закончит со всем, то обязательно к нему заглянет. Этот дряхлый магл ему нравился: помешанный, полубезумный, полный энергии и идей. Тео смотрел на него и представлял, что в старости он определённо мог бы стать таким же. Если бы всерьёз собирался стареть. По растрескавшемуся асфальту, шурша, пролетел целлофановый пакет. Нотт проследил за ним взглядом и расслабленно откинул голову на стену. Ему здесь нравилось всё. Он сам удивился, насколько легко адаптировался к этому бродячему образу жизни, но война отучила его быть капризным. Ему больше не требовались комфортабельные комнаты с пышными перинами на огромных кроватях или горячие ванны с ароматными маслами и шелковыми халатами. На самом деле ему больше ничего не было нужно. Подумать только, лет пять назад он жаловался отцу в письме, что в Хогвартсе не подают его любимую океанскую рыбу, а матрасы слишком жёсткие, и абсолютно серьёзно настаивал, чтобы к ним в спальню поставили новую кровать с простынями из египетского хлопка и бархатным зелёным балдахином. Будто бы другой человек. Теодор усмехнулся сам себе. Так и есть. Тот мальчик действительно умер. Поплачем вместе и споём поминальную песню по милому-славному Теодору Нотту. Ах, нет. Ему было плевать. Теперь Тео было плевать на всё: что есть, где жить, чем заниматься и с кем. Он мог одинаково хорошо довольствоваться консервами или изысканным мраморным мясом, он мог спать на земле или в мягкой кровати, для него не существовало никакой разницы, с кем трахаться — с красивой, стройной девушкой или с обрюзгшей тёткой. Всё равно. Главное только заткнуть эту звенящую пустоту внутри. Спроси его кто-нибудь — каков же на самом деле Теодор Нотт? Он бы честно ответил — пустой. Как бездна. Как болотное дно. Наверное, что-то подобное испытывают поцелованные дементором. А может, останься Нотт с собой наедине, он и сам бы стал таким же. Ему было всё равно на чужие слёзы, боль и мольбы, ему было плевать на чужие жизни, которые так легко тухли, как свечки. Тео давно мог лишь только брать, не отдавая ничего взамен. И то, что хотел, он забирал всегда. Нотт крепко затянулся, наполняя лёгкие вкусным тёплым дымом, громкая музыка в его наушниках закончилась, сменившись тишиной, которую сразу же заполнил женский пронзительный визг из прошлого: — Ты всё такой же ветреный и глупый мальчишка, любовь моя? — некрасивая женщина в памяти визжала так, что её голос даже спустя два года звучал тонко, мерзко и оглушающе громко. — Красивые мальчики всегда выбирают красивых девочек, но ты мой! Мой! Мой… — Когда она кричала, то становилась похожей на лупоглазую рыбу. — Как ты допустил, что она изуродовала твоё прекрасное тело?! Тело… В наушниках вновь набрали громкость агрессивные аккорды, истеричный женский голос из прошлого утих и отступил. Тео закатал рукав на правой руке и провёл пальцем по неровным буквам шрама. Шлюха. Если Беллатриса изуродовала моё тело, то что сделала со мной ты, любовь моя? Сквозь тонкую ткань чёрной водолазки нащупал рельеф второго подарка Алекто. Рядом с сердцем, чуть пониже левой ключицы. Улыбайся. — Я так люблю твою улыбку… Ты же никогда не забудешь, как сильно я тебя люблю? — Его девочка хотела навсегда остаться у него в сердце. Можно поздравить, её мечта сбылась. На секунду у Тео внутри всё сжалось от осознания, в какую глубокую трясину затянула его эта женщина со своей убогой любовью и неуёмной жаждой обладания. Оказывается, если долго пить приворотное, то это не проходит бесследно. Кто бы мог подумать, да? Но зачем кому-то думать, когда им движет простое, примитивное «хочу». — Невозможно отменить любовь, пусть и искусственную, не потеряв остальные чувства, — говорили ему целители, и Тео даже мог в этом с ними согласиться. — Это большой риск, не спешите устранять все последствия одним разом, ведь любовь питает каждую эмоцию, вплоть до ненависти, — консилиум из трёх седых, длиннобородых стариков сотрясал воздух впустую и бесполезно пытался до него достучаться. — Поймите, любовь невозможно взять из ниоткуда. Приворотное зелье вытягивает искры тёплых чувств отовсюду и направляет на один-единственный вожделённый объект, а у вас этот процесс длился слишком долго. Год — это очень много. За это время эффект зелья мог подменить собой и разрушить ваше естественное восприятие. Никто не знает, что произойдёт, если вы сейчас выпьете антидот. Может случиться непоправимое. Нам нужно понаблюдать, подобрать более точный состав, мы же не знаем, что входило в то зелье. Ваша невеста говорить с нами отказывается, поэтому мы можем только догадываться и дозировать постепенно, отслеживая ощущения… Ощущения. Они хоть понимали, о чём говорят? Знали ли эти умники, как приворотное незаметно уродует, коверкает тебя изнутри, расползаясь в душе, словно болезнь, и вытягивает всё тёплое и светлое, что в тебе есть? Любовь к жизни, к себе, к семье, к другому человеку… Что ты становишься послушной оболочкой и больше не принадлежишь себе, даже в мыслях. Скажи ему Алекто молчать — и он заткнулся бы, скажи отрезать свою руку — исполнил бы с большой любовью. Теодор каждую секунду чувствовал эту больную тягу внутри себя. Ему хотелось находиться с ней рядом, дышать ароматом её духов с нотками приторного жасмина, ощущать тепло мягкой кожи, смотреть, как она двигается, улыбается, а с другой стороны, разумом он чётко осознавал, что делать этого не хочет. Тео ненавидел то ощущение, когда она прикусывала своими жёлтыми зубами его шею, ненавидел её шершавый язык, скользящий по его телу, ненавидел кислый запах её пота. И от этой двойственности он сходил с ума. Сделать к Алекто шаг и три назад, разбежаться и впечататься губами в сладкий жадный ротик, а следом вывернуть наружу всё содержимое желудка. Поэтому пока целители что-то монотонно бубнили над ухом, Тео просто взял и, не раздумывая, выпил залпом весь флакон антидота. Он искренне верил, что так будет лучше, потому что хуже уже быть не могло. Но что, если взять и стереть из человека такое сильное чувство, как любовь? Что в нём останется? Пустота. Скука. Снова пустота и немного исследовательского азарта. Таким и был теперь Теодор Нотт. Что ж, зато если он и стал бы дементором, то очень любопытным. Этого не смогла отнять у него даже Алекто. Любопытно, как ты там поживаешь, любовь моя? Скучаешь, сука? Знала бы ты, как я весело провёл время с Беллой, умерла бы на месте. Прямо как она. Тео усмехнулся своей шутке и вновь затянулся, выпустив ровное колечко серого дыма. Беллатриса… Это имя рассыпалось на языке песчаной пылью. Сухо, невкусно, неинтересно. Захотелось сплюнуть. От женщины, что оставила первые надписи на его теле, он ожидал большего. Тео воскресил в памяти тот прекрасный вечер, когда их блондиночка внезапно решил упокоить Волдеморта. Не то чтобы это стало такой уж неожиданностью, и хоть Малфой не посвящал никого в свои планы, Теодор видел, как он постепенно закипал и зрел для этого шага, так что даже ничуть не удивился, когда в спину Тёмного Лорда полетел зелёный луч от парня справа. Смерть Поттера действительно была самым удобным моментом: уединённая поляна в Запретном лесу, почти все Пожиратели отправлены на штурм Хогвартса, а за дуэлью осталась наблюдать лишь небольшая кучка людей — одним словом, если бы он хотел устранить Лорда, то поступил бы точно так же. Только он не хотел. На Волдеморта ему было плевать, а вот безумная тётка Малфоя вызывала искренний интерес. Любопытная персона. Теодор всегда следил за ней сквозь прорези своей пожирательской маски. Он отмечал малейшие детали: её привычки, слабости, считал в уме, сколько секунд ей требуется, чтобы выхватить палочку, сколько она тратит на заклинание, заметил, что иногда у неё не слишком хорошо выходят Оглушающие — за это время Нотт узнал о ней всё. Поэтому, когда зелёный луч пробил спину Лорда, для него в этот миг словно ангелы спустились с небес и поцеловали в лоб. Будто бы прискакал священный единорог и влажно лизнул в затылок. Это было оно. Все нужные условия сошлись воедино. Время будто бы остановилось, Лорд ещё не осел трупом на землю, Беллатриса только и успела что изумлённо открыть рот, как Теодор уже направил первое убивающее заклинание в Рудольфуса, а вторым разрезал Рабастана, пустив на воздух целый фонтан чистой горячей крови. Долохов хорошо его обучил. Оставив Грега и Драко расправляться с остальными, Тео сорвался с места прямо за Беллой, которая тенью скользнула в лесную чащу. Она думала, что он не заметит? Хотела убежать? Не выйдет, милая, не выйдет. В отличие от волшебников старой школы, Антонин приучал своих учеников рассчитывать не только на магические, но и на физические возможности. Антиапарационный барьер никто не отменял. У Беллатрисы в этих длинных юбках, полагающейся только на свою магическую мощь, не оставалось ни единого шанса скрыться от него в лесу. Теодор догнал её через три минуты, подарив одну для форы. Беллатриса выгибалась и визжала, как свинья, царапала ногтями землю, ломая их под корень, захлёбывалась слюной и жёлтой пеной. И это был чистейший эксперимент — выкручивая ей кости Круциатусом, он надеялся ощутить хоть что-то. Говорят же, месть упоительна. Разве? Оказалось, что нет. Может, проблема была снова в нём? Недостаточно ярости, злости или что там должен был испытывать человек к своему палачу? В своё время Лестрейндж с упоением пытала Теодора несколько дней подряд, искренне наслаждаясь, когда тот стонал от боли. Он помнил, как лихорадочно блестели её глаза, когда она водила своим острым ножом по его коже. Как дрожала от восторга, когда под её руками лопались и трескались волокна его кожи и мышц. Ведьма оставила на теле Тео свои следы: «милый» на животе — о, Беллочка посчитала его милым? «Предатель» на спине — как истинная его суть, за то, что якобы выпустил пленника. И Тео тоже хотелось ощутить нечто подобное: такое же глубокое, истинное наслаждение. Экстаз палача. Ведь что можно найти ещё более чистого и сильного, чем человеческая агония? Он просто хотел взглянуть ей в глаза, когда жизнь начнёт покидать её. О чём она будет думать? Испытает ли страх? Сожаление? Раскаяние за загубленные души? Именно поэтому для него это был чистый эксперимент. Но, к сожалению, провальный. Он не испытал ничего: ни жалости, ни сострадания, ни ненависти. Сама Беллатриса, лежавшая в его ногах, вся резко постаревшая, дряхлая, с разметавшимися по земле волосами, не вызывала омерзения или отвращения, а её слёзы не доставляли никакого наслаждения. В глазах Лестрейндж тоже оказалось пусто. Удивительно пустое ничего. Теодор сломал ей кости, вытер ботинки о её волосы, но опять почувствовал только сухое разочарование. Эксперимент провалился. Он так ждал этой возможности и не испытал ни одной яркой эмоции. Тео склонился над остывающим телом, забрал палочку и тот самый нож, подаривший ему шрамы. А в голове звучал лишь один вопрос — кем он стал? Нотт не сдержался, громко усмехнувшись вслух, и по его губам растеклась широкая, абсолютно счастливая улыбка. В наушниках играла громкая агрессивная музыка, и кем бы он сейчас ни стал, ему наконец-то снова спокойно: никаких голосов из прошлого, сожалений, лишь благодатная пустота, в которой зрел новый любопытный эксперимент. Он расслабленно вытянул ноги вперёд и потянулся руками вверх до хруста в позвонках, наслаждаясь ощущением натяжения в мышцах. Тео обожал чувствовать напряжение: в теле, в голове, в паху, между людьми — именно вот такие эксперименты и придавали краски его существованию. Шагни дальше, сделай больше, сломай свои грани. И грани других. Тео любил проверять себя и окружающих на прочность. Из этого всегда получалось нечто весьма и весьма любопытное. Но в этот раз, прежде чем начать, ему требовалось тщательно взвесить все за и против. Решить для себя, действительно ли заслуживал результат всех потраченных усилий… потому что останавливаться потом будет уже просто нельзя. Нотт прикрыл глаза, растворяясь в аккордах, мыслях, и совсем не заметил, как Гермиона очутилась рядом. Обычно Грейнджер производила массу шума, и он с неудовольствием отметил, что слишком глубоко ушёл в себя и потерял бдительность, раз она успела подобраться так близко. Золотая девочка тихонько похлопала его по плечу, привлекая внимание, и он с неприязнью глянул на худую руку, что так бесцеремонно вторгалась в его личное пространство. Захотелось вырвать тонкие пальцы один за другим. Он прикрыл глаза, представляя, как хрустнули бы её косточки под тяжёлой подошвой его ботинок, если бы он сейчас на них наступил… Теодор ненавидел чужие касания. Никто. Никто не имел права его трогать, пока он сам этого не допускал. Каждый раз, когда кто-то врывался в его личное пространство, Тео испуганно вздрагивал, проклиная самого себя за страх и ожидая вновь ощутить длинные пальцы Амикуса на своём теле. У ублюдка были крупные, красные суставы и неопрятные искусанные ногти с воспалёнными заусенцами. Теодор запомнил каждую бороздку на его коже, шрам, неровность, каждый острый торчащий кусочек кожи, что так кололся при касании. Нотт ненавидел его пальцы. Старший Кэрроу обожал возникать из ниоткуда и проводить своими крючками по особенно чувствительным местам на теле: за ухом, по рёбрам вниз, к животу и ещё ниже, к паху, обводя контуры и сжимая его член всей ладонью… В отличие от Алекто, влюблённое состояние аффекта на её братца не распространялось. Тео особенно отчётливо осознавал всю гамму омерзения, но бездействовал, особенно сильно ненавидя самого себя в эти моменты. Любимая хотела этого, и Нотт не мог ей отказать, поэтому просто безвольно стоял и ждал, когда Амикус уже наиграется. Теодор тяжело сглотнул горькую от табака слюну и подавил поднимающееся раздражение. Что эта Грейнджер о себе возомнила? Трогает, дёргает его постоянно, бесит. Он мысленно поставил себе галочку в шкалу «против эксперимента», и даже не стал цеплять на себя привычную улыбчивую маску, искренне желая, чтобы она отвалила. Нотт недовольно свёл брови в своей самой грозной гримасе и снял один наушник, всем видом демонстрируя, что не понимает, какого хера ей от него надо. — Привет, — выдохнула Грейнджер и замерла с недоумённым выражением лица. Она не привыкла видеть его таким. Настоящим. — Не злись, просто хотела узнать, где Малфой. Он мне написал, мы с ним должны были проверить адрес… Наивная, как новорождённое дитя феи и великана. Уголки губ Тео дёрнулись, но он смог сдержать презрительную ухмылку. Нежизнеспособное и тупое. Драко не стал бы ей писать. — Он просил помочь тебе, — подчёркнуто равнодушно произнёс Нотт, всё ещё ощущая колючую злость за её непрошенные прикосновения. Это тоже была ложь. Драко матерился и угрожал убить Грейнджер на месте, если она ещё раз куда-нибудь сунется. Но зачарованный блокнот опрометчиво спрятать забыл. Малыш тоже всегда был таким доверчивым. — Я перенесу нас в одно место, которое удалось опознать. Конечно же, ему вовсе не требовалось её присутствие. Пойти проверить здание на наличие тёмного артефакта — легко. Даже у него одного это не заняло бы много времени. — Ладно… — с подозрением протянула она и, возможно, хотела что-то спросить, но её лицо вмиг переменилось на нечто радостно-улыбчивое. — О! Моя любимая песня! Гермиона бесцеремонно подхватила наушник и прижала к своему уху. Нотт даже на секунду опешил от такой наглости и забыл сделать вдох. Не шевелясь, одними глазами он проследил за её действиями. Провод был коротким, и Грейнджер пришлось сесть совсем близко к нему, прижавшись тёплым плечом к плечу. Тео шумно, подобно разъярённому быку, выдохнул и бросил неприязненный взгляд на кудрявую макушку. Снова эта вторгалась в его личное пространство! Золотой мозг Гриффиндора прикрыла глаза и закивала в такт музыке. Её плечо бесцеремонно соприкасалось с ним и слегка подрагивало в ритм. Мерлин, она что, сидя танцует? Тео чувствовал, как из глубины души медленно-медленно поднимает свою плоскую башку ядовитая ярость. Да кто она такая? Постоянно касается его, трётся, блядски целует в щёку, абсолютно не интересуясь его мнением на этот счёт. Что ей вообще от него надо? И что в ней нашёл Малфой? При мысли о Драко настроение моментально переключилось. Он вновь, но уже с любопытством исследователя, окинул её взглядом: хорошенькая, стройная, раздражающая. Губы полные, наверняка нежные и мягкие. Какая на вкус? Он невесомо провёл костяшками пальцев по её ноге, плотно обтянутой грубой джинсой. Она и не заметила. Беспечная. Тёплая. Тео втянул носом воздух с её запахом — шампунь с ароматом миндаля и лёгкие цветочные духи. Так ты у нас цветочек, Грейнджер? Нотт представил, как разъярится Драко, и довольно улыбнулся сам себе. Малфой всегда так забавно злился. Разгорающееся раздражение исчезло, словно маленький походный костёр, залитый прохладной водой из ближайшего озерца. Эффект Грейнджер я не учёл, да, малыш? Нотт выключил плеер и мысленно поставил плюсик в шкалу «За» только ради того, чтобы позлить блондиночку. А вдруг это действительно будет любопытно? — Начнём? — с фальшиво-дружелюбной улыбкой спросил он.

***

Объект номер два выглядел как заброшенный, пустой особняк. Некогда красивый дом для большого семейства, с резными качелями на дереве во дворе и белым аккуратным заборчиком, который сейчас покосился и частично валялся в разросшейся траве. Тео подумал, что это уже какой-то намёк судьбы, раз его вечно кидает в такие места, и ему, наследнику чистокровного рода, приходится ковыряться во всяких развалинах. Зато Малфой, насколько он знал, на этой неделе побывал во Франции и Германии и даже приволок им всем сувениры: лавандовый чай для Гойла и плитку солёного шоколада для Тео. Драко всегда о них заботился и, стоило признать, что шоколад оказался отменным, но при этом малыш определённо выбирал себе самые непыльные участки. Грейнджер сразу же выпустила его руку и уверенным шагом двинулась к особняку. Тео даже не успел открыть рот, как та, не пройдя и нескольких шагов, тихонько вскрикнула, осев мешком на землю. Что-то ему очень не понравилось в этом вскрике. Первое «Ай» или второе «Ой». Он бросил раздражённый взгляд на девичье тельце, внезапно прилёгшее на траву. Гадство! А ведь не прошло и минуты, как они здесь. Интуиция подсказывала, что Грейнджер вряд ли резко увлеклась ботаникой. Но, по крайней мере, её спина вздымалась, а значит, она пока не умерла. Слабое утешение. Нотт в сердцах пнул камень, и тот с глухим стуком ударился об остатки забора. Деревяшки заскрипели и упали на землю, подняв густое облако серой пыли. Теодор раздражённо втянул воздух сквозь зубы и подошёл к Гермионе поближе. Ниже колена девушки по джинсам расплывалось влажное, алое пятно крови. В этот момент ему окончательно стало ясно, почему Малфой пытался её отстранить. Она держалась за ногу и прерывисто дышала. Видимо, ей было очень больно. — И как это называется? — он недовольно цокнул языком, произнеся это с той интонацией, с которой родители отчитывают нашкодивших детей. Бессовестная. Продырявила себе ногу. Графа «Против» пополнилась ещё одной отметкой за неуклюжесть. Возиться с ней ему отчаянно не хотелось. Гермиона на вопрос не ответила, только закусила губу, зажав одной рукой рану. Второй она шарила по густой траве в поисках своей палочки. Судя по всему, ей было очень и очень больно. Теодор осмотрелся: тусклые, едва заметные при солнечном свете красные огоньки, расположенные в шахматном порядке, — магические капканы. Они года два назад использовали такие повсеместно, и, видимо, Долохов тоже уволок несколько на свой объект. Их даже егеря научились различать в траве, но не Фениксы! Нотт присел на корточки, с любопытством взглянув на неё: кожа на лице побледнела, губа уже прокушена до крови, а по виску стекали крупные капли пота. Ничего делать он с этим, конечно же, не собирался, но ему стало интересно, как поведёт себя она. Гермиона наконец нашла палочку и произнесла неизвестное ему заклинание. Её лицо сразу же расслабилось и посветлело. Она аккуратно закатала окровавленную штанину. Там, на ноге, красовался ровный длинный порез, достаточно глубокий, чтобы при желании можно было рассмотреть бордовые мышцы. Грейнджер снова взмахнула палочкой и принялась заживлять края раны. Теодор цокнул языком. Он не мог использовать целебные заклинания — последствия глубокого погружения в тёмную магию. Пытаться зашить себе рану было для него так же бесполезно, как и пытаться призвать патронуса. Простое Эпискеи ему было сотворить сложнее, чем Аваду. Да что там, после Эпискеи Тео выдыхался и еле дышал, будто бы из него до вакуума в лёгких выкачали весь кислород. А сука-нос при этом ещё не всегда вставал на место, и Драко часто приходилось всё исправлять. Хотя, если смотреть правде в глаза, то у блондиночки тоже получалось через раз. И вот перед ним сейчас сидела Грейнджер, которая легко способна сама себя подлатать. Стоило признать — весьма полезный навык, что уж. Теодор провёл пальцами по розовой линии свежего рубца, ощущая подушечками новую тонкую кожу. Неплохая работа. Гермиона удивлённо подняла на него глаза. — Недурно. —Он брезгливо искривил губы, болезненно ощутив собственную немощь в целительской магии и ставя ей воображаемую галочку в графу «За». Недовольно покачал головой собственным мыслям. На самом деле, ему хотелось бы убедиться, что Грейнджер ничего из себя не представляет, что она обычная пустышка, и теперь было неприятно допускать мысль, что он мог ошибаться. Поэтому Нотт с ещё большим недовольством в голосе продолжил: — Отдохни пока тут, я сам всё проверю. Золотая девочка гневно сверкнула своими большими глазами цвета жжёной карамели, точно лань, попавшая в ловушку и готовая дать последний бой. — Я тоже иду, — безапелляционно заявила она и упрямо поджала губы в тонкую нитку. Теодор жёстко усмехнулся и выпрямился в полный рост, еле сдержавшись, чтобы не ткнуть её носком ботинка в больную ногу. Просто так, для демонстрации очевидного. — Не похоже, что ты в состоянии ходить. Гермиона посмотрела на него странным взглядом, наверняка недоумевая, почему он не бросил всё и не поспешил к ней на помощь. Но нет, Грейнджер, это так не работает. Мы не в сказке, где все вокруг бегают и пытаются спасти наивную, добрую принцессу. Не сможешь идти — сиди тут. Нотт молча скрестил руки на груди и постучал мыском ботинка, намекая ей побыстрей пошевеливаться. Она аккуратно опустила штанину и медленно встала на ноги. — Тащить тебя не буду, — сухо бросил он. Гермиона окинула его презрительным взглядом и сделала нетвёрдый шаг. Он пожал плечами. Хотела идти — пожалуйста, вот у тебя две ноги, шагай ими, как можешь. Но лучше бы по заданной траектории. — Советую идти по моим следам, — добавил он и не спеша пошёл сквозь высокую разросшуюся траву, специально медленно, чтобы даже она могла плестись где-то рядом. Но уже через пару ярдов Теодор понял, что все надежды напрасны. Грейнджер сильно отставала. За спиной не слышалось напряжённого сопения, шороха примятой травы и глухого удара о землю каждый раз, когда она подпрыгивала на одной ноге. Нотт недовольно оглянулся и остановился. Эта тащилась как хромая черепаха, еле наступая на покалеченную лапку — хоть добивай её из жалости, хоть костыли из палок трансфигурируй. И что с ней делать? Он тяжело вздохнул и взъерошил себе волосы — трансфигурация не была его коньком. Такими темпами они и за три часа до поместья не доберутся. Проще было бы её оставить здесь, но Грейнджер со своим ослиным упрямством соберёт все капканы вокруг, и через час он, скорее всего, увидит холодный, аккуратно нашинкованный труп. Такое карпаччо из грязнокровки, останется только розовой солью посыпать и позвать оборотней. Может, оглушить её и связать? Он окинул спутницу анализирующим взглядом: в руках палочка, первые атаки, скорее всего, отобьёт, тогда придётся действовать грубой физической силой, а значит, она может получить новые травмы. И тогда процесс их продвижения к поместью замедлится ещё больше. Нет, не вариант. — Ты там побыстрее не можешь? — в интонацию он вложил всё своё презрение к сложившейся ситуации. Она даже не стала ему отвечать, лишь обиженно свела брови к переносице и сделала вид, будто бы его здесь нет. Нотт раздражённо вздохнул. Прав был Драко. Чтоб тебе икалось подольше. В несколько шагов он преодолел разделяющее их расстояние и обречённо выдохнул: — Садись на спину, Грейнджер. Побуду твоим единорогом, дева в беде. Что ему понравилось, так это то, что ей не пришлось повторять дважды. Она не стала строить из себя недотрогу и сильно сэкономила им время на чопорных уговорах. Гермиона просто обняла его за шею и прыгнула на спину. Теодор даже сам оказался к этому не готов. На секунду он ошалел от такого количества физического контакта. Нервные рецепторы внезапно перегрузились и взорвались мелкими Бомбардами по всему телу. Со всех сторон пахло белым мускатом и ромашкой, в спину упёрлась мягкая девичья грудь, кажется, даже без белья. Ладонями он ощущал округлые горячие бёдра, а шелковистые волосы Грейнджер скользнули по щеке. В то же время шею Тео щекотало жаркое дыхание с запахом лимонного леденца, и в довершение, будто бы этого всего было недостаточно, её острый подбородок нагло улёгся ему на плечо. Гермиона крепко прижалась к его спине, и Теодор обречённо подумал, что слишком близко, слишком много тела к телу. Лучше было просто перекинуть её через плечо и дотащить, как торбу. — Спасибо. — От тёплого дыхания Гермионы стало щекотно у уха, и ему почему-то захотелось улыбнуться, но он только недовольно фыркнул. Ну точно единорог. Они достаточно быстро преодолели оставшуюся часть пути и остановились у двери. Теодор предполагал, что в доме их тоже могли ждать сюрпризы, поэтому стоило сохранять осторожность, но так как его руки были заняты Грейнджер, он озвучил единственный пришедший в голову вариант: — Достань палочку и приготовься. — Мысли поставить её на пол почему-то не возникло. Гермиона прижалась к нему ещё плотнее и вскинула палочку. Теодор поудобнее перехватил её под ноги и подумал, что они теперь как боевая конница. Гермиона предусмотрительно наколдовала Гоменум Ревелио, и Теодор с ноги выбил дверь. Только «Иго-го» не крикнул. Старая, рассохшаяся створка с шумом распахнулась и слетела с петель. Теодор медленно зашёл внутрь и огляделся. Широкий, просторный холл, заколоченные окна и пыльный полумрак — ничего особенного. На первый взгляд ловушек не наблюдалось. Гермиона произнесла ряд стандартных обнаружительных заклятий, и он подумал, что неплохо, некоторые можно было даже взять на заметку. Нотт, осторожно ступая, прошёл в ближайшую комнату. Спиной он чувствовал, как напряглась и насторожилась Гермиона, но ни звуком, ни вздохом страха она не показала. Его подбитые железом каблуки ботинок громко стучали по мраморному полу, вновь и вновь навевая мысль о подковах. Вернётся — выкинет их к чертям. Он прошёл в центр гостиной и, не найдя видимых угроз, плавно опустил ношу на ковёр. Комната была пыльной и давно заброшенной, но, судя по обстановке и фотографиям на стенах, когда-то принадлежала большому семейству. Что с ними случилось, представлять не хотелось. Однозначно никто не стал бы добровольно уезжать, оставив дома ценные вещи. Теодор перевёл взгляд на Грейнджер. Та осматривалась и напряжённо покусывала губу. — Болит? — неожиданно для самого себя спросил Нотт. Она упрямо мотнула головой: — Всё в порядке. Давай я проверю этот этаж. Тео на всякий случай произнёс пару своих любимых заклинаний и убедился, что здесь абсолютно безопасно, но меньше всего ему хотелось, чтобы Грейнджер опять куда-то влезла, поэтому он решил слегка припугнуть её: — Здесь могут быть другие ловушки. Она обиженно посмотрела на него: — Я умею обращаться с ловушками. И не надо ко мне так относиться, Нотт. Теодор недоумённо вскинул брови. Он ей тут в качестве транспорта поработал, а она чем-то недовольна? — Ты не разговариваешь со мной, ходишь с таким выражением лица, будто бы проглотил слизняка… Знаешь, если я чем-то задела твою тонкую душу, то извини! — Он меньше всего понимал, что она сейчас имела в виду, поэтому замер, отстранённо наблюдая её эмоциональный выпад. — Я тогда просто поцеловала тебя в щеку! Понимаешь, просто. Друзья так иногда делают, и это не считается обидным. Не думала, что ты так оскорбишься. Если тебе настолько противны прикосновения грязнокровки, то приношу свои глубочайшие извинения. Трогать я тебя больше не буду. И за Петрификус извиняюсь. Тебе не надо со мной возиться. Я в состоянии сделать всё сама! Он скрестил руки на груди и вскинул бровь. Что она там себе напридумывала? Какая дружба? Наверное, решила, что он хороший парень, милый и безобидный. Нотт замер, разглядывая её, будто новый вид минерала, какого-нибудь редкого, с прозрачными гранями и мутными прожилками внутри. На мгновение он даже пожалел, что не обладал талантами Драко, но секундное любопытство вспыхнуло и исчезло, словно огонёк спички под дождём. Ему снова стало всё равно. Вряд ли в этой кудрявой голове варилось что-то интереснее пыльных книжных страниц. Малфой наверняка в ней ошибся, просто ещё не понял этого, но скоро он тоже потеряет к ней интерес. Трахнет и забудет, как было с остальными до неё. Тео качнулся с пятки на носок, раздумывая, стоит ли вообще что-то отвечать или уже заняться делом и прекратить бесполезный разговор. — Хватит на меня так смотреть! — напряжённо процедила Гермиона сквозь зубы. Она стояла напротив него, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень негодования. Ещё чуть-чуть, и пар из ушей повалит. Теодор приподнял уголки рта и слегка обнажил зубы. А если так? Немного склонил голову набок. Ты же считаешь, что улыбающийся человек — милый и безобидный, правда, Грейнджер? — Прекрати так скалиться! — Видимо, Цветочек улыбку не оценила. Он издал короткий смешок. Я такой страшный, не понравился? Прикусил щеку, раздумывая, что же ей, в конце концов, от него надо. Чтобы сказал, что всё в порядке, что перед ней всё тот же милый, забавный Теодор, которого она привыкла видеть? Может, сказать ей ради разнообразия правду? — И что ты молчишь?! — Её голос стал срываться на повышенные тона. Тео усмехнулся. Похоже, его молчание заводило её больше всего. Она так же легко начинала злиться, как Драко. Даже проще. Хорошо. Интересно, как она отреагирует на это: — Я думал, что ты умеешь слушать, — медленно, низким голосом, словно пробуя неаппетитные слова на вкус, произнёс он. — Мне плевать на статус крови, Грейнджер. В её глазах мелькнуло секундное облегчение, она настороженно улыбнулась, предчувствуя подвох. Теодор выдержал драматическую паузу и продолжил: — Просто ты слабая. Вот и всё. У меня нет никакого желания с тобой возиться. Утешать, вытирать слёзы. Мне плевать, понимаешь? Больно тебе или обидно. Плевать. Ты слабая и не стоишь моего времени. Она внезапно с каким-то рычанием взяла со стола статуэтку и кинула в него. От неожиданности Нотт даже не подумал уклониться. Прилетело прямо в бровь. Он тут же почувствовал неприятное жжение, а по лицу щекотно потекла тёплая тонкая струйка. Он смазал влагу кончиками пальцев — кровь. Такой реакции от неё Тео точно не ожидал. Гермиона побелела и прижала руки ко рту. — Прости, прости, прости! — Она неожиданно прытко для хромой подскочила и дотронулась пальцами до его лба. — Ты должен был увернуться! Ещё и сам виноват оказался. Прекрасно. У них с Драко определённо было больше общего, чем казалось. Теодор слегка оттолкнул Гермиону и отошёл на несколько шагов. — Я сейчас… — Она вытащила палочку. Одним коротким движением Нотт выбил древко у неё из руки, и оно звонко покатилось по мраморному полу. — Не трогай меня, — с угрозой в голосе прошипел он и в два шага оказался у лестницы. Напоследок окинул её пренебрежительным взглядом и ретировался наверх, перепрыгивая через ступеньку. Всё это сильно напоминало позорное бегство. Бред. Просто слишком много Грейнджер. У него случилась передозировка.

***

Нотт уже целый час бесцельно бродил по второму этажу, хотя ему стало ясно в первые десять минут, что здесь нет никакого тёмного артефакта. Только спускаться совсем не хотелось, поэтому он вновь достал сигареты, уселся на скрипучий трухлявый стул и закурил. Его взгляд задержался на пыльном портрете большого семейства, висящем на стене. Теодор с ужасом представил, что вместо магловской ссылки сейчас тоже мог бы быть счастливым отцом двоих-троих детишек. Сидеть вот так в центре портрета и держать на коленях очередного розовощёкого отпрыска. О, Алекто очень хотела детей. По его рукам пробежала дрожь омерзения, он жадно вдохнул дым, наблюдая, как уютно тлеет и трещит от огонька сигаретная бумага. Тео мысленно благословил блондинистую голову Драко с его талантом к легилименции. Как ни крути, а Малфой его спас. Если бы не Драко, то он так и остался бы блаженной, не ведающей забот шлюхой для Алекто Кэрроу. Теодору прекрасно удавалось скрывать свою связь с профессором весь учебный год. Предки Нотты могли бы гордиться его изворотливостью. Никто так и не догадался, куда он пропадал после занятий, с кем проводил вечера выходных и почему иногда задерживался в кабинете после лекций… Ведь его Алекто была чиста и невинна, как ангел, такая искренняя, нежная. Кто бы мог заподозрить её в грязной, порочной связи с учеником? Поэтому Теодор берег репутацию своей девочки и терпеливо ждал окончания Хогвартса, чтобы наконец по-настоящему быть вместе, дать ей свою фамилию и завести кучу кудрявых детишек. Тео не сдержал истеричный смешок. Вот бы удивился отец, внезапно обнаружив на семейном древе новое лицо. Хотя, возможно, он был бы даже счастлив. Фамилия Кэрроу вполне соответствовала всем его требованиям, а то, что молодая жена была лет на двадцать-тридцать старше его сына, вряд ли его смутило бы. Главное, что у неё было, — это чистая кровь и рвение пополнять особняк Ноттов новыми наследниками. Поэтому отец, скорее всего, повозмущался бы для виду и благословил мальчика на счастливый брак. Но, к счастью, счастья не случилось. Первое, что сделали его друзья, когда правда вскрылась, — отобрали палочку и заперли в изолированной комнате поместья Ноттов. Полубезумное, одержимое состояние друга напугало их всех. Его ломало и выворачивало, ему было физически больно без своей Алекто, но выбраться из заточения Тео не мог. Он проклинал всех и вся, представляя себе, какие изощрённые проклятия из арсенала Долохова он применит к Малфою. Теодор часами предвкушал, как вывернет ему суставы, как одно за другим отсоединит рёбра от позвоночника, вытащит их наружу и повесит на плечи его лёгкие, как заставит раскрошиться его кости и вымотает кишки… Но Драко почему-то к нему больше не подходил, зато — как женихи к девице на выданье — к нему потянулась вереница лекарей. Вот только отменить эффект приворотного зелья оказалось не так просто. Целители были правы — длительное воздействие не прошло для Тео бесследно. После выпитого антидота к Алекто его тянуть перестало. Как и ко всему остальному. Он просто проснулся с утра и понял, что не хочет вставать с кровати. Всё внезапно потеряло смысл. Зачем вставать и умываться? Зачем есть? Чтобы поддерживать жизненные силы? Ему стало всё равно, что случится с его телом. В комнату ворвался обеспокоенный отец и прижал сына к груди. От Нотта-старшего пахло дорогим табаком и травяным успокоительным зельем. Теодор вынужденно прижался щекой к мягкому кашемировому свитеру, но ничего, кроме холодной неприязни, не ощутил. «Просто оставь меня в покое», — крутилось в его голове. Но отец что-то говорил и говорил, будто заевшая пластинка в граммофоне… Через несколько дней он перестал вставать с кровати и решил больше не притворяться, что ест. Зато ему начали сниться невероятно яркие сны, где он жил по-настоящему. Во снах его встречала живая мама и прекрасная юная жена Алекто. Когда Тео просыпался, то первое время долго лежал и пытался осознать, где вымысел, а где явь. Слишком размытыми стали контуры реальности. Здесь было заключение в поместье, мать, которая давно умерла, а его Алекто была уродлива и стара… Всё вокруг казалось насмешкой. Убогим искусственным миром. Здесь звуки тише, здесь у еды не было вкуса, у красок — цвета. Здесь не было чувств. Он просыпался, и ему не хотелось двигаться, ему не хотелось дышать и, в конце концов, Теодор решил это прекратить. Он даже почти это совершил, если бы не домовой эльф, выбивший у него из рук склянку с ядом. И сразу же все стали вести себя с ним как с больным, а из его доступа забрали более или менее опасные компоненты. Нотт никому не мог объяснить, что здоров, что он всё прекрасно понимает и осознаёт, и что ему просто нужно проснуться… Эти люди-тряпичные-куклы ничего не хотели слушать. Никто его не понимал. Ему требовалось лекарство от этого вакуума. От этой разъедающий нутро пустоты. Поэтому Тео молча слонялся по дому в поисках того, что могло ему помочь уснуть и оказаться в том, настоящем, мире. Желательно, чтобы не пришлось потом просыпаться и делать вид, будто бы он всех слушает, словно ему любопытно, что приготовила Марта на обед, будто ему не плевать, что там происходит вне дома и почему постоянно жжётся его метка на руке. Бесцветные дни пролетали один за другим, отец постоянно что-то бубнил, целители сменялись быстрее, чем листки календаря. Забини, Гойл и Паркинсон постоянно дежурили у него в комнате, и все они что-то говорили, говорили… Как же ему хотелось, чтобы они просто все заткнулись. Их слова не имели значения, это был всего лишь фоновый кукольный шум. Который сливался в монолитный гул, оглушающий Теодора до мигрени и слепоты. Через несколько недель Тео сумел найти и тайком смешать все компоненты для собственного зелья сна без сновидений. С вечным действием. В то утро Нотт устало открыл глаза на рассвете. В комнате было почти светло, но ощущения отдыха сон опять не принёс. Его тело оказалось точно таким же уставшим, как вчера, как позавчера и все дни до этого. Он аккуратно распрямился и постарался встать так, чтобы ни одна пружина на матрасе не скрипнула. Домовые эльфы реагировали на каждый его вздох. Тео тихонько прошёл мимо мирно спящего в кресле Забини и направился в ванную. Босые ноги ступали по холодной мраморной плитке мягко и бесшумно, Блейз не проснулся. Это были простые машинальные движения: умыться, почистить зубы мятной пастой. Он некоторое время с сомнением смотрел на так беспечно забытую Блейзом острую бритву, но решил, что она ему ни к чему. Ни к чему окрашивать мир в красный. В кармане его пижамы лежал спасительный бутылёк с зельем, а на щетину на лице было плевать. Теодор остановился перед зеркалом, безразлично взглянув на себя — там отражался лишь призрак. Худой, с чёрными тенями под глазами и впалыми щеками. Зачем он продолжал чистить зубы? Вывалятся все или будут сиять унитазной белизной. Это всё равно не по-настоящему. Теодор вышел из ванной и машинально подошёл к письменному столу. Он с сомнением посмотрел на нетронутый вчерашний ужин: томлёные рёбрышки ягнёнка со сладким горошком, гранатовым соусом и четырьмя видами риса. Есть не хотелось. Ему даже нравилась острая, режущая боль в желудке. Она приносила хоть какие-то ощущения в этом искусственном мире. Но если бы он не создавал вокруг себя имитацию жизни, то остальные заметили бы и переполошились. Поэтому еду Тео старался незаметно выкидывать. И сейчас тоже нужно было сделать вид, что поел, иначе эльфы сразу подняли бы на уши всё поместье, а Теодору стоило выиграть немного времени для себя. Он подцепил пальцами истекающие соком рёбрышки, понюхал, ощутив неаппетитный запах кровоточащего мяса, и выкинул одно за другим в приоткрытое окно. Здесь ему было противно всё. Он брезгливо вытер пальцы о тяжёлую бархатную портьеру и задержал взгляд на пейзаже. Солнце уже светило ярче. Очередной новый день. Грег снова будет нудеть, а Блейз обзывать слабаком и ругать на чём свет стоит. Хотя его слова давно уже не отзывались обидой. Нотт был со всем согласен. Да, он был слабаком, ничтожеством, уродом и самым ублюдочным существом на земле. Но у него просто не было сил: делать вид, что слушает, делать вид, что улыбается. Делать вид, будто бы знает, зачем до сих пор просыпается. Ему хотелось, чтобы все они от него отстали. Дали тишины. Он устал. Теодор мечтал вернуться в тот цветущий сад, ощутить сладкий запах магнолии, взять на руки их с Алекто сына и услышать вновь, как поёт баллады мама под аккомпанемент нежной лютни. У его матери был такой чудесный мелодичный голос… Тео взял стоящий рядом кофейник, налил себе в тонкую фарфоровую чашку еле тёплого кофе, сделал небольшой глоток такого же безвкусного, как и вся еда, напитка и посмотрел в окно на самый красивый рассвет в его жизни. Ласковые солнечные лучи лежали на молодой весенней траве, с окошка дул прохладный ветерок с ароматом садовых цветов, и в этот момент Нотт окончательно решил, что так будет лучше для всех. Они будут счастливы и без него, а он наконец-то отдохнёт и от себя, и от всего этого мира. Мальчик Теодор умер, когда решил в шутку написать валентинку профессору Алекто Кэрроу. Его призрак наконец-то устал цепляться за жизнь и тело. Пора упокоить свою душу. Он был свободен. И эта мысль его умиротворила. Теодор в первый раз за много дней улыбнулся. Выход есть всегда. Нотт тихонько вышел из комнаты, оставив спящего Блейза, спрятался в библиотеке и быстро набросал отцу записку. Он наврал с три короба, сообщив, что безумно его любит. Это была чистейшая ложь. Теодор ничего не чувствовал ни к кому. Он просто помнил, что должен его любить, а отец наверняка будет потом не раз перечитывать последнее письмо, поэтому стоило заложить ему хоть какое-то маленькое утешение. Тео не хотел его сильно расстраивать своей смертью. Потом Нотт подумал об остальных. С этими было сложнее. Малфой нуждался в присмотре, но Теодор, в конце концов, ему не нянька. Гойл наверняка расстроится, он до сих пор сильно тосковал по Винсу, но как-нибудь переживёт. Паркинсон, наверное, не станет долго горевать, а вот Забини было жалко, Тео чувствовал себя виноватым только перед ним. Блейз всегда старался его развеселить, кормил с ложечки и заботился, как мать. Ему не хотелось причинять боль. Нотт снял с руки серебряные наручные часы, Забини они всегда нравились. Тео подумал немного и написал короткую записку: «Я больше не могу и не хочу. Проживи счастливую жизнь за нас двоих». Блейз был единственным из них, кто действительно умел быть счастливым человеком, несмотря ни на что. Если б мог, Тео подарил бы всё своё непрожитое время именно ему. — И что? Я даже записки не удостоюсь? — его уединение прервал голос Драко из-за спины. Как этот инфернал его здесь нашёл? И какого хера он вообще забыл у него дома? Теодор выдохнул, пытаясь взять под контроль нервную дрожь в пальцах. Нужно просто сделать вид, что ничего особенного не происходит, и тогда, может, Малфой от него отстанет. — А она тебе нужна? — не оборачиваясь, равнодушно бросил Тео и сложил записку для Блейза пополам. Из-за тремора в руках попасть бумажкой в узкую щель конверта получилось не сразу. — На хуй, — коротко кинули ему в спину. — Вот и чудесно. — Теодор подписал конверт и положил поверх письма для отца. Затем медленно развернулся и окинул Малфоя пренебрежительным взглядом. — Раз так, то проваливай. — Спешишь? — Тонкие губы растеклись в поганую улыбочку. Кажется, он всё-таки безнадёжно засветился перед Драко. Тот стоял, скрестив руки на груди и поигрывая палочкой между пальцами. Ничего хорошего это не сулило. Тео хотел ответить что-то про «отвали» и «иди куда подальше», но Малфой, не став медлить, просто кинул в него заклятие. Нотт почувствовал, как всё тело парализовало, и беспомощным кулем осел на пол. Драко угрожающей скалой навис над ним. — Борись, Нотт. Неужели ты дашь себя сломать? — Следом Малфой отлевитировал его безвольную тушу в кресло и вновь направил палочку. — Легилименс! Тео только и успел что в ярости скрипнуть зубами, но остановить происходящее уже никак не мог. Драко вошёл в сознание мягко, невесомо. И, к собственному удивлению, Нотт понял, что даже насильная легилименция ничуть его не тронула — было всё равно, пусть роется. Ничего интересного он там не найдёт. Всё монохромно, скучно, сухо и тонко, как старый пергамент, который тронь — и рассыплется в руках. Драко по-хозяйски перетряхнул его мысли, воспоминания, ничуть не скрываясь, наоборот, будто бы даже специально демонстрируя некоторые фрагменты, а следом произошло то, чего от Малфоя Тео не ожидал никак. Вытесняя пустоту и серость, полились потоком воспоминания самого Драко. Они смешивались с его собственными, придавая всему вкус, цвет и эмоции. Оживляя мёртвые картинки из прошлого. Воспоминания Малфоя были острее. Казалось, что до них можно дотронуться и почувствовать тепло шерстяного свитера на теле, вкус тыквенного сока в кубках Хогвартса и боль в голове от их первого похмелья. Вот в детстве они решили стать путешественниками и заблудились. Подумали, что жизнь кончена, соорудили себе шалаш из сухих веток и стали думать, как поймать кролика на ужин. Пока Тео старался связать из шнурков настоящую тетиву для лука, как в сказках, Драко пытался наколдовать воду, но никак не получалось. А потом пришла Нарцисса и увела их, перепачканных грязью, домой. Всё это время они были в нескольких ярдах от поместья и даже не вышли за забор. Тогда Теодор впервые подумал, что Драко — его лучший друг. Или же вот — Блейз впервые притащил к ним в комнату бутылку огневиски. И они, пытаясь доказать друг другу свою взрослость, морщась и кряхтя, выпили её до дна. Потом всей компанией, идиотски хихикая, убегали по коридорам Хогвартса от Филча, который, кажется, за ними вовсе и не гнался. В конце концов они окончательно заблудились, где-то по дороге потеряли Грега с Винсом, а через некоторое время и Малфоя с Паркинсон. Судя по воспоминаниям Драко, тот в ту ночь лишился девственности в какой-то пыльной, душной аудитории. А в воспоминаниях Тео осталось купание нагишом в холодных водах Чёрного озера, сон на мягкой траве и позорное пробуждение рядом с ногами Снейпа. В то утро он решил, что никогда больше не даст себя так бездарно поймать с поличным. Образы обоих смешивались в его голове в странное единое облако, и в какой-то момент Тео показалось, что это он тогда провёл ночь с Паркинсон, в то время как Малфой с Забини и Монтегю дрыхли где-то на газоне Хогвартса. И чем больше воспоминаний кидал ему Драко, тем сложнее становилось отличить свои от чужих. У Малфоя всё было ярче, острее, своё же вспоминалось с трудом и словно через толстый слой ваты. Драко поделился своими стычками с гриффиндорцами, ощущением закипающей ярости, и Тео злился вместе с ним. В воспоминаниях мелькала Грейнджер, и Нотт впитывал его раздражение, как родное. Малфой принял Тёмную метку, и его тоже отозвалась настоящей болью в руке… Он ощущал всё как собственное: торжество, возбуждение, страх — это была бесконечная вереница живых, ярких образов, и Тео впервые захотелось научиться чувствовать каждый момент, каждую секунду так же, как это было в воспоминаниях Драко. И тогда он решил, что у него есть причина задержаться в этом мире… ненадолго. Поэтому, наконец оказавшись свободным, он с головой погрузился в исследование собственных граней. Всё оказалось очень размытым и неясным. Тео выяснил, что маленькой тёплой искрой в нём откликается музыка, адреналин и секс. Правда, поддержание тления этих искр давалось всё сложнее. Если раньше высота и скорость заставляли его ощущать себя живым, а сердце — биться быстрее, то постепенно это стало надоедать. Секс же давал очень кратковременный эффект. Одиннадцать минут. Он засекал. Потом всё снова становилось серым и неинтересным, а имена девушек как-то сами собой забывались: Рози, Мари, Кэтти, Сэмми — каждый раз он обводил партнёршу туманным взглядом внезапно протрезвевшего алкоголика и усиленно пытался вспомнить, кто это сейчас перед ним. Ошибиться с именем сразу после секса, пока ещё сперма на её коже не остыла, это как наступить Тёмному Лорду на мантию. Вроде бы случайно, но лучше б тебе сразу ноги оторвало. Поэтому для него все они были детки, малышки, кошечки, солнышки и прочая сладкая медовая патока… Но несмотря на кратковременный результат, ему нравился этот эмпирический метод познания себя. Главное, Тео знал, что это тлело где-то внутри души, а значит, нужно просто найти и разжечь. Поэтому он постоянно продолжал поиски, проводил над собой эксперименты и пробирался на ощупь, слушая внутри — откликается или нет. К несчастью для Малфоя, откликалось всегда на него. Бедный, бедный малыш Драко. Тео было бы его жалко, если бы он умел жалеть. Незавидная участь — стать инструментом. Но кто тебя будет спрашивать, а, блондиночка? Может, это осталось привычкой с детства, может — последствие их сеансов легилименции, из-за которых ему стало сложно отделить воспоминания Малфоя от своих, но всё, что цепляло Драко, неизменно привлекало внимание Нотта. С ним было весело и живо. Малфой выдавал восхитительный спектр эмоций, и Теодор, как человек, измученный безумной жаждой в пустыне, впитывал, впитывал их все до капли. Драко нужно было лишь слегка подтолкнуть к нарушению его так долго выстраиваемого душевного баланса, и моментально становилось ярко, интересно и остро… Тонкая корочка первого льда, на которую наступишь, и она так охуенно приятно затрещит под ногами. Тео давил, а Драко трещал, и это было словно… наблюдать фейерверк. Тысяча ярких искр. Громко, завораживающе и красиво. Рядом с ним Нотт чувствовал себя живым, поэтому ему хотелось больше, ещё и ещё. И Малфой срывался. Постоянно. Всегда. И его перемену отношения к Грейнджер Тео не заметить не мог. И всё же, если Драко нашёл в ней что-то, значит, и ему стоило попробовать. Теодор решился. Он встал, отряхнулся и спустился по старой скрипучей лестнице в гостиную. Гермиона сидела на пыльном полу, оперевшись спиной на остов дивана и перебирая фотографии прошлых хозяев. Услышав шаги, она замерла, с тревогой вглядываясь в чужое лицо. Карие глаза мокро блестели, хотя следов слёз на щеках заметно не было. Теодор медленно подошёл и посмотрел на неё сверху вниз с высоты собственного роста. Он специально хотел, чтобы Грейнджер чувствовала себя как можно более некомфортно рядом с ним, и было интересно, какую ещё реакцию она способна выдать в ответ. Но Гермиона, видимо, убедившись, что его глаз цел, просто вернулась к созерцанию фотографий. — Ты никогда не думал, что всё, что действительно важно, — это только люди? — тихо спросила она. — Кому нужны все эти вещи, фигурки, дорогой фарфор? Они копили их, тратили на это своё время и силы. А это теперь лежит здесь бесполезной грудой мусора. И только по фотографиям можно сказать, что они прожили свою жизнь не зря. Их кто-то любил, по ним кто-то скучал… — Почему тебя вообще волнует чья-то смерть или жизнь? — Тео опустился рядом с ней. Решение было принято, а значит, разговаривать теперь им придётся. Поэтому он попытался поставить себя на её место и понять, что же могло вызвать в ней такие эмоции. Не вышло. Он бросил беглый равнодушный взгляд на фото и уставился в потолок. — Ежедневно кто-то где-то рождается, кто-то где-то умирает. Какое тебе дело? — Не знаю… Может, я боюсь, что если меня не станет, то никто даже не заметит этого… — Она перевела на него свои печальные глаза и кончиками пальцев осторожно дотронулась до его ранки на брови. — Болит? Тео непроизвольно вздрогнул, но не стал отстраняться, лишь вяло пожал плечами. Пусть трактует этот жест как хочет, освобождать её от чувства вины он не собирался. Полезная штука, как ни крути. — Я не слабая, Нотт, — она произнесла это так, будто бы пыталась что-то доказать самой себе. — Ну, бросок хилый, даже глаз на месте остался. Она глухо фыркнула, перевела взгляд на руки и, немного помедлив, тихонько спросила: — Теодор, как думаешь, что каждый человек обязан сделать хоть раз в жизни? Он недоумённо взглянул ей в лицо. И какой ответ она хотела от него услышать? Соврать что-нибудь про добродетель и благие поступки, ведь наверняка именно этого от него и ждёт Гриффиндор? Нотт вновь посмотрел на фотографию молодой обнимающейся пары, зажатую в её пальцах. Судя по фасону одежды, снимок был сделан в сороковых или пятидесятых годах. Парень и девушка выглядели такими влюблёнными, умиротворёнными и смотрели друг на друга с такой тёплой, искренней нежностью, что где-то глубоко в душе ему захотелось поверить, что жизнь эти двое потратили не на ненависть, а смогли распорядиться отпущенным временем и прожить свои дни счастливо. И Тео подумал, что тоже хотел бы ощутить это новое, неиспробованное чувство, хоть мельком. Гнева и злости он испил уже с избытком, всего прочего тоже исследовал много, удовлетворения ничего из этого не принесло. — Влюбиться? — его ответ вышел совсем неуверенным, голос отчего-то дрогнул, и сказанное слово прозвучало как вопрос. Так глупо, что неловко. Гермиона удивлённо вздёрнула брови, но комментировать не стала. Теодор откинул голову на спинку дивана позади и задумчиво дотронулся до разбитой брови, где минуту назад кожи касались её пальцы. Быстро отдёрнул руку, вытащил из кармана брюк сигареты, закурил, выпустил к потолку сизое колечко и молча проследил взглядом, как оно растворяется в воздухе. — Излечи меня, Грейнджер, — наконец произнёс тихо он.

***

Лишь дай мне иллюзию, что все не так уж плохо, И расскажи мне сказку со счастливым концом. Чиж и Ко «Поход»