Подземный город встречает гостью

Микаса битый час мерила шагами комнату. Конечно, она проснулась не там, где засыпала. Настало время собрать мысли в кучку и хорошо бы сделать это вот прям сейчас. Она остановилась у окна. Колкий свет от фонарей падал на подоконник косой тенью. Рама немного отходила, поэтому плотно закрыть окно не получилось бы при всё желании. Цокот каблуков о мощёную дорогу отвлёк её от размышлений. Прочь от таверны уходила девушка. Почему-то она показалась Микасе знакомой, хотя ничего кроме светлых волос и плаща она не смогла разглядеть. Поймав себя на очередном полёте мысли, Микаса выругалась так витиевато и смачно, что Леви бы оценил. Хоть записывай и пересказывай. Она опёрлась о подоконник руками, склонила голову. Волосы упали на лицо. Короткие. Странное это чувство, вернуться в себя малолетнюю. Столько воспоминаний, столько ассоциаций, столько того, что вновь рвёт душу на части. Микаса отогнала наваждение как назойливых мух, передёрнула плечами, выпрямилась и обняла себя за плечи. Вновь осмотрела «хоромы», в которых очутилась. Комнатка была в несколько раз меньше, чем та, в которой она засыпала. Да оно и понятно, скорее всего номер в таверне. В отличие от той трухлявой постройки, которую то и домом трудно величать, эта даже была выметена и побелена. Голый деревянный пол, мазанные стены и кровать в углу. Постоянный холод и сырость уже плохо сказывались на её самочувствии. Нос начинал течь и это было совсем не кстати. Денег у неё осталось немного и что она будет делать, когда они кончатся, Микаса предпочитала не думать. Хоть она и взяла за правило решать проблемы до их возникновения, однако сейчас решила, что будем решать проблемы по мере их поступления. Кровать жалобно скрипнула под её весом и пошатнулась, ножки держались явно на том, что она пару минут назад оставила в носовом платке. Собрав всю полученную информацию воедино, она заключила: «Кенни убил полицейских, один из которых оказался возлюбленным Кушель. Соответственно, отсюда она не выбралась, что, в общем-то не новость. Единственное, что остаётся — это искать её, ибо перспектива искать Кенни меня не прельщает. Вот только с чего начать поиски...» Мысли прервал женский крик: «Тут женщина рожает! Кто-нибудь помогите!» Микаса даже подскочила от такой сирены. «У них что тут — нерест?» — подумала она беззлобно, скорее иронично, пытаясь найти хоть что-то весёлое в этом кромешном аду! «Вчера одна родила, сегодня вторая рожает... Знаю я ваших повивалок, ещё и эта мне роженицу угробит!» — фыркнула она про себя и стремительным движением открыла дверь. Конечно, на акушерку она не училась, но опыт был. Не спрашивайте... «Вернусь домой — брошу полицию, пойду работать в роддом! Упаси Богиня...» Микаса и сама удивилась, с чего бы её настроение так резко с уныло депрессивного стало весело ироничным. Видимо, эмоциональная нестабильность подкралась незаметно. Оказавшись в узком коридоре она сразу столкнулась с той самой крикуньей. — Я могу помочь, — сказала Микаса, не дав горничной опомниться. Та тупо захлопала глазами, вероятно, не ожидая, что на её вопли вообще кто-нибудь откликнется. — Идёмте! Комнатка, что открылась взору, не отличалась от её собственной, в которой она проснулась. Та же скудная мебель, те же убранства. Но был один незначительный нюанс — в углу на кровати лежала женщина, которая рожала! — Принеси тёплой воды, мыла и полотенец, ножницы, вино, — бросила Микаса, закатывая рукава. Служанка потупилась в нерешительности. — Я за всё заплачу. Та стыдливо вспыхнула, но кивнула и убежала. Микаса услышала, как она спускалась по лестнице. Странно было, что на её ор не сбежалась вся таверна. Но возможно, сейчас был день, а днём посетителей в подобных местах крайне мало, а в этом захолустье может и вообще нет. Слишком уж тихо... Микаса украдкой покосилась в окно. Фонари яркие. Точно — день. Скорее всего полдень. Она уже научилась отличать день от ночи в дыре, куда солнечный свет не заглядывает априори. Прогресс. Отогнав ненужные мысли, Микаса подошла к кровати, тут же замерла, когда взглядом скользнула по женщине. Чёрные волосы с аккуратными завитками на концах хаотично раскинулись по простыням. Женщина старалась не издавать звуков, цепко стиснув зубы, словно от этого зависела её жизнь. Или жизнь ребёнка, что не ровен час появится на свет. Микаса узнала роженицу. Хоть она видела её девочкой, а взрослой только из далеко, но сомнений не могло быть — это Кушель. Опустившись у изголовья, Микаса взяла её за руку. Кушель сжала ладонь Микасы настолько сильно, что казалось ещё немного и затрещат кости. — Всё будет хорошо, я вам помогу, — сказала Микаса. На лбу роженицы блестела испарина, лицо, казалось бледной луной среди полумрака комнаты. Свет с улицы проникал в комнату совсем небольшими порциями, а свечи жечь зазря здесь не привыкли. Она с трудом разомкнула губы. — Пожалуйста... пожалуйста, спасите ребёнка, — из глаз её прыснули слёзы, оставляя на щеках блестящие дорожки. Микаса нахмурилась. Кушель выглядела ослабленной и тревожной, словно опустошённой... Нет, Микаса в свои первые роды тоже не блистала оптимизмом, но она больше ругалась непечатными словами, чем поддавалась депрессивным чувствам. Ох, как она материла Леви! Да, он потом говорил ей, что ни разу в жизни не слышал таких изысканных и многоэтажных выражений. Микасу тревожило состояние бессилия матери её мужа, который в данный момент только должен был появиться на свет. Ведь желание жить, желание бороться — может изменить всё, даже если надежды уже нет. Как и нежелание жить может перечеркнуть и обрубить всё на корню. — Не переживайте, мама, — сказала Микаса имея в виду то, что Кушель скоро ею станет, однако когда услышала собственные слова, то уловила в них совершенно другой смысл и осеклась. Кушель вновь стиснула её руку, но вырвался лишь глухой стон, она подавила крик. Микаса, всё ещё держа Кушель за руку поднялась и скинула покрывало с её ног. «Чёрт, где эту девицу титаны носят?!» — подумала она гневно. Словно ответом на её мысли в комнату вбежала служанка с тазиком тёплой воды, мылом и полотенцами. — Так, иди сюда, — сурово сказала Микаса и служанка тут же повиновалась. — Мы должны аккуратно приподнять её. Они помогли ей принять полусидящее положение. — Теперь держи её за руку. Когда Кушель была передана на попечение девице, Микаса тщательно вымыла руки с мылом и продезенфицировала вином. «Чистота залог... низкой смертности при родах. Леви, конечно, бы не простил, если бы кто-то принимал его, новорождённого, немытыми руками», — усмехнулась Микаса, дивясь собственному неожиданно приподнятому настроению. Она промокнула полотенце вином и аккуратно протёрла внутреннюю сторону бёдер роженицы. Спустя пару секунд показалась головка. — Теперь расслабься, глубоко вдохни. Тужься, — сказала Микаса спокойно и твёрдо, казалось, это настроение перешло и к будущей маме, она выполняла всё, что нужно и, похоже, даже успокоилась. — Медленный выдох, теперь вдох. Тужься. Теперь быстро дыши, но не тужься. Микаса подхватила головку ладонью и платком аккуратно очистила рот и нос младенца от слизи. Она приняла новорождённого в чистые, мягкие полотенца. Обтёрла его и сразу услышала пронзительный детский плач. Тяжёлый вздох непроизвольно вырвался из груди. Микаса услышала громкие всхлипы, но не детские — плакала Кушель, а с ней на пару и девица, что всё ещё держала ту за руку. — Поздравляю, мамочка, у вас мальчик, — выдохнула Микаса. — Помоги ей снять верх, нужно положить ребёнка на грудь, — обратилась она уже к девице. Теперь, когда самое трудное позади, нужно переждать, пока не выйдет послед и не перестанет пульсировать плацентарная кровь в пуповине, после чего останется лишь перевязать. Роды прошли быстро, относительно легко и без осложнений, хотя риск, конечно, есть всегда. Микасе было бы страшно, но ей просто некогда было задуматься о том, что могло пойти не так. А теперь, когда всё позади, и незачем об этом думать. Теперь же её вечно хмурый строгий капитан лежал у материнской груди крошечным розовым комочком. Микаса улыбнулась невольным мыслям о том, откуда в таком беззащитном существе взялась вся та привычная сила, твёрдость и непоколебимость. — Принеси, пожалуйста, чая, хлеба, мёда и молока, — сказала Микаса девице. Служанка утёрла слёзы умиления, кивнула и поспешно вышла из комнаты. Кушель дышала спокойно и размеренно, слёзы уже высохли, в глазах отражался блеск уличных искусственных светил, а на губах застыла усталая полуулыбка. Она смотрела на сына. Микаса вспомнила, как же необъяснимо и непонятно это чувство — чувство материнства. Вот ты обычная девушка, а через пару часов уже мама... Ты привела в этот мир нового человека, и кто знает, кем он будет... Возможно, самым сильным воином человечества. Она улыбнулась. Задумчиво, устало, но счастливо. «Да вы, капитан, удивительный...» И неважно, где родился человек, это не определяет его судьбу. Всегда есть воля случая, всегда есть сила в его собственных руках вершить судьбу, всегда есть выбор, даже когда уверен, что его нет. Всегда есть возможность бороться. Даже родись ты в придорожной захудалой таверне Подземного Города. Она склонилась, улыбка не собиралась оставлять её губы. Нахлынули воспоминания. Когда родилась Мариша, Леви странно отвернулся и протирал глаза, ссылаясь на яркий свет в окне. Непомерно суровый, постоянно хмурый и чертовски благородный. Он дал свободу эмоциям, когда на свет появилось его дочь. «Леви... я так скучаю по тебе» Глаза заблестели и Микаса смахнула слёзы. Сегодня странный день. Шумно вдохнув, она постаралась не думать о доме, ведь если продолжит, то точно разревётся как последняя истеричка. А сейчас ей нужно быть сильной как никогда прежде. Ради Кушель. Сердце больно сжалось. Ведь у неё, Микасы, любящий муж и друзья, а у Кушель лишь незнакомая трактирная девка, попаданка и клопы по углам. Но тоска ушла, как только их взгляды столкнулись. Микаса разглядела россыпь тёмных крапинок в её радужках. Точно такая же, едва заметная россыпь была и у Леви. Только если очень долго и близко всматриваться, можно разглядеть их там, глубоко в синеве нежных глаз. Глаза Кушель были прекрасны. Столь добрые, светлые-светлые, полные искреннего счастья, желания жить, того самого желания бороться. Бороться не ради себя, а ради сына. Ради того, кого окрестят самым сильным воином человечества и будут правы. — Как назовёшь? — улыбнулась Микаса, после подобных бурных событий фамильярность вполне уместна. — Леви, — кротко улыбнулась Кушель, — мой сынок. Она едва-едва коснулась губами его макушки с тёмным пушком. Тот издал едва различимый звук и слегка дёрнул маленькой ручкой. — Это он тебе, — сказал Кушель, — здоровается. Микаса поприветствовала новорождённого, а сама подумала: «Ну, привет, капитан, как же из такого милого крошки ты стал такой непроходимо ворчливой задницей?». — Тебе бы поспать, — сказала Микаса и поправила одеяло. Пришлось потрудиться, чтобы заменить на кровати покрывало, не сильно тревожив при этом Кушель. — Потом, — мягко возразила она. — Я совсем не хочу спать. Микаса подумала, что Кушель боится. Боится засыпать, боится расставаться с сыном, боится оставлять его одного. Она её понимала и не стала уговаривать, просто села рядом на скрипучий стул. — Ох, я же так и не знаю, как тебя зовут, — обеспокоенно протараторила Кушель, обращая виноватый взор на спасительницу. — Микаса, — просто ответила та и нежно промокнула её лоб и виски влажной тряпкой, стёрла солёный пот. Кушель застыла. Она отчего-то слишком внимательно вглядывалась в лицо Микасы. Электрическим током по телу пробежала догадка, что Кушель её узнала. — Ты же ещё совсем юная, — с какой-то странной, волнующей нежностью прошептала Кушель. Микаса подавила ироничную усмешку: «В данный момент, я старше вас лет на тринадцать, матушка». Было непросто осознавать, что она смотрит на собственную свекровь. Да что уж мелочиться, это было невозможно осознать! — Да нет, я... — Микаса осеклась. Она внезапно вспомнила, что выглядит то на 15-18 лет. Чертовщина какая... — Жизнь непростая была, всему пришлось научиться. Кушель понимающе кивнула и как бы машинально коснулась груди, где проблёскивала серебром изящная тоненькая цепочка. — Спасибо, Микаса. Я не знаю что бы без тебя делала, — лучезарная улыбка осветила её уставшее лицо. «А ведь у Леви точно такая же...» Застыла Микаса, хлопая глазами. Ещё чуть-чуть и она вновь была готова дать выход томящей душу тоске, печали и тревоге, но нет. Она должна справиться, чтобы вернуться домой. Она же сильная, сильнее всех! Правда, ведь?.. Кушель, неожиданно для Микасы, запустила руку себе за шиворот и щёлкнула застёжкой. Цепочка расстегнулась и рассыпалась по ключицам. — Это тебе, — сказала она протягивая, возможно, единственную драгоценность в жизнь, которая у неё когда-либо была. На цепочке висело колечко. Микаса вспыхнула и даже отшатнулась: «Это же та самая цепочка, которую Маришка подарила Кушель!» — Нет-нет, я не могу принять это, — запротестовала Микаса. — Слишком ценно. Кушель замерла в раздумьях. — Я не знаю почему, но... я просто чувствую, что если отдам это тебе, то исполню её волю, — последние слова Кушель произнесла шёпотом, а в уголках глаз показались хрустальные капельки слёз. Микаса неожиданно вспомнила слова Маришки: «Пусть твоя дочь носит эту цепочку в память обо мне». Сердце забилось чаще. Дочь... Кушель положила подарок ей на ладонь и сжала пальцы. Микаса бережно щёлкнула застёжкой и цепочка с кольцом блеснули на грубой ткани льняного платья. Кушель улыбнулась. — Ты такая красавица. От этих искренних слов Микаса горячо покраснела и отвела взгляд. Подумать только, даже через столько лет она не разучилась смущаться! Поразительно... Она почувствовала доселе забытое — какого это, когда есть мама. Кушель была воплощением всей земной доброты и нежности. Почему такому прекрасному цветку суждено было вырасти именно здесь, в этой помойной яме, где даже солнцу нет места? Может, чтобы самой стать солнцем?.. Кажется, эта материнская забота и чуткость всегда была ей присуща, даже до появления сына. Она просто хотела обнять этот жестокий мир, согреть его своим теплом, окружить заботой, усмирить войны, подавить человеческую злобу и мерзость всеобъемлющей, беззаветной любовью. Если ангелы и существуют, то один из них точно сейчас сидел напротив. Чай и еду принесли, когда Микаса про это совершенно забыла. Кушель разрешила отнять у себя сына и Микаса положила ещё совсем маленького, несмышлёного — но уже недовольно жмурящегося! — капитана в подобие колыбельки. — А что это за кольцо? — спросила Микаса разглядывая подарок. Кушель перевела взгляд на окно, полуулыбка застыла на её губах. — Мне подарил его любимый, он обещал забрать меня отсюда. Правда... — она слегка сдвинула брови, Микаса вновь увидела в ней отражение Леви. — Он должен был навестить меня ещё несколько месяцев назад. Но я всё равно буду его ждать. Наверное, у него что-то случилось. Микаса закусила губу, она знала, что у него «случилось». Как сложно и мучительно молчать, знать, что надежды Кушель никогда не оправдаются, что её любимый больше не вернётся... И что лучше? Думать, что любимый предал тебя? Или, что он любил и хотел вернуться, но умер? Если бы стоял выбор перед ней самой, то Микаса без сомнения хотела бы думать, что Леви её предал, но жив, чем что любил, но мёртв... Потому что она любила его. Любила всем сердцем. И хотела иметь хотя бы небольшую надежду увидеть его, надежду на то, что он счастлив, пусть и не с ней. А когда твой любимый мёртв, то уже не может быть никаких надежд... Кушель вышла из раздумий и повернулась, её лицо, мягкое и чувственное лучилось светлой нежностью. — Когда Маришка узнает, то будет рада, — она кивнула на колыбельку. — Я и не думала, что рожу сегодня... Это так неожиданно. Доктор говорил, что ещё целых две недели придётся ждать. Поэтому и вышло всё так... нелепо. Спасибо тебе ещё раз. Микаса попыталась улыбнуться в ответ, но получилось криво и сдавленно. Чай согревал руки, наполнял затхлое душное пространство мягким ароматом. — Спрашивай, я же вижу, что хочешь, — сказал Кушель и отпила из кружки. — Как вы познакомились с отцом Леви? Кушель, кажется, не удивилась этому вопросу. — Я работала в борделе, — сказала она невозмутимо, но щёки едва заметно вспыхнули. Кушель была из тех людей, что говорят всё на чистоту, не увиливая и не скрывая. Они требовательны и строги к себе, но мягки и снисходительны к другим. — Однажды он пришёл к нам. Мечтательный взгляд светлых глаз устремился куда-то сквозь стену. Через пару мгновений она спохватилась. — Нет, ты не подумай, он не такой! — начала она горячо оправдывается, — Его туда друг привёл. Сам бы он вряд ли заглянул.... Удивительно, но... — Кушель улыбнулась, — когда мы остались наедине, то... Знаешь что он начал делать? Микаса заинтересованно заглянула в её глаза, они смеялись. — Ни за что не догадаешься! — У меня есть предположение, — усмехнулась Микаса. Кушель замотала головой. — Такого точно нет. — Ну, говори уже, — поторопила её Микаса. Кушель улыбнулась плотно сжатыми губами, стараясь не засмеяться, но потом всё-таки прыснула. — Он... читал. Читал мне книгу! Весь оплаченный час читал вслух. Микаса вздёрнула брови. Действительно, неожиданное поведение мужчины в борделе, наедине с проституткой. Кушель прикрыла рот ладонью. Кажется, это было одно из счастливейших её воспоминаний. Теперь глаза её блестели не от слёз. — А... потом? Кушель выдохнула, успокоилась. — Спросил было ли мне интересно. Я ответила, что да, было. Честно говоря, сама я плохо умею читать. Да и книги здесь редкость. Стоят дорого, да и достать сложно. Микаса заинтересованно кивнула, молчаливо поддерживая беседу. — Потом я задавала ему вопросы... Он отвечал на все. Такой умный и обходительный. А ещё он был вежлив. Необычно. Он ни разу не спросил меня о том, почему я стала шлюхой. Не лез в душу. Просто говорил, обо всём, кроме моей и своей жизни. Рассказывал как оно там, наверху. О Стенах и о том, что за ними тоже существует земля, леса, быть может даже огромные озёра, которые называются морями... Тогда я понимала, какой же мир большой. Я могла оказаться там, далеко, где лицо ласкают нежные солнечные лучи, а стопы утопают в мягкой траве. Интересно. Какова на ощупь летняя, молодая травка? Как-то раз он принёс мне пучок с поверхности... Но она уже увяла, хотя пахло от неё так свежо и приятно... — Кушель задумчиво улыбнулась и потянула носом, словно вдыхая тот самый запах. — После того раза я и не думала, что увижу его вновь, но он пришёл... Через пару дней. На всю ночь. Я до сих пор вижу как на его лице играют оранжевые блики от восковой свечи. Микаса молчала. У неё не было подходящих слов. — Как-то так всё и было, — сказала Кушель. — Я даже не могу вспомнить переломного момента, когда стало ясно, что наше общение переросло в нечто большее. Просто это было как что-то само собой разумеющееся. Словно не могло случиться иначе. — А как он отнёсся к твоей беременности? — Хорошо! Он был рад. Правда! Я никогда ещё не видела такого искреннего счастья. Он сказал, что заберёт меня, что осталось уладить совсем немного проблем с документами и всё будет хорошо, что мы будем вместе, что я увижу закат и рассвет, облака, дождь, почувствую ветер... что наш ребёнок будет бегать босиком по мягкой траве ранним летним утром. Он ни разу не упрекнул меня за то, чем я зарабатывала на жизнь... Не ставил условий. А я боялась уйти. Но теперь я ничего не боюсь. И возвращаться туда не собираюсь. Я верю, что он придёт. Обязательно придёт за мной. А если ему понадобиться время, то я найду другую работу, — она горько усмехнулась, — хотя ничего другого я и не умею. Но я обязательно научусь. Ради них обоих. Кушель задумчиво улыбнулась. — А как ты... — Микаса замялась. — ... оказалась в борделе? — продолжила за неё Кушель. Микаса кивнула. — Когда мне было двенадцать, мы с братом повздорили. Да так, что я не находила себе места, не хотела возвращаться домой с поражением. Поэтому бегала по городу в безрезультатной попытке найти хоть какую-нибудь работу. Однако, никому не нужна была несмышлёная обуза, тем более девчонка. Но только я потеряла надежду, как пекарь подозвал меня и сказал, что у него есть для меня работа. Я обрадовалась, дура. В общем, он выкинул меня на улицу. Была ночь. Улицы тёмные, страшные. Но не страшнее его кладовки. С разбитой губой, в разодранном платье, после всего, что со мной случилось, я не решилась вернуться домой. И не заметила как забрела в Красный Квартал. Просто шла туда, где светлее. Там меня и взяла в оборот одна бордель-маман. Я сначала не поняла, кто она, а потом было поздно. Она была со мной добра. Накормила, отогрела, стала расспрашивать. Потом выведав всё, заверила, что я правильно сделала, когда не вернулась домой, ведь это страшный позор. Она сказала, что теперь я испорченная, а для испорченных есть только одна работа и другую мне не найти. Я поверила. — А почему ты не вернулась домой... потом? — Не смогла. Мне было стыдно показаться брату и дедушке. Стыдно за то, что со мной произошло. Я думала, что опозорила нашу семью. Хотела хотя бы денег заработать, а в итоге ещё и должна осталась. — Неужели твои родные стали бы попрекать тебя? — Нет, не стали бы... только я поняла это уже слишком поздно, когда дороги назад не было. Только он заставил меня вновь бороться. Он и Маришка. А теперь и мой сын. До сих пор не могу поверить, что после всего того, что я натворила, мне позволено стать матерью... — Маришка?.. — Маришка работала со мной. Она для меня самый близкий человек на этом свете. Всё время помогает мне... А единственное, чем я могу отплатить ей — новыми проблемами, — грустно улыбнулась Кушель. — А как она... — Её продала мать, — без обиняков сказала Кушель. Микаса замолчала, больше ей было нечего сказать. Когда воцарилось гнетущее молчание Кушель поёжилась. — Прости, какая-то я сегодня болтливая, — улыбнулась она робко, словно действительно была в чем-то виновата. — Странно, но мне вообще не хочется спать, это нормально после родов? Микаса немного отвлеклась. — Да, наверное... я тоже не спала, — проболталась Микаса не подумав. — Так ты тоже мама? — изумилась Кушель. Микаса прокляла свою опрометчивость, но кивнула, что уж теперь делать. — Мальчик и девочка, — раз уж говорить, то говорить до конца. — А мне думалось, что ты только понесла, — Кушель приложила ладонь, нагретую горячей чашкой, к животу Микасы. Её прикосновение, даже через ткань платья показалось нежным и тёплым. Микаса вспыхнула. — Да нет, я не беременна, — смущённо улыбнулась она. Кушель только через пару секунд убрала руку. — Как знаешь, — странная улыбка застыла на её губах. Спустя полчаса беседы, Микасу начало клонить в сон, веки налились свинцом. Она положила голову на руки и задремала. Слишком много событий и впечатлений вымотали её, а еда и тёплый чай в конец разморили. Сквозь сон она услышала женские голоса. — Кушель, милая, прости, что оставила тебя. Я же не знала... не знала... Ох! — Ничего страшного, лучше иди взгляни на Леви. Какой он прелестный, да? Микаса открыла глаза и приподнялась. С другой стороны кровати сидела девушка, по виду старше Кушель. Золотистые некогда волосы потускнели, кожа отливала болезненно серым, а в голубых глазах можно было разглядеть дотлевающий уголёк былого пожара. Однако осанка, манера, походка, положение головы, всё говорило о ней, как о девушке гордой, стойкой и решительной. Это была Маришка. Часть диалога Микаса пропустила, приходя в себя и собирая разбежавшиеся мысли. Дневной сон всегда влиял на неё странно, от него больше сил теряешь, чем получаешь. И голова тяжёлая. Вот и сейчас, кровь гулко стучала, не давала сосредоточиться. Потребовалось немало силы воли, чтобы наконец-то прийти в себя. Оказалось, Маришка здесь уже треть часа. Она виделась Микасе прозрачной, словно призрак. Следы болезни, тёмные круги от волнений и бессонных ночей, светлые бороздки давно высохших слёз. Она угасала. Уменьшалась, трепетала, словно огонёк на кончике фитиля догорающей свечи. — Маришка, — представилась она и машинально протянула руку для рукопожатия, но осеклась, отдёрнула руку. — Спасибо. Микаса взяла её ладонь в свои. Её длинные, аккуратные, но ужасно худые пальцы, будто оледенели, замёрзли, она не шелохнулась. Потом вздрогнула. На лице её смешались самые разные эмоции: испуг, страх, сожаление, обречённость... благодарность. Она боялась коснуться её и Микаса знала почему. Но сама Микаса не боялась её касаться. Она крепко сжала руку Маришки и повела к колыбельке. Остановилась. Маришка застыла в нерешительности, спустя томительное мгновение шагнула ближе. Заглянула за бортик, хотела наклониться, но тут же замерла. Микаса подумала, что она боится коснуться его даже дыханием, даже взглядом. Она взяла её руку и сжала на грядушке колыбельки, сама встала рядом, заглянула, показывая пример. Маришка наконец решилась, увидела его. Глаза её тут же заблестели, хоть лицо осталось сухим, измождённым. Какое-то время она и не дышала вовсе, потом осмелела, сжала пальцами обеих рук деревянный ботик, склонилась так, что выбившаяся из причёски прядка скользнула по его щеке. Леви зажмурился, сдвинул брови, но тут же расслабился, улыбнулся?.. Микаса затаилась, выжидала, не отводила взгляда от её лица. Маришка прошептала одними губами. Слова её долетали до Микасы отдельными звуками, болью, надеждой и будто бы эхом, из далека. — Пожалуйста, защищай девушек. Будь благородным, смелым и сильным. Будь честным и верным. Прошу тебя, стань настоящим мужчиной, стань опорой для нас. Не будь таким, как все они... Относись к нам по-человечески, ведь мы тоже люди, мы тоже живые!.. Прошу тебя. На чистые пелёнки капнула влага. Маришка утёрла лицо. Микаса застыла. Маленький, казалось бы ещё ничего не понимающий ребёнок внимательно слушал всё, что она говорила. Он не спал, но и не двинулся, не издал ни единого звука. И тогда Микаса подумала: «Не беспокойся, он выполнит твою просьбу. Он станет самым сильным воином человечества и самым благородным мужчиной, которого я когда-либо знала».