Подземный город встречает гостью

Светало. Солнечные лучи были разбросаны осколками по стене, падали на комод, застревали в листве фиалки, что стояла в глиняном горшке на подоконнике. Тепло. Раннее утро, а Мариан уже не спит, она всегда встаёт спозаранку. Микаса улыбнулась. Дочка рисовала, забравшись с ногами на стул и активно стачивая цветной карандаш. Микаса задумалась. Она хотела вспомнить, как проснулась, но не смогла. Память будто отсекли раскалёнными ножницами, не оставив растрёпанных ниток воспоминаний. Она подошла к Мариан. Тишину нарушало только шуршание карандаша о бумагу. Где Леви? Наверное, уже ушёл... И даже не поел? Или она просто не помнит? Да что ж такое! — Мариша. — Мм? Чего, мам? — не отрываясь от рисования, отозвалась девочка. Микаса села на диван, провела ладонью по лбу, выдохнула. Гулкий шум крови, что пульсировала в висках, прекратился. — Я закончила, — гордо заявила она. — Смотри! В руках Микасы мгновенно оказался листок бумаги. Незамысловатый рисунок: Леви — в чёрном костюме, Эрен совсем маленький и сама Мариан — ресницами можно полы подметать — настолько они густые. Чего-то не хватало. — А где-же я? — улыбнулась Микаса и подняла голову от рисунка. Мариан удивилась. — Но... тебя же больше нет. Микаса проснулась. Резко, с криком ужаса и дико колотящимся сердцем. Она тяжело и часто дышала, не замечая ничего вокруг. Закрыла лицо руками и плечи её задрожали. В дверь постучали. Но она не услышала, в ушах звенело. Стучали долго и настойчиво, хоть и негромко. Микаса пришла в себя только когда её щёку словно начали тереть тёплой маленькой наждачкой. Она убрала руки от лица. Оказалось — кошка слизывала слёзы. Микаса застыла, непонимающе и удивлённо вглядываясь в белую мордочку на вид уже старой кошки. Кошка опустила головку — мохнатое ушко черкануло Микасу по щеке — и начала активно умываться. На её макушке красовались два чёрных пятнышка, словно отметины от рожек. Похоже, это были единственные пятнышки на белой пушистой шкурке. Кошка замурчала, устраиваясь поудобнее на её животе. Стало тепло. Микаса обняла кошку осторожно — боялась спугнуть. Но та не обратила внимания, прикрыла глаза и продолжила мурчать. Микаса успокоилась. Шумно вдохнула. Вытерла противные слёзы, скопившиеся в уголках глаз. Она пришла в себя, хоть детское, наивное личико с большими синими глазами всё ещё стояло перед взором, а страшные слова эхом звучали в мозгу. Но теперь она точно знала — это просто сон. Просто паршивый среднестатистический кошмар! Микаса ещё раз протёрла глаза, проморгалась. Она не любила плакать — после слёз всегда болят глаза и чешутся веки, а внутри становиться так пусто и гадко, что хочется удавиться. Теперь то она услышала стук в дверь. «Кто там?» — мелькнула мысль. Ей не было страшно, разве что самую малость тревожно и интересно. Но так не хотелось вылазить из-под одеяла и беспокоить свернувшуюся в клубок кошку, что Микаса почувствовала досаду. Стук стал слабым и еле слышным, после чего совсем прекратился. Скрипнула половица, шаги отдалялись. Она оказалась у двери и потянула ручку на себя. Дверь оказалась не запертой, а в образовавшейся щели показалась тёмная макушка сгорбившегося маленького мальчишки. — Привет, — сказала Микаса осторожно и неуверенно, будто задавала вопрос. Мальчишка остановился. На нём была набелённая рубашка с заплатками на локтях, явно не подходившая ему по возрасту — уж слишком длинная, смотрелась словно мешок, — изношенные бриджи. Ступал он босиком. Обернулся. Микаса удивилась. Она сразу его узнала! Леви... Как же Мариан на него похожа! Разве что щёчки у неё пухлее, да и в целом личико мягче и округлее. В его взгляде читалась настороженность и опаска забитого дикого зверька, но в то же время заинтересованность. Он нахмурился. Видимо, это его привычное состояние. Микаса невольно улыбнулась и раскрыла дверь шире. — Здрасте, — буркнул Леви и поджал губы. Воцарилось молчание. Он вглядывался в её лицо так пристально, что напоминал следователя, который с особым пристрастием допрашивает подозреваемого. — Так что ты хотел? — Кошку. — Она твоя? — Нет, она сама по себе, но я её защищаю и дал ей имя. Она не возражала. Каждому нужно как-то называться, а она своё настоящее имя мне так и не сказала... — И какое же у неё имя? — Пушинка. — Почему? — Она белая, как пух из подушки, — он помолчал задумчиво. — А ещё она не даёт крысам портить еду в кладовке, поэтому её все любят. Но только я боюсь, как бы кто-нибудь её не съел. Ты её не съела... тётенька? Невольная усмешка сорвалась с её губ, она прикрыла рот кулаком и прочистила горло, дабы собраться и придать себе серьёзный вид. — Я не ем кошек. — Хорошо. — Только маленьких мальчиков, — она улыбнулась, едва сдерживая смех. — Врёшь! — возмутился Леви, но несмотря на собственное утверждение, попятился. — Вру, — согласилась Микаса. — Смотри, вот и твоя Пушинка. Из комнаты лениво выплыла кошка. Леви с опаской покосился на Микасу, но ничего больше не сказал, отвлёкся на кошку, присел на корточки и принялся гладить взъерошенную белую спинку. Кошка довольно выгибалась и неприменула замурчать. Микаса присела рядом, обхватив колени руками. — Ты любишь животных? — Люблю. И с возрастом ничего не изменилось. Она вспомнила фразу Леви: «С животными намного проще найти общий язык, чем с людьми. Они хотя бы честные». Микаса положила щёку на сложенные руки и из-под устало опущенных век наблюдала за его детским, но уже серьёзным, задумчивым и сосредоточенным лицом. Впервые за время череды этих поистине сумасшедших событий Микаса была счастлива. Ей стало легко и спокойно. Вот так, просто от того, что она видела до боли привычный хмурый взгляд, пусть это был и не совсем тот Леви, которого она знала, но всё же это, без сомнения, был именно он. Забавно, но даже с таким крохой, она почувствовала себя защищённой, она перестала бояться. Через пару минут тишины (если не считать кошачьего урчания), Леви повернулся к ней и заглянул в глаза. Вывел из задумчивости вопросом: — А ты, тётенька? — Что? — опешила Микаса. — Ну, — Леви не отводил требовательного пронзительного взгляда, — животных любишь? — Конечно, — улыбнулась она. — Да и как иначе, если мой муж в них души не чает. — Мм, — протянул он задумчиво, отвернулся и принялся чесать кошку за белым ушком. — Повезло твоему мужу. — Почему? — Значит ты — добрая. Ну, я так думаю. А ещё красивая. Наверное, самая красивая из всех людей, которых я видел. Но моя мама всё равно красивее тебя. Она красивее всех на свете, — рассуждал Леви серьёзно. — Вот только у неё мужа нет, хоть она и красивая, и добрая. Он обманул её и бросил, потому что она работала шлюхой. — Она сама тебе так сказала? — Нет, — мотнул он головой, — я просто это знаю. Микаса нахмурилась. Нет никаких сомнений, что Леви слышал это от какой-нибудь соседки. Люди любят посудачить о чужой жизни и она не сомневалась — люди Подземного Города не исключение. Неожиданно Леви замер, а в глазах впервые отразился испуг. — Только ты не говори это никому, хорошо? Мама расстроится... — Я ничего не скажу. Но ты тоже никому больше не говори так. Я уверена — твой отец был не таким, как о нём говорят, — она потрепала его по голове. Леви поморщился и отпрянул. Кажется, он совершенно не был в восторге от «тётеньки» с размытыми понятиями о личных границах. — Откуда тебе то знать? — буркнул Леви, приглаживая растрепавшиеся волосы, с видом хмурой грозовой тучи. — Я много чего знаю. Только это секрет, — она лукаво улыбнулась, поднесла указательный палец к губам и подмигнула ему. Недоверие сменилось любопытством. — Ты знаешь куда делся мой папаша? — округлил глаза Леви. Улыбка сошла с её лица. — Знаю. Удивление исчезло, уступив место угрюмой задумчивости. — И что же? Микаса осеклась. — Я не могу об этом говорить. — Ясно, — хмыкнул Леви, потеряв к ней всякий интерес. — Просто знай, что он не бросал твою маму. И тебя тоже... не бросал. Леви помолчал, выдохнул и ответил: — Мама тоже так говорит. — Тогда почему ты ей не веришь? — Потому что она слишком добрая, чтобы смириться с действительностью. Она просто его оправдывает. Не хочет, чтобы я думал о нём плохо. Тётя Маришка говорила, что он был обманщиком. — Маришка?.. Он странно посмотрел на неё. — А ты знаешь её? — Совсем немного, — кивнула Микаса. — Но я никогда прежде тебя здесь не видел. Как тебя зовут то? — Микаса, — она улыбнулась и протянула ему руку. — Леви. Леви пожал её со всей серьёзностью, но не улыбнулся. Он вообще не улыбался. — Значит она рассказала тебе про отца? — Нет... — он закусил губу. — То есть да, но она не хотела говорить. Но я настоял... Она расплакалась и сказала мне, что он лгун, что обманул маму, что так и не пришёл. Женщины... Чуть что — в слёзы. Ну не пришёл и не пришёл. Не велика потеря, — Леви замолчал и потупился. — А потом я больше не видел её. Это был последний наш разговор. Мама не рассказывает что с ней случилось, только отговаривается, что, мол, сейчас она, наверное, занята, но я то знаю... Она умерла. И больше никогда не придёт. Но мне не важно кем был мой папаша. Я люблю маму и она для меня важнее всех в мире. Микаса не знала что сказать. — Леви! — раздался звонкий окрик из-за ближайшей двери. Мальчишка ойкнул и поднялся. Мрачное лицо просветлело и он уже был на полпути к нужной двери, как та распахнулась и на пороге оказалась Кушель. Она всё ещё была красива, но тяжёлая жизнь оставляла на ней всё больше и больше отпечатков: волосы потускнели, запутались в собранном пучке, под глазами залегли тени усталости и тревоги, естественная бледность стала болезненной, а скулы и локти теперь выпирали острыми гранями. Но, когда она опустилась на колени и обняла Леви, то просияла очарованием материнства, даже на щеках заиграл здоровый румянец. — Ты опять мешаешь соседям? — усмехнулась она, с любовью смотря на сына. — Вовсе нет, я... Кушель не дослушала, прижала его к груди вновь и поцеловала в волосы, заметила Микасу и улыбнулась. Улыбка её была усталая и грустная, но всё же полная желания жить и бороться. — Надеюсь, Леви не слишком помешал вам, — Кушель встала, отряхнула подол грубого платья и рукой обняла сына за плечо. — Нет, что ты, — Микаса ответила ей приветливым взмахом руки и сделала пару шагов навстречу. — Он очень милый мальчик. — Я не милый, — едва слышно проворчал Леви и отвёл смущённый взгляд. — Ох! — Кушель изменилась в лице. — Это же ты? Правда... ты? Она оказалась рядом с Микасой и взяла ту за руку. — Неужели! Ты же... Микаса, верно? — Верно. — Ты её знаешь, мама? — недоумённо спросил Леви. — Знаю, ещё как знаю! Я обязана ей жизнью, — рассмеялась Кушель от переполнявшего её восторга встречи. — Да и не только жизнью, я обязана ей... — Ну что ты, ничем ты мне не обязана, — прервала её Микаса. — Пойдём к нам, расскажешь, что да как... Кушель замокла, согнулась в неожиданном приступе сухого кашля. Микаса взяла её под руку и повела в комнату. Она в мгновение ока ослабла, превратилась из цветущей молодой женщины в измождённую старицу. Микаса помогла ей опуститься на скамейку в углу у печки. Комнатка оказалась небольшая и бедная. Пол каменный, стены голые и серые. Впрочем, как и весь этот дом. Но здесь было холоднее, чем в коридоре. Микаса поняла почему — печка не топлена, оконная рама расколота. Из вещей — глиняный кувшин со сколом на горлышке, оловянная посуда, чугунная сковорода и пожелтевшая прихватка. Из мебели — деревянная кровать в углу, скамейка, пара скрипучих стульев и ветхий стол. Железный тазик и шкафчик. Ещё одна дверь, должно быть ведёт на улицу. Дом напоминал что-то вроде общежития, или казарм, в какие селят кадетов. — Как ты? — поинтересовалась Микаса, а Леви уже успел откуда-то взять кружку с водой. Кушель попыталась встать, но осела. — Всё хорошо, застудилась, наверное, голова кружиться. Сейчас посижу и пройдёт. Теперь же Леви притащил стул, поставил на него кружку и блюдце с хлебом и сыром. — Поешь, мама, ты же наверное совсем голодная, — возмутился Леви. — Спасибо, мой хороший, — она дотронулась худыми, длинными пальцами его щеки и глаза её наполнились слезами. Но лицо так и осталось сухим, она смогла сдержаться. О чем Кушель думала в этот момент? — Вы, верно, тоже голодны? — спросила Кушель прежде, чем прикоснуться к еде. — Нет-нет, я только поела, — успокоила её Микаса, хотя в желудке противно ныл. — А ты? — обратилась она к Леви. — Я уже поел, пока тебя не было. — Врёшь, уши вон как горят, — в шутку погрозила ему пальцем Кушель. — Но тебе нужнее, мама! — воскликнул Леви. — Ты и так плохо ешь! Она вручила ему большой кусок хлеба и сыра. — Пока не съешь, я ни к чему не притронусь, — строго сказала Кушель. Леви нахмурился, погрустнел, взглянул на маму, она улыбнулась ему и он ответил ей слабой, безнадёжной улыбкой. — Давай-давай, иначе я защекочу тебя! — Это нечестно! — вспыхнул Леви. — На счёт три я начну тебя щекотать. Раз. Два... — Ладно! — он запихнул в рот почти весь кусок за раз, отчего щёки его раздулись и он напоминал хомяка. Кушель рассмеялась. — Только хорошо прожёвывай. Леви промычал что-то нечленораздельное, на глаза его навернулись слёзы от натуги. Теперь за еду принялась и Кушель. Выглядела она плохо, хоть и старалась скрыть слабость. Как только Леви сел на кровать, увлечённо дожёвывая то, что не влезло в рот прежде, Кушель поникла, сгорбилась и вздохнула. Только теперь, когда Микаса внимательнее изучила Кушель, заметила, что её юбка местами была мокрой, а ладони в алых язвах. — Как ты?.. Кушель вздрогнула, будто вышла из полудрёмы. — Хорошо, — она улыбнулась. — Теперь я честная женщина, что может быть лучше? Правда... Мне очень неспокойно от того, что Леви надолго остаётся в одиночестве. У меня нет времени даже поиграть с ним. Впрочем, это пустое. Я верю, что когда-нибудь всё измениться к лучшему. Леви, принеси, пожалуйста тот мешок. Спасибо, дорогой. Она отодвинула стул с посудой в сторону и принялась капаться в мешке. Как оказалось, там были вещи. — Ты, прости за это, но мне нужно работать, — Кушель обратилась к Микасе, вынимая небольшую сумочку из-за пояса. Катушки с нитками, иголки. — Да, конечно, — отозвалась Микаса, — можно я тебе помогу? — А ты справишься?.. — Вполне. — Хорошо, я буду только рада. — Мам, и я тоже буду помогать! — Ох, Леви, тогда садись ближе к свету, иначе испортишь глаза. — Я же не буду тыкать в них иголкой, как я их испорчу? — Они перестанут видеть, если будешь их слишком напрягать в темноте. — Но мама... — Давай, садись поближе. Вот так. Леви пристроился на лавку, рядом с каганцом, с несколькими лоскутами ткани, на которых практиковался в швейном мастерстве. Кушель время от времени давала ему советы, поправляла и не забывала хвалить, когда он с гордостью выставлял заштопанный лоскут на всеобщее обозрение. Микаса улыбнулась, он был слишком мал, чтобы выполнять настоящую работу, но Кушель всё равно не отвергала его желание помочь, умело направляла в нужное русло. Теперь было ясно откуда Леви умеет столько того, что мужчинам, обычно, не свойственно. Микаса взяла рубашку, рукав её был зверски оторван и держался только на нескольких нитях, принялась зашивать. Не сказать, что она большая поклонницей кройки и шитья, но время от времени приходилось штопать одежду. А вот вышивать Микаса любила. Правда, всякий раз как брала пяльцы, сердце больно кололо, воспоминания о родителях сжимали и проворачивали внутренности. Их уже давно нет на свете... Но, вопреки расхожему мнению — время не лечит. — Так, значит, ты швея? — спросила Микаса. — Ох, нет, — ответила Кушель, не отвлекаясь от работы. — Я прачка, но иногда ещё и чиню вещи перед стиркой, за это немножко доплачивают. Швеёй я не могу стать, меня не примут в цех, всем известен мой жёлтый билет. — Не справедливо, — сказала Микаса хмурясь. Кушель пожала плечами. — Все мы расплачиваемся за свои ошибки. Микаса хотела возразить, но промолчала. Со своим уставом в чужой монастырь ей лезть явно не следовало. — Мам, расскажи что-нибудь. — И что же ты хочешь услышать? — Что-нибудь интересное. — Давай я лучше спою, хорошо? — Угу. Тусклый огонёк одинокого каганца отгонял мрак, освещал мрачную комнату тёплым светом. Где-то хлопнула дверь, откуда-то послышались приглушённые голоса, что-то постучало в окно и тут же исчезло. Холодный, маленький мирок в миг стал радушным и большим, когда Кушель начала петь. Пела она колыбельную, отложила работу и мягко покачивалась, убаюкивая удобно устроившегося на её коленях Леви.

«И сон заберет тревогу ненастную,

Накроет тебя мягко, бережно, ласково

Там будет и леса прохлада и горы,

И небо со звездами шепчет: в дорогу!

Я буду баюкать тебя на руках,

Ты сможешь по небу летать в своих снах.

Накрою тебя одеялом худым,

Откроешь глаза и увидешь весь мир...»

Микаса перестала шить, взглянула на мать с ребёнком и замерла. В неверном освещении слабого огня Кушель обнимала сына. Она улыбалась и продолжала петь, она не изменилась с их последней встречи, она так и осталась ангелом, которому нет равных на земле. И на небе, скорее всего, тоже. Когда песня стихла и последняя нота осталась звучать только в голове, Микаса поймала себя на том, что не прекращала наблюдать за ними ни на мгновение. Теперь же она опустила голову, вперившись взглядом в порванную рубашку. Нет, она не плакала. Просто странное чувство тоски сжимало ей грудь. Кушель бережно подняла Леви на руки — он уже крепко спал — и положила на единственную постель. Укрыла шерстяным, но страшно прохудившимся одеялом, поцеловала в щёку. Она вернулась на место и Микаса увидела светлые дорожки от слёз на пыльных щеках. Кушель прикрыла рот ладонью и хриплый кашель вновь содрогнул её тонкое, будто бы кукольное тело. Микаса сжала губы, потёрла глаза и вернулась к работе. Стежок за стежком и она отложила рубашку, взяла юбку. Кушель расправила заштопанную Микасой рубашку. Провела пальцем по новому шву. — Ты такая молодец, — воскликнула она шёпотом и повернулась, её глаза лихорадочно блестели. — Как же хорошо у тебя вышло! Микаса могла поблагодарить за похвалу только слабым кивком, в горле стоял ком. Кушель положила рубашку на колени, выдохнула, улыбнулась, мечтательным взглядом следила за спящим Леви. — Когда-нибудь он точно увидит солнце. И звёзды. И бескрайнее небо. Почувствует ветер, траву под ногами и холодный снег. Может быть, даже море. — Да, обязательно увидит, — прошептала Микаса. Кушель прикрыла глаза, лицо её просветлело. Через несколько мгновений она вздрогнула, встрепенулась и принялась зашивать очередную вещь. — Где Маришка? — вопрос почти невольно слетел с губ. — Она... я не знаю наверняка. Уже как год от неё нет вестей. Раньше, она часто навещала нас, помогала деньгами, едой, я всё удивлялась откуда у неё столько... Было легче, но теперь... Теперь у меня нет времени даже заглянуть к ней. Как же бы я хотела, чтобы у неё всё было хорошо. — Кушель сжала ткань юбки и обронила слёзы на ткань, прикрыла дрожащей рукой лицо и опустила голову. Микаса отложила работу, обняла Кушель за плечи. Она ответила на объятья, уткнулась ей в шею и тихо заплакала. Микаса гладила её по спине, чувствовала жар, у Кушель температура — в этом нет сомнений. Микаса отстранилась, Кушель промокнула лицо подолом. — Иди спать, — сказала Микаса. — Но ещё столько работы... — Я закончу сама, ступай. — Правда? Микаса поцеловала её в висок и отпустила. Кушель была настолько слаба, что лишь измученный хриплый вздох вырвался из её груди. Она легла, обняла Леви и тотчас уснула. Глаза слипались, но Микаса твёрдо решила не спать этой ночью. Если она уснёт, то наверняка проснётся уже не здесь, а это её совершенно не устраивало. Она хотела ещё немного побыть с ними, помочь. Хотя, казалось бы, чем в действительности она может им помочь?.. В работе время прошло незаметно, Микаса только изредка отвлекалась и тёрла покрасневшие от напряжения и усталости глаза. Она хотела бы увидеть как брезжит рассвет за окном, как осколки солнечного света рассыпаться по стенам. Именно так, как было в её недавнем кошмаре. Но под утро лишь осточертевший искусственный свет фонарей усилился и теперь сочился сквозь задёрнутое тонкой тканью единственное окно. Когда она закончила и аккуратно сложила вещи в мешок, то вышла из комнаты, направилась к себе. Осторожно открыла дверь и вошла. Её комната была в разы уютнее, на стене, у которой стояла кровать, даже весело толстое полотно, закрывая серый холодный камень. Микаса собиралась сходить на рынок за продуктами для Кушель и Леви, однако покопавшись в кармане нашла лишь пару мелких монет, да оно и понятно, последние два дня она только и делала что растачала и без того скудный капитал. Микаса закусила губу и принялась осматривать шкафчики и тумбочки. Ничего ценного, что можно было бы обменять или продать. Она выругалась, но делать нечего — вернулась, захватив с собой хорошее плотное шерстяное одеяло, которым накрыла Кушель и Леви, а заодно и кошку, успевшую проскользнуть в дверной проём и улечься между ними. Она села на лавочку, подобрав подол платья, тяжело вздохнула и стукнулась затылком о стену, плотно закрыв глаза. У неё не осталось сил думать, а тем более переживать. Микаса успокоилась, позволила себе отдохнуть впервые, казалось, за целую вечность. Неожиданно она почувствовала движение и колени ей накрыл плед. — Холодно, — сказал маленький Леви, хмурясь. Похоже то, что она приняла за подушку оказалось свёрнутым пледом, которым маленький рыцарь и решил её укрыть. Леви успел выскользнуть из объятий матери и подойти, пока Микаса прибывала в задумчивости. Она улыбнулась, кутаясь получше. — Благодарю. Леви кивнул и прыжком забрался на лавку. — Ты что совсем не спала? Микаса покачала головой. Он хмыкнул. — И зачем тебе это? — Что? — Ну, помощь. Зачем ты помогаешь маме? Что тебе от нас нужно? Микаса устало усмехнулась. — Ничего. Мне ничего не нужно. Леви промолчал, забрался с ногами на лавку и упёрся подбородком в колени. Неожиданно нос ей защекотал молочный запах каши, Микаса шумно потянула носом, как будто могла утолить голод запахом и тут же скривилась от звуков в животе. Спустя пару минут Леви вскочил и тихо шмыгнул за дверь. Микаса не успела даже сообразить, куда делся Леви, когда он вновь оказался в комнате, но уже с тремя дымящими мисками на доске. От него исходило тепло очага. Леви поставил еду на стул, потому что до стола он бы просто не дотянулся. Микаса удивилась. Первая её мысль была: «Украл, что ли?». Но позже узнала в чём дело. Оказывается и Подземный Город не без добрых людей. Женщина преклонного возраста, по имени мадам Лилия иногда подкармливала Леви. Она — бывшая проститутка, теперь зарабатывавшая на жизнь тем, что за плату воспитывала детей проституток, собрав у себя в уголку таких порядочное количество. Леви иногда играл с ними, но чаще предпочитал одиночество. Мадам Лилия знала о бедственном положении их семьи, поэтому даже её зачерствевшее с годами сердце смягчалось при виде худого, крохотного не по годам мальчишки. Каша оказалась сытной и наваристой, даже было слышно сливочное масло. Микасу смутило только то, как Кушель вяло ковыряет в тарелке ложкой. Она утверждала, что совсем не хочет есть, и просила Леви оставить её порцию на потом, но тот был непреклонен, да и Микасе это не нравилось. Общими усилиями им удалось уговорить её доесть. Лоб Кушель пылал, а глаза слезились. Она заболела, что, впрочем, было ясно ещё со вчера. Работать прачкой, особенно в Подземном Городе — чревато. В сырости прекрасно размножаются бактерии. Одежда неизбежно намокает. Постоянный холод, вперемешку с едкими отбеливающими веществами, горячим паром, от которого страдают лёгкие и глаза — неизменные спутники этой профессии. — Мой милый, — она опустилась на корточки и обняла Леви, поцеловала его в щёку и отстранилась. — Будь послушным, хорошо? Леви кивнул и чмокнул маму в ответ. Кушель тихо рассмеялась, пригладила его волосы, заглянула в глаза и нежно улыбнулась. — Спасибо тебе, — прошептала Кушель, обращаясь к Микасе. Микаса кивнула ей в ответ, но улыбка дрогнула, стоило Кушель отвернуться. «Как это всё несправедливо!» — твердил внутренний голос. Микаса заправила постель, после чего опустилась на неё и поёжилась от холода. Взглянула на тёмную, мёртвую печку. Растопить бы. Леви сел рядом. Микасе вспомнился тёплый, уютный дом четы Аккерман, вежливый отец семейства, звонкий смех Кушель и милое смущение Кенни, а ещё добрый взгляд почти прозрачных глаз дедушки. Неожиданно даже для самой себя она поднялась и застыла. Ей пришла мысль. Микаса улыбнулась. — Хочешь прогуляться? — обратилась она к Леви. Он нахмурился. — Куда? — Сначала на рынок. — А потом? — Увидишь. Фонари разгорались всё ярче, но этот свет не бодрил и не давал сил, скорее даже наоборот — утомлял. Жжение глаз не прекратилось, а только усугублялось, но от ходьбы сонливость прошла. Она взяла Леви за руку. — Эй, я не маленький, — хмыкнул он. — Конечно, — согласилась с ним Микаса, — просто мне так будет спокойнее. Леви рассудил, что это справедливое оправдание и вырываться не стал. Сжал её руку в ответ. Ладошка его была тёплая и нежная. Улица была почти пуста, только изредка кто-то обгонял их или маячил вдалеке размытой тенью. Они миновали узкий арочный свод и тут же вышли на развилку. На удивление Микаса вспомнила это место и дорогу, по которой следует идти. — Когда устанешь — скажи, я возьму тебя на руки. — Вот ещё чего придумала, — возмутился он. Микаса еле удержалась от смеха. Совсем ребёнок, но уже такой упрямый и гордый. Некоторое время шли молча. Микаса старалась идти медленнее, потому что Леви уже начал отставать и больше нависать на руку. — А там, наверху, правда существует это... ну, солнце? — спросил он неожиданно, запрокидывая голову, вглядываясь в каменные своды пещеры. — Правда, — улыбнулась Микаса. Леви поймал её улыбку и серьёзность сменилась любопытством, лицо его стало мягче и теперь больше напоминало детское, стало мечтательным. — И какое оно? — Яркое, тёплое. По утрам оно красит небо в оранжевый, а вечерами в красный. Иногда прячется за облаками и тогда становиться прохладно. А когда идёт дождь и светит солнце, то можно увидеть радугу. — Радугу? Что это? — Это... — Микаса запнулась, как объяснить это лучше: научно или абстрактно? — Хотя не важно, — буркнул Леви, вновь уставившись на дорогу. — Если я никогда её не увижу, то нет смысла знать какая она, а если увижу, то зачем портить впечатление? Микаса не нашлась с ответом. — А я знал, что ты не местная, — Леви заглянул ей в лицо. — С поверхности, да? Как здесь оказалась? — Долгая история. Повисло молчание. Прошли ещё один проулок, вдалеке показалась площадь. Зашумела толпа, зазвенел колокол, пахнуло свежим хлебом, квашеной капустой и прогорклым маслом. — Знаешь, — задумчиво протянул Леви, — а ты мне нравишься. Несмотря на это утверждение брови его всё ещё хмуро сходились на переносице. — Правда? — Ага. — И чем же? — Ты хорошая. — Надеюсь, что так. Она поймала себя на ощущении, что разговаривает не с ребёнком, а со взрослым человеком. Видимо, Леви всегда был взрослым. Микаса печально улыбнулась этой мысли и крепче сжала его ладошку. На ум пришли дети Подземного Города, которых забрали в приют на поверхности по приказу Хистории. Они не улыбались. Все дети Подземного Города по сути маленькие взрослые. Площадь была заполнена людьми, лотками и магазинчиками. Микаса обернулась, почувствовав на себе взгляд. Из-за широкого мужского плеча выглядывала малышка с большими зелёными глазами. Микаса не смогла ничего с собой поделать и широко улыбнулась красавице. Из-под чепчика выбивались медные локоны. Леви потянул застывшую на месте Микасу вперёд, но тоже остановился, заворожённый звонким смехом девочки. Та разжала маленькие пальчики и протянула ручку, как будто хотела коснуться их. — Иза, что такое? — раздался мягкий, но строгий голос отца. — Я же тебе говорил. Мужчина развернулся, отнял девочку от плеча, приставил указательный палец к губам и сказал: «Тс-с-с». Девочка хлопнула длинными ресничками и совсем забыла про незнакомых ей людей, которых она ни с того, ни с сего решила поприветствовать. Микаса перевела взгляд с малышки на Леви, он до сих пор удивлённо наблюдал за девочкой. Она наклонилась и шепнула: — Пойдём. Леви ответил слабым кивком. Спустя несколько шагом, Микаса обернулась. Девочка улыбалась, махая им вслед. Не составило труда найти человека, который купит неплохой раскладной нож. Карман заметно потяжелел от вырученных монет. Микаса купила соль, капусту и направилась к пекарне. На ржавом шесте, закреплённом над входом, висела деревянная табличка, окованная по краям и с рисунком пирога, объятого языками пламени. Художнику можно было поаплодировать, выглядел пирог аппетитно, особенно вкупе с чудесными сдобными запахами, доносящимися изнутри. Микаса разорилась на три батона со сливочным маслом и чесноком, если у Леви с возрастом не поменялись вкусы, то ему должно понравиться. Отойдя подальше от галдящей толпы и завернув в проулок, Микаса усадила активно протестующего Леви на ящик и села рядом. Развернула бумажную обёртку. Аромат чеснока и свежей булки приятно защекотал нос. Она отломила половину себе, а вторую, что осталась с одного конца в бумаге, протянула Леви. Сначала с опасной, но после первого укуса, Леви принялся за еду увлечённо, с серьёзным намереньем прикончить батон за пару мгновений. Выпечка оправдала ожидания, живот Микасы отозвался благодарной тяжестью и теплом. Но блаженство почти сразу сменилось спазмом. Она согнулась, только и успела, что забежать за угол, как съеденное тут же изверглось на брусчатку. Желудок отозвался тупой протяжной болью, возвещая о том, что больше ничего не осталось внутри. Она прикрыла рот ладонью, утёрлась, облокотилась о стену, прикрыла глаза. Когда ей стало легче и кислый едкий привкус во рту начал слабеть, Микаса вернулась на место. Леви следил за ней взглядом, продолжая невозмутимо живать. Микаса мысленно выругалась — пустая трата денег! Впрочем, есть ей всё равно больше не хотелось. Она решила отвлечься. — Как тебе? — Вкуфно, — ответил Леви. Микаса легонько коснулась его макушки и погладила, он, кажется, этого вовсе не заметил. Совсем не как в первый раз. Похоже теперь, он не был против. — Куфа тепефь? — взглянул он на Микасу. — Мне нужно ещё кое-куда зайти, а после вернёмся домой. Леви кивнул и поморщился, видимо, проглотил слишком большой кусок. Вот и бакалея. Теперь нужен дом без окон. Дальше, дальше. — Я здесь никогда не бывал, — задумчиво проговорил Леви. Старый квартал, огни фонарей здесь более тусклые, а свет более тёплый. В ямах щербатой облицовки скопилась грязная вода и мусор. На улицах пусто, это одновременно успокаивало и тревожило. Чёрная маленькая тень шмыгнула в проулок. Леви не боялся, не остановился, не замедлился, просто следовал за Микасой. Он так и не позволил взять его на руки, хоть Микаса и видела, что усталость уже давала о себе знать. Знакомая, но уже покосившаяся, обшарпанная дверь со ржавыми петлями. Сердце больно защемило. Когда-то здесь было по-другому. Для Микасы прошла лишь пара дней, но на самом деле — годы, которые ощущались веками. Она постучала. Реакции не последовало и Микаса потянулась к ручке, толкнула дверь, но она оказалась закрытой. Возможно, здесь больше никто не живёт? Но эти мысли опровергли звуки шагов. Щёлкнула задвижка и дверь отварилась. — Убирайтесь к ч... — парень, что отворил дверь, осёкся, увидев Микасу. Светловолосый, высокий, с жёсткими чертами лица, оспинами на щеках и тёмными кругами от усталости. Она бы никогда не узнала в нём того маленького скромного мальчишку, которого повстречала у бакалеи, если бы не раздавшийся из глубины дома хриплый голос. — Миша, кто там? Он отвернулся, раскрыл рот для ответа и вновь закрыл, взглянул на Микасу, потом на Леви, что следил за движением каждого мускула на лице Миши с суровым, совсем не детским выражением. — Кто вы такие? — спросил Миша, окинув её холодным как родниковый ключ взглядом. Только Микаса хотела ответить, как голос вновь раздался откуда-то из глубины. — Кто пришёл? — прозвучало слабо, с надеждой. Она прошла в дом без приглашения. Миша безмолвно отпрянул, стоило ей приблизиться. Дом оказался ужасно пустым, в нём жила смерть и отчаяние. Всё стало тусклым, обшарпанным и каким-то серым. Микаса всё ещё держала Леви за руку, он молча осматривался, позволял ей дёргать его то в одну сторону, то в другую — из-за переполнивших её чувств Микаса не понимала куда идти, оттого металась по комнате. Тут её остановила тяжёлая тёплая ладонь, упавшая на плечо. Она повернулась. Миша отвёл взгляд и жестом указал ей в дальний угол, из-за ширмы выглядывало изножье кровати и часть окна. Она прошла вперёд, ладонь её вспотела, но Микаса не выпускала детской ручки. На кровати лежал Дедушка. Он почти не изменился, лишь морщины, кажется, стали глубже и умножились, да глаза совсем выбелили годы и печали. На широком деревянном подоконнике догорала восковая свеча. Пахло медово-сладким чадом. Пламя извивалось, мигало, грозя потухнуть в любой момент. Микаса опустилась на стул у изголовья. Дедушка повернул голову, взглянул на Микасу и улыбнулся. Леви стоял рядом с ней и вглядывался в лицо старика, безрезультатно пытаясь понять зачем Микаса его сюда привела. Он дёрнул замершую Микасу за рукав. Она спохватилась и усадила его на колени, обняла, уткнувшись носом в его макушку, вдохнула, подавляя подступающие слёзы. Миша стоял неподалёку, наблюдая за ними, возможно, он принял Микасу за Кушель и поэтому не стал мешать её пребыванию здесь. — Миша, завари, пожалуйста, чаю, — сказал дедушка и поднялся на локтях. Миша хотел было ему помочь, но тот запретил, сурово сдвинув брови. Когда они остались одни, дедушка сцепил руки на коленях. — Здравствуй, — улыбнулся Дедушка, Микаса приветливо кивнула, говорить она не могла — боялась голос дрогнет. — Это твой... — Леви задумался, — дед? Микаса качнула головой. Она хотела бы ответить, но Дедушка её опередил. — Какой хороший мальчишка. Как тебя зовут? Микасе не нужно было много времени, чтобы понять — Дедушка не хочет, чтобы Леви знал правду. Аккерман... Кушель ведь не дала ему фамилию. Он не должен был ни ассоциировать себя, ни знать, что принадлежит к гонимому и презираемому всеми роду. Да, так будет лучше. — Леви, — буркнул тот. — А тебя? Дедушка рассмеялся. — Зови меня Дедом. Из кухни донёсся грохот. Микаса встала, усадив на своё место Леви. Тот принялся активно махать ногами. — Пойду помогу Мише, — улыбнулась она. Дедушка кивнул. — Хочешь расскажу тебе историю? — Какую? — с какой-то удивлённой настороженностью спросил Леви. — Могу о великанах, что живут за Стеной, или о кораблях, бороздящих моря. О том, как великий Ворон создал мир. Или... Микаса улыбнулась, видя как загораются неподдельным интересом светлые детские глаза, и вышла из-за ширмы. Миша вытирал пол у гарнитура, видимо, что-то пролилось. Она заметила чайник, стоявший на шкафчике, подняла его — пустой. Набрала воды и поставила на раскалённую плиту печи. Миша ополоснул тряпку, выжал, повесил сушиться и вытер запястьем лоб. Плюхнулся на стул, отчего тот жалобно скрипнул. Микаса стояла, опираясь о стол спиной и наблюдала за ним. Он не поднимал головы, рассматривая собственные покрасневшие от холодной воды руки. Микаса поняла, что он не узнал её. Она была рада видеть его живым. — Ты ведь меня не помнишь?.. — улыбнулась Микаса. Чайник начал гудеть, скоро закипит. Миша всё-таки ответил на её взгляд. — Нет, а ты разве не внучка Деда? На мгновение он замер, лучше вглядываясь в неё, в глазах мелькнула едва заметная искра понимания, но потом сразу же потухла. — Я её... подруга, — нашлась с ответом Микаса. — А мальчишка? — Её сын. Миша сомкнул губы, заглянул куда-то в пустоту перед собой и встал, чтобы отставить кипящий и фыркающий чайник. Тишину между ними прерывал звонкий, доносившийся из глубины дома голос Леви. Ему понравились Дедушкины сказки — просто не могло быть иначе. Она задумчиво улыбнулась, но тут же осеклась, заметив серьёзный профиль. Миша наливал воду в заварник. — Как Феликс? — спросила Микаса. Он помедлил, настороженно покосился на Микасу, но всё же ответил. — Хорошо. Думаю, лучше, чем мы с Дедушкой, — он невесело усмехнулся. Микаса вскинула брови. — Вы больше не общаетесь? — Нет, почему, иногда... — он скрестил руки на груди и тяжело вздохнул. — Я помню он хотел стать полицейским. Миша улыбнулся. — В это будет трудно поверить, но, похоже он и правда им станет. — Да? — удивилась Микаса. — Наверное, — пожал плечами Миша, — всё к этому идёт. Он сейчас, насколько я знаю, учиться в кадетке. Правда, что это такое я себе плохо представляю. «Зато я — хорошо». — Значит, мы и правда были с тобой знакомы, раз ты знаешь про его мечту. Хотя с другой стороны — он кричал об этом на право и на лево при любом удобном случае, — с его губ не сходила грустная усмешка. Микаса хохотнула, она сразу поняла, что Феликс такой же, каким был Эрен, поэтому она знала, что для него нет ничего невозможного. Миша разлил чай по кружкам. Ароматный, чёрный, терпкий, такой, какой любит Леви. — Расскажи мне, как же так вышло, что он оказался на поверхности? Микаса села за стол и сдула пар с тёмной глади. Она больше любила зелёный, но чёрный крепко сцепился в её памяти с любимым. Ей стало лучше. Намного лучше. Миша сел напротив. — Однажды он познакомился с одним полицейским. Точнее как... познакомился... скорее пытался его обокрасть. Правда, Феликса можно простить, ведь на том полицейском не было формы — мужик как мужик. Казалось бы, всё пропало. Но нет. Поговорил с ним, накормил. Ну Феликс ему всё и выложил, а тот и задумался. Отвёл его тут же к одному торговцу, тот его на работу взял, ящики разгружать, да сторожить. — А ты? — Я был не с ним тогда, с сестрой. Она тяжело заболела и... — он осёкся, потупил взгляд. — Мне жаль, — шепнула Микаса. — Она не умерла, нет, — лицо его перекосило от боли, — не от болезни. Микаса смотрела на него непонимающе, с вопросом. — Ладно, — он запустил руку в волосы, на мгновение прикрыл глаза, вздохнул и продолжил. — Так вот. Феликс честно выполнял работу, ему, на удивление, даже платили. Кто бы мог подумать, что в этой яме можно заработать, если ты не воруешь, не торгуешь кайросом или собственной... Впрочем, не важно. Я не сильно вдавался в подробности, тогда мне было не до этого. Скажу просто: полицейский уладил дела с документами и забрал Феликса на поверхность. Когда я решил подкопать под этого легавого, то выяснил интересную деталь. Он потерял сына. Наверное, поэтому и решил взять сиротку, — Миша скривился. — Возможно, он... — Да-да, добрый и благородный, я уже это слышал. Слабо вериться, однако Феликс говорит, что у него всё хорошо и даже высылает мне деньги. Поэтому, вполне может быть, что весь этот акт доброй воли не закончиться ещё одними похоронами. Микаса грела руки о кружку, задумалась. — А как ты? Миша дёрнул плечами, будто отгоняя назойливую муху. — Я? Прекрасно. Микаса сжала губы, из-под нахмуренных бровей сверля его взглядом. Миша вздохнул. — Дедушка скоро... В общем, я рад, что перед этим он увидел внука. Спасибо, что привела его. — Ты теперь с ним живёшь? — Да, так легче за ним присматривать. Когда... всё кончится, я уйду. — Куда? Ответом ей было немое пожатие плечами. — А где Кенни? — Не знаю, он уже несколько лет здесь не появлялся, поэтому полицейские опять потеряли страх и время от времени околачиваются возле дома. — Ты меня из-за этого к чёрту послал? — улыбнулась Микаса. — Да, — он потёр затылок. — По правде говоря, никто кроме легавых здесь и не ошивается, вот я и решил, что опять им что-то нужно. — А где может быть Кенни? — Не знаю. Ходят слухи, что он выбрался на поверхность, как по мне, так нарвался на рыбу покрупнее и лежит где-нибудь в канаве. Повисло молчание. Микаса повернулась к гарнитуру. — Я совсем забыла, нужно же чай отнести. — Да, думаю уже пора. Я ждал пока он немного остынет. Так уж вышло, что ни дети, ни старики кипяток не любят. — Дед, врёшь ты всё! — неожиданно весёлый голос. — Не могут из следов какой-то воророны родиться мыши. — А откуда ты знаешь? — улыбнулся Дедушка доброй, лучистой улыбкой. — Потому что не могут и всё тут. Кто это вообще такой — воророн? — Ох, ворон. Ворон — птица сильная, мудрая, гордая. — Птица? — переспросил Леви. — И как выглядит эта... птица? — Хватит Дедушку вопросами мучить, — в шутку пожурила его Микаса и вручила кружку с тёплым чаем. Дедушка закашлялся, хрипло, болезненно. Миша сел на кровать, погладил его по спине и помог отпить из кружки. Леви тоже попробовал чай. Обернулся к Микасе. — Вкусно, — заключил он серьёзно, — я раньше никогда такого не пробовал! Микаса улыбнулась и пригладила его вздыбившиеся, словно перья у воронёнка, волосы. — Так чем, чем закончилось то, Дед? — спросил Леви. — Закончилось...Ох, я и не помню на чём остановился, — он показательно погладил бороду, терзаясь серьёзными думами. — На том, что... Леви умолк, его прервал звон колокола. Глаза его в мгновение округлились, словно он увидел приведение. Мальчишка вскочил со стула, взглянул на Микасу. — Пора домой! — испуганно воскликнул Леви. — И правда... Спасибо вам, — повернулась она к Дедушке, после кивнула Мише. — Сейчас, — сказал Леви и выпил чай в несколько больших глотков, Микаса даже испугалась, как бы он не подавился. Он отнял кружку от лица, блаженно выдохнул и — чудо! — улыбнулся. — Теперь — пойдём, быстрее! — Давай руку. — Пока, Дед. Я к тебе ещё приду. Когда-нибудь. Обязательно, когда-нибудь приду. Только не забудь, чем сказка кончилась!